Как зовут Звезду?

Армин, Жан и Микаса добрались до острова за три дня: сначала доплыли до дружественной Хидзуру, а из неё секретным рейсом отправились на Парадиз. Там они пересели с корабля на поезд и проехали до окрестностей Сигансины, где их ожидал экипаж в сопровождении полицейских и капитана Леви.       В штаб Разведкорпуса прибыли ранним утром, до общего подъёма, но ребята и командор так или иначе встретили их с распростёртыми объятиями. Если Ханджи, как у неё это было заведено, в принципе не ложилась спать, то Саша и Конни не упустили возможности посетовать на короткий сон — чем только не жертвовали ради «дорогих товарищей»!       — Ну, как вы тут с Сашей? Держитесь ещё, не рехнулись? — Жан по-приятельски похлопал Конни по плечу. Сантименты — долой, но он в самом деле соскучился по этому несносному шутливому парню.       — Мы-то, брат, что? Как всегда всё, а то сам не знаешь. Слушай, это самое, спросить у тебя хотел…       — А?       — Ты ж с ней вроде как завязал уже, да?..       — Ч… чего? С чем? Или с кем? С… Микасой? — прошептал он и подошёл ближе к Конни: Микаса стояла неподалёку…       — Нет, не с ней. С этой своей… Линдой.       Жан на секунду предположил, что речь идёт о Марлин, и едва не произнёс её имя. Конни точно не знал никакой Марлин и знать ему было запрещено в той же степени, что и Жану контактировать с обездоленными, изнасилованными марлийками.       — С Линдой? Давно уже завязал. А она тут при чём?       — Вот она с тобой, кажись, всё никак не завяжет! Сто раз подходила и расспрашивала, когда ты вернёшься… Вчера спросила, во сколько ты приедешь. В общем, ну, как сказать-то… Задрала она меня уже, во! Скажи ей, чтоб отвалила, что ли…       — Так может она повод искала, чтоб к тебе подойти. Может, ей был нужен ты, а я не я, но ты как обычно не допёр?       — Я? Ну да, ну-ну, — загоготал Конни, как вдруг лицо его искривилось, будто он в чём-то провинился, и его поймали с поличным. Он суетливо посмотрел Жану за спину. — Вспомнишь солнце — вот и лучик.       Жан обернулся — розовощёкая Линда ослепила его лучезарной улыбкой. Не успел он опомниться, как она, вильнув золотистым хвостиком на макушке, любовно прижалась к нему. Не стерпела… Армин недвусмысленно покачал головой, Микаса — разинула рот, а Ханджи прокашлялась. Жан пытался мягко отстранить от себя Линду, но чем смелее он её отталкивал, тем сильнее она сопротивлялась. Не растеряв совесть с концами, Линда отпрянула сама и стыдливо заозиралась.       — Извини. — Она захохотала так, словно ей рассказали уморительный анекдот. — Извините…       — Всё в порядке, — заверила Ханджи. — Мы… пойдём, Жан. Заноси вещи и сразу же поднимайся к нам.       — Командор, если я вдруг помешала…       — Ничего страшного! Но Жану лучше не задерживаться.       — Задерживаться нельзя, — отрезал капитан Леви. — У тебя пять минут.       — Я не… — Жан побеждённо вздохнул. — Спасибо, командор. Не заставлю вас долго ждать.       Он не планировал оставаться с Линдой наедине и уж тем более опаздывать, но за него всё решили. Армин глухо усмехнулся и, прежде чем зайти за угол, вновь замотал головой — ни дня без арлертовских нравоучений!       — И тебе привет, Линда, — выдавил из себя Жан. — Я тоже рад тебя видеть.       — О, да неужели? По тебе и не скажешь. Умеешь ты встречать старых друзе-е-ей…       — Перестань. Ты же знаешь, что меня бесит, когда…       — Мне кажется или она тебя приревновала? Так посмотрела!       — Чего? Микаса? — тихо спросил он, как если бы Микаса до сих пор была рядом. Говорить о ней полушёпотом — привычка. — Правда?       — Да не знаю я! Было интересно, как ты отреагируешь — вот и всё. — Она блеснула прищуренными зеленоватыми глазами, в шаловливой надменности сморщила губы. — Сохнешь ты по ней или нет… О чём это я, ответ очевиден! Вдруг вы с ней немножко, м-м… сблизились в Марли? Прям-таки представляю себе эту картину: ты, Микаса… и Армин!       — Прекрати. Тебе одной смешно, если ты не заметила.       В любой другой день он похихикал бы над её безобидными издёвками… но не сейчас, не после изматывающей поездки и не менее утомительных двух месяцев, проведённых в Либерио.       — Ладно, я поняла, больше не буду. Ты устал, тебя лучше не трогать. Но, к твоему сведению, мне показалось, что она и правда тебя немного приревновала. Ей было не всё равно! Ну, как мне показалось. А для неё это уже хоть что-то! А если серьёзно, Жан… Я правда, правда рада тебя видеть.       Линда довольно зажмурилась и закатала рукав шинели; привстала на цыпочках, опустилась, опять привстала… Так она делала, когда нервничала и была в предвкушении какого-нибудь приключения, в особенности непристойного характера.       — Взаимно. А я, кстати, приехал не с пустыми руками.       — Ого! Это то, о чём я думаю?       — Не знаю, о чём ты думаешь. Потом проверишь свои догадки. Сама слышала — мне надо идти. Иначе с меня кожу сдерут заживо…       — Подожди, а когда мы с тобой снова увидимся? Да, мне интересно посмотреть, что ты с собой привёз, но на тебя посмотреть ещё интереснее. Просто побыть с тобой, в смысле.       — А Дерек в курсе, что ты меня рассматривать собралась? Он не против?       — Дерек? — Она озлобленно осклабилась. — Эта двуличная мразь? На хер Дерека! Он…       — Понял, потом расскажешь. Завтра утром у нас совещание с главнокомандующим в Митрасе, сегодня к обеду выезжаем. Оттуда я поеду к матери на пару дней. Дождёшься?       — Ты единственный мужчина, которого я готова ждать, так что не испытывай моё терпение.       Послушать со стороны — вульгарный, бестактный разговор любовников: иначе они общаться друг с другом не умели, да и переучиваться не спешили. Странная была у них дружба: с щепоткой нежности и перчинкой пикантности, с солёным привкусом и сладким послевкусием — эликсир из гаснущей страсти и разгорающегося чувства привязанности. Поймут не все. Конни, например, не понимал.       — Такая девушка, Жан… — ворчал он. — Ты с такой не играй.       — А я и не играю. Если нравится, так и скажи — поближе тебя с ней познакомлю. Хотя… ты не в её вкусе.       — Потому что я лысый?       — Потому что она любит мудаков.       — А ты с каких это пор в мудаки заделался?       — Так я ушёл от неё потому, что не мудак.       — Д-да не надо меня с ней знакомить! Буду я ещё шашни с твоей бабой крутить. Я вообще не об этом! Я о том, что, ну… разошлись вы. А зачем? Вот что это такое? Раз всё равно общаетесь… и не спите. Или спите? Да если б за мной такая бегала, я бы…       — Значит, всё-таки нравится?       — Да чтоб тебя, нет!       Жан сделал вид, что поверил ему. Лучше бы этот союз двух ветреностей не состоялся — не потому, что Жан ревновал «свою бабу», которая давно была не его, к товарищу, а потому, что товарища этого было жаль. Линда разбивала сердца хорошим парням так же часто, как и плохие — ей, а выбирала она для чего-то серьёзного только плохих. Жан случайно затесался в её послужном списке из военных разных должностей и подразделений, так она ещё и вывела его имя жирным шрифтом, чтобы, перечитывая списочек, в первую очередь натыкаться на него.       Линда всегда твердила, что он и есть тот самый единственный и неповторимый «хороший»… Отныне Жан в этом сомневался: с Марлин он поступал подло, эгоистично и жестоко — явно не по-хорошему. Он подарил ей надежду, осознавая, что однажды снова отнимет её, втопчет в грязь… Однако неужели было бы правильно, если бы он бросил Марлин в беде?       В мире был лишь один человек, который мог помочь ему разрешить эту дилемму.

***

Мама за два месяца нисколько не изменилась — она поприветствовала Жана мокрыми поцелуями и удушающими объятиями. Вроде низенькой, по сравнению с ним, была, а стискивала так, что не вырвешься. Он больше не возмущался: именно этого ему не хватало на чужбине — матери и её чрезмерной, неусыпной заботы. Страшно представить, каково было Марлин. Она не виделась с матерью и сестрой целый год, и…       Он чересчур много думал о Марлин. Он находил её повсюду: в тёплой постели, в материнском доме и материнском обеде. Мама знала, в какой день он приедет, и накрыла пышный стол: запечённая куриная грудка, подрумяненный яблочный пирог, овощное рагу… Контрольный выстрел.       — Ну как? Вкусно?       Матушка сидела напротив него и, подпирая кулаком щёку, с умилением наблюдала, как Жанчик уминает рагу, закусывая его хлебом и запивая брусничным соком.       — Конечно, я же уже сказал.       Вкусно — и не поспоришь, разве что аппетита как не бывало. Приходилось притворяться голодным волком, чтобы, упаси Богиня, не обидеть мать, особо чувствительную в отношении собственной еды. Жан не привык выражать признательность буквально, но мама, которая и без того редко слышала слова благодарности, нуждалась в этом.       — Да вкусно, мам, вкусно! Не переживай ты так, у тебя по-другому и не может быть.       — Если вкусно, то почему так странно ешь? Заставляешь себя?       — Да нет, наоборот же! Добавку скоро попрошу. Не обращай внимания, я просто очень устал.       — Ладненько. — Она принялась разглаживать складки льняной скатерти, точно играя сама с собой в крестики-нолики. — Ты уж расскажи матери хоть чего-нибудь, а то молчишь всё, молчишь… Два месяца тебя не видела. Думала, приедешь и мы поговорим с тобой как следует, а из тебя и слова не вытащишь. Тихий такой стал. Ну, чего ты?.. Понимаю, совсем взрослый уже, другие заботы, но и о матери не забывай, посвящай её в свою жизнь хотя бы чуть-чуть.       — Мам… — Жан отложил вилку и засмотрелся на красные ягоды, плавающие на дне стакана. Откровенно лгать матери — из разряда невыполнимых задач. — Нечего мне рассказывать, ну правда. О чём ты поговорить хочешь, о Марли? Я не могу: я военную тайну подписал.       — Нужна мне твоя военная тайна, Жанчик… И Марли твоя. Мне нужен ты. Про себя что-нибудь расскажи. Вижу же, тебе есть что матери рассказать.       Всякий раз, как он её навещал, она интересовалась подробностями его жизни, но такую настойчивость не проявляла никогда. Или совпадение, или мать действительно о чём-то подозревала.       — Ну… всё очень сложно. Может, лучше ты со мной чем-нибудь поделишься? Расскажи, как ты-то хоть поживаешь.       — Ладненько, давай я начну, а ты подхватишь. Чтоб тебе ещё такого рассказать?.. Когда ты уехал, неурожай у нас выдался, засуха. Молились все, хоть бы дождик пошёл, а он, зараза такая, не шёл. Обещают, что ноябрь будет дождливым, но ты и сам их обещания знаешь, верить себе дороже. Так, что ещё?.. А! Сьюзи наконец-то родила — мальчика. Здорового-прездорового! Славный малыш. Ты за Сьюзи, кстати, бегал, когда был маленьким. Не помнишь? Ну, куда тебе помнить. Хорошая пара бы из вас получилась, и дети у вас были бы красивые…       — Ма-ам…       — Ну всё, всё, не ворчи! Уж матери сына пожурить нельзя, ишь чего. Я же так, шучу просто. Но я хочу сказать, что у тебя уже тоже могли бы быть дети — и пора, самое время! Такой красавец ведь ты, неужто…       — Мама! — воскликнул он и дёрнулся так резко, что посуда на столе звякнула — мама охнула и пробурчала под нос имя Богини. — Прости… Не надо. Знаешь же, что я не люблю об этом говорить.       Раньше не любил из-за Микасы, которая не отвечает ему взаимностью, а теперь — из-за Марлин, которая взаимностью отвечает, но выйти за него не может хотя бы потому, что живёт в Марли и на дух не переносит соплеменников с Парадиза. Маме этого не объяснить: она осудит, а то и отречётся от него за преступную связь с заморской женщиной.       Нет, чепуха какая-то… Она не отвергнет его, она всё поймёт. Она же мать.       