Как зовут Звезду?

— Если я не совру и скажу тебе правду… ты будешь относиться ко мне по-другому.       — С чего бы это? Не буду.       — Нет… Будешь. — Ухмылка передёрнула её губы — так молния простреливает чернильный небосвод вспышкой. — Ещё как будешь.       Жан стих в надежде, что Линда осмелится заговорить… но Линда, как и он, молчала. Отрешённо, испуганно до невменяемости. Она даже курить боялась, и сигарета тлела между её напряжённых пальцев.       Десять, двадцать, тридцать… Он принялся разделывать секунды на кусочки, как в тот злополучный вечер у штаба ООБ.       Почему, почему он вспомнил?..       Секунды взрывались хохотом пьяниц, стучали бокалами, громыхали ботинками, сыпались пеплом. На сорок третьей Линда стряхнула пепел и крепко-крепко затянулась.       Она наконец-то заговорила:       — Я всегда боялась своего отца. — Её голос был непривычно глухим, сиплым и острым. Он колол, как раздробленное в порошок стекло. — Я никогда ему не доверяла. У него были такие… мутные глаза. Мне всегда казалось, что в них есть что-то жуткое. Животное. И потом я поняла почему.       Линда залпом допила болтавшееся на дне пинты пиво и, подозвав госпожу Вебер, супругу хозяина кабака, заказала ещё.       Медлила. Оценивала. Пыталась… довериться? Чем дольше она мялась, тем сильнее Жан не хотел её слушать.       Потому что знал, что она скажет дальше.       — Когда я была совсем девочкой…       Нет.       — Лет семь мне было. Или шесть. Или восемь. Не помню… Кажется, семь. Он…       Нет, нет…       — … он в первый раз зашёл ко мне в комнату и…       Нет!       — Потом он делал это