А мать должно беречь.       — Ты всё ещё не можешь забыть её, да? Ту чёрненькую девочку.       — Нет никакой чёрненькой девочки.       — Уж мне-то не ври, я всё видела. Я сразу узнала её, когда в тот раз к тебе приехала. У неё глаза ещё такие… странные, будто косые. Но девочка всё равно очень красивая, не спорю.       — Да забудь ты уже о ней, мам. Не в ней дело.       — А в ком, в какой-нибудь другой девочке? Из-за неё ты сам не свой, да? Или из-за чего-то ещё? Только не ври мне… Я же чувствую, когда ты врёшь. Материнское сердце всё чувствует, и сейчас оно подсказывает мне, что у тебя что-то на душе.       Материнское сердце не ошибалось — что и требовалось доказать. Оно было умнее и восприимчивее самого острого интеллекта. Жан отчаянно тянулся навстречу матери, будоражил её чуткость безмолвным зовом о помощи — естественно он хотел поделиться с ней историей о Марлин, но было нельзя: она бы не переварила правду, взволновалась бы… И как глупо эта правда прозвучала бы?       «Мам, я влюбился в марлийку, которая оказалась элдийкой, а она влюбилась в меня, но мы не можем быть вместе, потому что я её враг и через полгода нападу на её гетто. Кстати, когда я с ней вижусь, я ставлю под угрозу жизни тысяч человек, но я придурок и не могу остановиться, потому что обещал о ней заботиться. Я должен о ней заботиться. Я не позволю себе бросить её».       Трогательно, но нелепо настолько, что смешно. Правду из списка предстоящих героических свершений можно вычеркнуть, а полуправду…       Недоговаривать — не то же, что и лгать.       — Я… Не знаю, как объяснить. Я не могу рассказать тебе всего, потому что… Неважно, просто не могу. Нельзя. Но я… я сделал кое-что очень глупое. Нет, не плохое, я не хотел поступать плохо, но этот мой… поступок может привести к очень плохим последствиям, хоть и сам по себе он… хороший? Я правда хотел поступить по совести и поступил, но… Наверное, у меня будут проблемы. Ладно бы только у меня, но ещё и у других людей. У многих людей. Из-за меня. Я пытаюсь быть осторожнее и не впутывать в это тех, кто непричастен, но я в любой момент могу ошибиться и подвести тех, кто мне дорог. Не только их, а вообще… всех. Я бы мог перестать этим заниматься, но так я, наверное, поступлю ещё хуже, ведь оставлю человека в беде. Очень важного для меня человека. И тут дело даже не в том, что он мне важен, просто… Так будет неправильно, вот и всё. Но неправильно и то, что я не останавливаюсь, что я подвергаю других опасности, а ещё… Всё, всё неправильно! Короче, тут нет правильного ответа, я в любом случае поступлю плохо, и… Ладно, ты, наверное, ничего не поняла, поэтому… неважно. Просто забудь.       В нём всё жгутом скрутилось от неловкости, и он потерялся взглядом в поддуваемых ветром занавесках. Вышитые на них цветочные узоры, накладываясь друг на друга, сплетались в известный ему образ — лицо Марлин: стебли — её изогнутые брови, лепестки — поблёкшие глаза, листик с прожилкой — плотно сжатые губы. Марлин из Марли мерещилась ему повсюду, и не было более отчётливого признака, что он душевнобольной. Уволокли бы его в пропахший спиртом подвал лечебницы, вправили бы ему мозги, и он бы во мгновение ока избавился от проблем.       Мама, стало быть, тоже посчитала его сумасшедшим: сострадательно закивала, обвила себя руками и поникла, точно не он жутко оплошал, а она; точно не ему было тягостно, а ей.       — И правда, — утешающе заговорила матушка, — я почти что ничего не разобрала, но я поняла, что ты так поступил — как бы ты ни поступил, — потому что ты хороший мальчик. Если правильного выбора и впрямь нет и ты как ни крути кого-нибудь подведёшь или разочаруешь, то сделай так, как велит сердце. Поверь, по прошествии лет это решение покажется тебе самым верным. Не полностью верным, но по-другому в твоей ситуации и невозможно. В жизни, я тебе так скажу, редко удаётся сделать что-то однозначно правильно. Всегда найдутся недовольные. Те, кто тебя осудит, кто на твоём месте якобы поступил бы по-другому… Помни: главное, чтобы ты себя не осуждал, а твои близкие остались на твоей стороне. Вот что, как я думаю, будет для тебя самым правильным решением. Жаль, конечно, что ты не можешь рассказать мне, что там у тебя стряслось, но, когда будешь готов, приходи — я тебя обязательно выслушаю и помогу тебе чем смогу. Слышишь?       — Слышу, мам, слышу…       Впервые Жану показалось, что он не одинок, что положение его не столь безнадёжно, и без разницы, что это блаженное ощущение было наваждением — таким же, как и вера в то, что у них с Марлин есть шанс на совместное будущее и шанс как таковой, без мишуры и бурных фантазий. Материнский дар убеждения творил чудеса.       — Я знаю, что ты не позволил бы себе сделать что-то ужасное, а ошибки… ошибки все совершают, даже Богини, уж чего говорить про нас, смертных? Поэтому я горжусь тобой, Жанчик. За то, что ты вырос у меня таким добрым и отзывчивым мальчиком. Каждой матери б такого сына!       — Ну, каким воспитала…       — Не я одна — ты тоже себя воспитал. Пошёл в армию, сделал из себя настоящего мужчину… Ты молодец, Жан. — Она взялась за его ладонь, потрясла её и ободряюще погладила. — Помни, что я всегда тебя жду и всегда тебе рада. Можешь поговорить со мной о чём угодно — ты же знаешь об этом, да? Я твоя мать, и для тебя я готова на всё. Я всегда на твоей стороне.       — Спасибо тебе, мам… Большое. Правда. За всё…       Тут же легче стало, будто цепи, обвязавшие его всего, ослабли, маслом смазанные… но не рухнули со сладостным звоном свободы к его ногам. Свободы ему видать не скоро — если она когда-нибудь вообще замаячит на горизонте белым флагом.       — Красивый ты мне платочек, Жан, подарил. Как выйду в нём, так все обзавидуются! Хорошие они ткани изготавливают… У них там всё такое хорошее, да?

***

На Парадизе октябрьскими вечерами было не так прохладно, как в Марли. Жан собирался достать из шкафа утеплённую шинель, но комфортно было и в обычной. О Линде и говорить нечего: в конце служебного дня она расстёгивала верхние пуговицы рубашки и жаловалась, что ей «дьявольски жарко». Для Жана было загадкой, как она всё ещё не застудила горло и не загремела в лазарет с ангиной в тяжёлой форме. Сумасбродная была девица: ошибаться любила; повторять ошибки — любила вдвойне. Ничему её жизнь не учила… Линда была глуха и слепа к её болезненным урокам.       — Так что, ты всё-таки хочешь послушать про Дерека?       — Да просто интересно, что случилось на этот раз. У вас же вроде всё хорошо было. Ну… настолько, насколько у тебя это вообще может быть хорошо.       — Знаешь, я вот каждый раз думаю, что оно будет хорошо, а получается как всегда. Но в этот раз, ты прав, было очень хорошо. Я даже подумала, что он, ну… любит меня, что ли? Вот прям правда любит. А потом я узнала, что он трахает других баб, пока я на службе. Нормально? — Линда плюхнулась на скамью и, беззастенчиво раскинув длинные ноги, задрала голову к жёсткой спинке. — Я набегалась сегодня. Давай, что ли, посидим.       Жан уселся по соседству и озорно пихнул её в бедро, чтобы она сдвинула колени. Линда, конечно, не подчинилась и тоже стукнула его, но с конкретным намёком. Ей непременно нравилось провоцировать его, а ему — на её провокации не поддаваться.       — Разве это проблема? Ну, что он других трахал.       — Чего-чего? — Она приподняла голову и насупилась. — Да ну на хер, ты защищаешь этого ублюдка?!       — Нет.       — А чё это щас было?       — Я имел в виду, с каких пор это проблема для тебя? Кому-то ты прощала измены. Не то что прощала, а была не против, что у них, ну… есть кто-то на стороне. И они тоже не были против, чтобы у тебя был кто-то. Ты всегда к этому спокойно относилась.       — А… А. А то я тебя уже в козлы в голове записала. Погоди, вычёркиваю, — прыснула Линда, перечеркнув пальцем воздух. — Говорю же, в этот раз всё было по-другому.       — Настолько по-другому?       — Ага. Он с самого начала был серьёзно настроен. Говорил, что не просто со мной развлекается. Очень переживал, что я у него за спиной с кем-то сплю — вот это ирония, да? — а у меня и в мыслях не было. Жан, да он даже с мамой своей меня познакомил! Вот она меня в невестки и записала… Жаль её разочаровывать: хорошая женщина. А вот сыночек у неё… Теперь я понимаю, почему он в свои годы без жены и детей. А ведь я думала, что нашла сокровище…       Дереку было примерно под сорок, он служил капитаном в Военной Полиции и всегда был при деньгах. Жан, не раз имевший с ним дело, моментально его невзлюбил: слишком придирчивый, слишком высокомерный, всех и вся контролирующий… Настолько не идеальная партия для Линды, насколько можно себе вообразить. Да, Жан относился к Дереку скептически — как и к каждому её ухажёру, — но разрыву на такой почве здорово удивился. С Дереком у Линды была самая долгосрочная связь, около четырёх месяцев. В основном она не выдерживала и двух недель…       — Да тебе так каждый раз кажется, и что в итоге? Но этот… Ничего себе, с мамой познакомил! Быстро. И глупо. Совсем, видать, отчаялся — сразу к мамке и под венец. А я всё думал, почему он не женат: мужик не бедный, в жизни состоялся…       — Ага, просто кому-то дружка своего нужно под присмотром держать или рот поганый меньше раскрывать. Он мне ещё, представляешь, сказал, что из Разведки меня заберёт, если мы поженимся! Ну, я ему в лицо и рассмеялась. Я ж подумала, что он несерьёзно, а он и впрямь в жёны меня хотел. Ну уж нет, спасибо. Если и замуж, то явно не за таких, как он. За тебя бы вышла. Не сейчас, конечно… Годика через три, когда созрею.       — Хватит, не начинай.       — Ладно, ладно, молчу… Молчу.       Линда смятенно захлопала себя по карманам, матернулась и подскочила со скамьи.       — Что такое?       — Зажигалка с собой, а курево забыла… Или соседка стащила. Я ей накостыляю! У тебя нет случайно? Хотя… у кого я спрашиваю.       — У того, у кого надо. Садись назад.       — Серьёзно? Ты? С куревом?       — Да садись, говорю.       Она сделала, как он велел, и Жан вытащил из кармана стальной портсигар на защёлке. На лицевой стороне было выгравировано море, которое полудугой огибал порт Либерио, а по углам — выбиты раковины моллюсков — символ Марлийской Империи.       — Да ну, я же пошутила!       — А я не шутил. Бери давай.       Выхватив у Жана портсигар, Линда с азартом распахнула его и стала жадно рассматривать чужеземные сигареты.       — Да ла-адно… Марлийские?!       — Какие ж ещё?       — Вот это да! — С нетерпением закурив, она лениво растянулась на скамье и провела носком ботинка по штанине Жана. — Спасибо тебе, дружочек. Знаешь же, как сильно я тебя люблю! Ты тоже бери, угощаю.       — Угощаешь? Ну, тогда вместе покурим.       Марлийский табак был не таким терпким, как элдийский, и вонял не так ядрёно, а Жан, вероятно, только из-за этого отвратительного запаха, что впитывался в волосы, пальцы и одежду, не тонул во вредной зависимости. Сейчас же он был готов захлебнуться практически в чём угодно, лишь бы на минуту позабыть о Либерио и Марлин. Любопытно, что кто-то постоянно так и норовил ему о них напомнить.       — Интересные сигаретки. Я к своим папиросам привыкла, но и эти б курила, если бы у нас ими торговали. Ладно… — Линда ткнула Жана в бок локтём. — О своих приключениях я тебе целую поэму зачитала, а у тебя-то что нового?       — Да вроде ничего. И давай не будем о Марли, хорошо? Заранее говорю.       — А я и не хотела о Марли говорить, мне Конни уже рассказывал. Как там у тебя с Микасой?       — Погоди, ты говорила с Конни?       — Ну, подходила к нему пару раз, о тебе спрашивала… Он о Марли заодно и рассказал.       — Я знаю, что подходила, но чтоб прям разговаривала… Как он тебе, кстати?       — Конни? Парень как парень, такой немного… странненький. А ты от темы не уходи, зубы мне не заговаривай! Рассказывай давай о Микасе.       К счастью или сожалению, Конни она не интересовалась. К счастью для Конни, к сожалению для Линды — так рассудил Жан. Ему самому тоже не в радость, ведь не получится избежать назойливых вопросов о Микасе.       — Всё как всегда, нечего о ней рассказывать.       — Я думала, может, вы переспали, пока там были…       — Так ты серьёзно, что ли? Она? Со мной?       — А что, почему нет? Эрен сбежал, оставил её одну, она в нём разочаровалась и ушла к тебе, преданному, любящему мужчине — разве такого не могло быть?       — Ты плохо знаешь Микасу.       — Зато я хорошо знаю тебя. Хватит по ней убиваться, Жан! Она тебя не заслуживает. Я вообще думаю, что тебя не заслуживает ни одна женщина. А ты… заслуживаешь всех красавиц этого мира! Заслуживаешь меня. Заслуживаешь развеяться. Что такое — эта твоя любовь? Страдать из-за той, с кем ты не можешь быть? К чему она тогда, любовь эта твоя? Чтобы мучиться? А ты тот ещё извращенец.       «Страдать из-за той, с кем ты не можешь быть…» Линда, как ни странно, попала в точку. Судьба, строгая и неподкупная, издевалась над ним, подбрасывая ему под ноги всё те же грабли — ржавые, но прочные, как кремень. Наверное, в мытарствах смысл любви для Жана и заключался. Либо же не любовь это была вовсе, а нездоровая, как у Микасы к Эрену, привязанность; в случае с Марлин — сострадание и умноженное втрое чувство вины. Он клялся себе, что любит её, а по правде старался искупить грехи…       Возможно, в этом и есть любовь — в беспокойстве за неё и стремлении всё исправить?       — Ты говоришь так, будто я могу с этим что-то поделать. Могу взять и перестать чувствовать. Но разве я могу?       — Можешь, вообще-то. Хотя бы на время. И я знаю как. — Потушив сигарету о боковину скамьи, Линда погладила бедро Жана и заскользила к внутренней его части, аккуратно и неторопливо. — После курева это как раз то, что мне нужно.       — Линда…       — М-м-м?       Жан грубо отдёрнул её блуждающую ладонь. Линда цокнула, закинула ногу на ногу и выпрямилась, скрестив руки на груди. Он передал ей свою недокуренную сигарету, и Линда, вновь цокнув, нехотя взяла её.       — Вот это подачки…       — Не хочешь ты по-хорошему, Линда.       — Да, я хочу по-плохому!       — Прекрати ты уже.       — Нет, я серьёзно не понимаю, в чём проблема! Почему ты такой… упёртый? Серьёзно, в чём дело? Что такого в том, чтобы сделать друг другу хорошо? Мы взрослые люди, я никому ничего не должна, ты никому ничего не должен... Я одна, ты один. Как давно у тебя не было бабы, а?       — Я не… — едва не выдал Жан, но вовремя себя остановил. «Я не один»… Вот Линда бы удивилась! — Мы с тобой уже обсуждали это. И не раз. Не делай вид, что слышишь впервые.       — Я просто… не понимаю. Когда-нибудь ты не выдержишь и сам ко мне прибежишь, или к другой под юбку полезешь. Хочешь быть чистеньким, правильным, но невозможно уже так так долго добиваться этой Микасы! Не даст она тебе — не даст и всё!       — Да что с тобой не так? Почему у тебя всё всегда к постели сводится?       — У мужиков тоже.       — А я, по-твоему, не мужик?       — Мужик, просто не хочешь всего этого признавать. Пытаешься что-то ей или себе доказать: какой ты порядочный, ждёшь её… Но это всё херня! Вот зачем ты себе запрещаешь? Хочешь трахаться — трахайся! Может, ты последний день сегодня живёшь, откуда ты знаешь?       — С чего ты взяла, что я трахаться хочу?       — А разве не хочешь?       — Может, хочу. Но не с тобой.       Для неё это был смертельный удар. Она повернулась к нему, поджала под себя ногу и начала перебирать пальцами задранные края шинели. Линда разочарованно сморщила лоб и быстро заморгала.       — Почему? Разве я тебя… не привлекаю? Не возбуждаю? Тебе же… тебе же всегда со мной нравилось! Я же всё хорошо делала, никогда не оставляла тебя без удовольствия… Я кажусь тебе некрасивой? Я…       — Я тебе уже сто раз говорил: не в тебе дело! Ты… хорошая, правда. — Жан бережно притронулся к её щеке, и Линда зажмурилась, потёрлась о его ладонь, заулыбалась… — Ты красивая и горячая, ласковая — любого возбудишь! И меня тоже, но я… я с другой хочу, пойми ты уже. Не потому, что ты какая-то не такая, а потому, что все, по сравнению с ней, не такие. И то, что у нас с тобой было, заставило меня задуматься и помогло мне сильнее в этом убедиться. Тут мы с тобой не похожи, уж как есть, поэтому прекращай обижаться. Это всё пустяки, ничего страшного не произошло. Ты хорошая девчонка, но пути наши с тобой давно разошлись. К тому же ты сама согласилась остаться друзьями.       Линда в размышлениях закусила надутую губу, с горечью вздохнула и села по-нормальному, ровно. Ничего нового: выклянчила комплименты и тайно ликует, строя из себя задетую за живое. И тем не менее Жан продолжал идти у неё на поводу…       Сколько раз он повторит одно и то же, прежде чем она угомонится?       — Ладно, замётано. Успокоил. Так уж и быть, отстану от тебя… на сегодня. Про завтра обещать не могу.       — Какая ты недальновидная.       — А мне кажется, что я просто-напросто честная. Зачем давать обещания, если не уверен, что исполнишь их? Лично я не уверена, что завтра же на тебя не наброшусь! А если серьёзно, Жан… Говори, если вдруг передумаешь. Не стесняйся, в этом нет ничего стыдного. Я всегда тебя жду. Ну, пока свободна… Имей в виду, ладно?       — Хорошо. Буду знать, спасибо.       Она приобняла его за руку — без какого-либо намёка, без желания соблазнить — и опустила голову ему на плечо. Как-то так… по-дружески, с сестринской теплотой.       — Это тебе спасибо. За подарок. И в целом за твою заботу. Хороший ты парень, внимательный… Даже жаль, если честно, что ты настолько хороший. Любишь, а она с тобой вот так вот… Поэтому я и говорю тебе, что твоей любви никто не заслуживает. Никто.       Скорее всего, она была права — права в том, чего не подразумевала: кто заслуживает его любовь, если любовь эта заламывает руки, подставляет подножки и сталкивает в пропасть?       Никто.

***

Обед в столовой был простым: похлёбка, ломоть чёрного хлеба, картофель да тошнотворный плиточный чай. Мясом не обслужили — значит, на следующей неделе будут обязаны. Конни не замолкая негодовал, и это забавно: три года назад ни у кого из них и мысли бы не возникло о том, что их в Разведкорпусе станут кормить мясом — и не куриным, а бараньим.       Микаса, сидевшая перед Жаном, неохотно скребла вилкой тарелку. Саша подобной ерундой не занималась и за обе щеки уплетала суп, с причмокиванием утягивая в рот лапшу. Ещё несколько минут — и она будет ненасытно пялиться в поднос омрачённой раздумьями Микасы.       Жан не нарочно засмотрелся на неё: угрюмая, непривычно истощённая, но сильная. Она всегда, сколько он её помнил, излучала нечеловеческую силу — иногда это пугало, а иногда, наоборот, манило: вроде и неплохо, что она за себя постоять может, а вроде и самому хотелось быть тем, кто защитит. Марлин такая же бойкая и независимая, но по-другому: её сила — внутри.       К своему ужасу, Жан не сразу сообразил, что Микаса взглянула на него в ответ — всё так же мечтательно, но заинтригованно. Она приоткрыла губы, словно намеревалась что-то сказать, но не осмелилась. Жан уткнулся носом в похлёбку, а Микаса — он кожей чувствовал — так и не отвела взгляда, точно застыла. Конни и Саша сбоку с пеной у рта перемывали косточки их общему знакомому из Гарнизона, который недавно подвёл их, а Армин выступал на совещании в Митрасе. Выручить Жана было некому.       Однако Микаса в итоге заговорила, и его обуял до того глубокий трепет, что он чуть не выронил ложку.       — Жан, скажи… — Она прервалась, в смущении подбирая слова. — Ты поплывёшь в Марли, когда кого-нибудь из нас снова вызовут?       — Н… не знаю. Если прикажут. А что?       — Поплывёшь со мной?       Если бы Жан стоял, у него бы подкосились ноги.       — Не понял… Почему ты зовёшь меня?       — Армин не может: он должен защищать Парадиз. А они… — она кивнула на увлечённых разговором Сашу и Конни, — ты понимаешь. Они не справятся.       — То есть… хочешь сказать, тебе больше не с кем плыть? Поэтому меня просишь замолвить у Ханджи словечко?       А ведь он понадеялся, что её обледеневшее сердце в кои-то веки ёкнуло, что она нуждалась в нём и ником ином, но…       — Не совсем. — Микаса слегка к нему подалась, но этого слегка было достаточно, чтобы у Жана участился пульс. — Я знаю, что тебе туда нужно. Вот почему я хочу, чтобы вызвался ты.       Тревога окатила холодной водой, забилась в груди бабочкой.       — Т-ты о чём вообще?       Она догадалась. Она что-то знает. Она…       — Я не хочу задавать тебе лишних вопросов. Ты что-то недоговариваешь, но это меня не касается. Ты единственный, кому туда нужно так же, как и мне. Ты можешь меня понять.       Армин…       Пусть только попробует попасться ему на глаза!       — Это он, да? Армин? Армин тебе рассказал?       — О чём? — недоумевала Микаса. Она без прикрас казалась изумлённой и даже взволнованной. — Рассказал о чём?       Зря он проболтался об Армине — очень и очень зря. Микаса не из тех, кто лезет с расспросами, но как тут не полезть? После таких-то исчерпывающих объяснений…       — Ни о чём. Забудь, ладно? Просто…       У выхода из столовой раздался раздражённый крик:       — Да отвали ты хотя бы на минуту, дай пожрать в тишине! Мёртвого заколупаешь.       — И что, это значит «нет»? — допытывалась Линда, змеёй плетясь за сутулым коренастым мужчиной. Жан не помнил ни его имени, ни его звания. Невзрачный и весьма недружелюбный — из-за чего Линда в него вцепилась? Так она ещё ни перед кем не стелилась и не унижалась, разве что перед расставшимся с ней Жаном.       — Это значит «сама разбирайся со своей мамашкой!»       — Эй, а ну не ори!       — Что-что?! За языком следи! — Он остановился недалеко от стола Жана, Микасы, Саши и Конни, побагровел и распух от озлобленности — вылитый красный петух.       — Эт чё у них происходит? — всполошился Конни. — Что за сцену она тут устроила?       — Не знаю… Пойду разберусь.       Склочный разведчик тем временем отыгрывался на Линде:       — Знаешь, чего я не понимаю? Как ты с таким умелым языком всё ещё не добилась своего. Это то, что ты умеешь лучше всего: на коленях стоять и ноги раздвигать! Хотя и шлюха из тебя, как я посмотрю, никудышная — что толку-то? Попробуй лучше…       — Проблемы? — Жан глыбой надвинулся на разъярённого вояку, заслонив собой Линду.       — Жан, уйди! — рассвирепела она и сдавила его плечо. — Достаточно, Фред, я поняла. Всё, я ухожу!       — У меня? У меня проблем нет, — рявкнул на него Фред. — Это у подружки твоей проблемы. Или она тебе не говорила? Что, перестала раздвигать перед тобой ноги? Вот это охереть не встать!       — Не смей! — Линда погрозила ему пальцем. — Ещё одно слово…       — Что-то ты какой-то буйный сегодня. Может, тебя угомонить? — Жан подошёл к Фреду вплотную, предостерегающе нахмурился. — Не трогай её.       — Я? Трогаю? Её? Да кто кого трогает!       — Не лезь, Жан, не лезь! — застонала она и оттолкнула его. — Просто замолчи!       — Чего?!       — Больше ко мне не подходи, — проскрежетал ей Фред. — А с тобой, Кирштайн, мне проблемы и подавно не нужны.       Он ушёл, переваливаясь с лапы на лапу. На мгновение Жан, подстрекаемый инстинктами, решил догнать его и проучить, но успел себя вразумить. Фред оскорбил её, но не тронул же… Фред — не Эрен, чтобы кулак об его рожу чесать. Он уже струсил и признался в этом: Жану Кирштайну, герою Сигансины, дорогу не хотел переходить никто.       — Кто тебя просил?! — сама не своя, прорычала Линда. — Нахера ты не в своё дело лезешь?!       — По-твоему, я должен был просто стоять и смотреть, как этот урод полощет тебя на виду у всех?       — Именно! Потому что у меня было всё под контролем!       — Оно и видно.       — Я сама должна была с ним поговорить!       — И о чём это, кстати? Объяснишь хоть, что случилось?       — Ничего… ничего. — Она прикрыла веки и развела руками. Гнев, который она на него обрушила, вмиг улетучился. — Всё хорошо. Спасибо, что заступился.       — Но…       Линда направилась к столу, за которым обедали ошеломлённые ребята, и бесцеремонно уселась возле Конни, пригвоздив к лицу улыбку.       — Всем привет! Что сегодня на обед?       — Ну… сама видишь, — пролепетала Саша.       — Если честно, у тебя на тарелке я ничего не вижу, — сказала Линда и слепо осмотрела подносы остальных. — А, ясно… — Взяв из тарелки Жана кусок хлеба, она откусила его и обернулась ко вросшему в скамью Конни. — Ну, чефо смотришь? Гхвари уже.       — Ничего!       Жан встал над душой занявшей его место Линды, и она, прожевав украденный хлеб, замерла, но вдруг доверительно обратилась к Микасе — так, будто они были подругами детства или вовсе родными сёстрами:       — Он хороший, Микаса. Преданный, как щенок. Ты бы задумалась. Лучше ты уже не найдёшь. Бери, пока дают.       Микаса издала невнятный звук и отшатнулась.       — Я больше не голодна, всем спасибо! — оттараторила Линда и выпрыгнула из-за стола. — Ну всё, я побежала!       — Эй, ты что несёшь-то?! — завопил Жан. — А ну стой!       И она действительно сбежала… из столовой. Опозорила его перед друзьями, перед Микасой, и сбежала! Жан не знал, что из случившегося было хуже: то, что она домогалась до Микасы, или то, что она сравнила его с щенком. Как же повезло, что Эрену было не суждено услышать новое прозвище своего заклятого врага: такое бы отчебучил…       — Я не знаю, что на неё нашло, Микаса… Прости! Пожалуйста, не слушай её.       Микаса отсутствующе отмахнулась.       — Нет-нет, а я послушаю! — глумился над ним Конни. — Щенок — вот ведь придумала! Ладно лошадь, но… щенок! Во даёт! И как ей такое…       — Конни!

***

Невменяемые постояльцы, липкие и усыпанные крошками столы, стулья на сломанных ножках, залитые пивом дощатые полы, прокуренные и пропахшие перегаром стены — прелести ближайшего к штабу кабака. Если и ходили куда-то по вечерам, то сюда, а к неприятным условиям за столько лет приспособились. Впрочем, не к чему было приспосабливаться: более достойных питейных, помимо роскошных заведений за Синой, на Парадизе было не сыскать; это Жан, наведавшись в сказочный мир, то есть в Либерио, понимал, как оно может обстоять для обычных людей, и теперь брезговал, как белоручка-аристократка.       Сейчас бы в «Кабанью яму», а не в низкопробный кабак. Сейчас бы красавицу Мадлен в девчонки на побегушках, а не растолстевшую пятидесятилетнюю жену хозяина…       — Ты правда считаешь, что я похож на щенка?       — А что, нет?       Всё кадетство Эрен звал его лошадиной мордой, первый год службы в Разведкорпусе — тоже. Линда подула на тлеющие угли и разожгла костёр! Не лошадь, так щенок — кем-то же ему нужно быть, чтобы Саша и Конни насмехались над ним по уважительной причине.       — Не понимаю, что обидного в щенке. — Линда отпила из пинты светлого ячменного. — Собаки — животные добродушные. Они ласковые, верные и…       — Да насрать мне. Я так-то ожидал, что ты объяснишься за ту выходку. Ну, извинишься, что ли… Хер тебя знает. Срать на этого щенка, зачем ты Микасу-то приплела? Она теперь меня избегает!       — Она всегда тебя избегает.       — Нет, раньше ей было всё равно, а сейчас… сейчас она, кажется, стесняется. Она даже в глаза мне боится смотреть!       — Слушай, ну кто-то должен был ей сказать. Это сделала я. А ещё… вдруг она наконец-то обратила на тебя внимание, а? Раз ей внезапно перестало быть всё равно…       Только этого не хватало — внимания со стороны Микасы. Уже не такого вожделенного, а скорее досаждающего, внушающего страх. Жан пообещал Марлин, что разберётся в себе, вытравит из себя все противоречивые чувства, и он почти справился! Почти… Микасу, как бы он ни пытался, невозможно было выпроводить из лабиринта мыслей, а из жизни — тем более. По крайней мере, пока они служат вместе и вместе планируют плыть в Марли. Микаса была везде, от неё нельзя было отвлечься, но факт оставался фактом: Жан больше не испытывал к Микасе неукротимой губительной тяги и рядом с ней непроизвольно вспоминал о Марлин. Рядом с Марлин он думал о Микасе гораздо, гораздо реже… Она вытесняла её, стирала в порошок, но, как бы это не было парадоксально, шансы построить общее будущее с Микасой были намного выше.       С Марлин эти шансы были нулевыми.       — Нет, — категорично ответил Жан. — Нет, она любит Эрена. Не меня.       — Конечно она любит Эрена! Но что ей мешает любить и тебя, и его? Обоих! А так как ты единственный, кто не бросил её, она решила переключиться на тебя.       — Нет, Линда, ты просто смутила её, вот и всё! Ляпнула ты, а разгребать мне! Просил же тебя не трогать Микасу!       — Я тебя тоже просила… просила не лезть в наш с Фредом разговор! А ты что сделал?       — Да ваш разговор весь Разведкорпус слышал. Фред тебя доставал, а Микаса молчала — вот и вся разница! Я не мог просто жрать и слушать, как он над тобой измывается!       — Он меня не доставал, он… — Линда поёрзала на стуле и сцепила пальцы в замок. — Ладно… Ладно, прости. Правда, прости. Я сглупила. Я на взводе была, вот и не подумала.       — А ты когда-нибудь не на взводе?       — Ну, это смотря в каком смысле, — повеселела она. — Я просто… подумала, что таким образом поблагодарю тебя. Если скажу ей то, что сказала. Но я облажалась.       — Поблагодаришь за что?       — За то, что защитил.       — Ага. Понял. Но не понял вот чего: что за хрень между вами произошла? Дело явно не в потрахушках — вот что меня напрягло, поэтому давай рассказывай.       После этих слов Линда помялась — скисла, как пропавшее молоко. Потёрлась щекой о плечо и просунула руки между ног, сдавив их коленями.       — Может, ну его? Мы пришли сюда отдохнуть и выпить, а не обсуждать очередных ублюдков из моей жизни.       — Обычно только этим ты и занимаешься. Странно, что про этого молчишь.       — Жан, давай не будем…       — Хорошо, не будем, если не хочешь, но… Я должен знать: он тебя чем-то обидел? Если да, то… скажи. Он не выглядит как один из твоих дружков, он какой-то мутный.       — Не обижал он меня, обидеть у него кишка тонка. Мы с ним спали, но это было давно и один раз.       — Он сказал, что у тебя какие-то проблемы. Что за проблемы, Линда? Он тебе угрожал? Звучало как угроза.       — Я же тебя просила… — закипала она.       — Вдруг… вдруг я могу помочь? Не знаю, конечно, в чём дело, но попытаться могу всегда.       Линда неопределённо покачала головой, улыбнулась так, точно ей проткнули иглами губы и потянули вверх за ниточки. Она проглотила пиво и, опершись локтями о стол, наклонилась вперёд.       — Не думаю, что поможешь.       — И всё же…       — Старший брат Фреда служит в Главном Управлении Сыска. Даже он не помог.       — Что? При чём тут ГУС?       Опустив взгляд в стол, она принялась стряхивать колючие крошки на пол.       — Моя мать, она… В тюрьме. Сидит.       — Погоди… А за что?       — За убийство.       — И… кого?       — Ну… Отца.       Они никогда не обсуждали её отца. Она говорила, что с матерью у неё сложные отношения, но о тюрьме и об отце — ничего не говорила. Жан всегда считал, что Линда, как и он сам, росла без папы.       — И… почему она его?..       Сердито смахнув оставшиеся крошки рукавом, она наконец-то решилась на него посмотреть — с несвойственной ей настороженностью, оценивающе. Прижавшись к спинке стула, Линда опять криво улыбнулась.       — Я бы могла сказать тебе, как и другим, что она ударила его сковородкой во время ссоры и случайно убила… Но это неправда. Не полная правда. А тебе я врать не хочу.       — Так не ври. Скажи правду.       Линда достала из кармана портсигар и закурила.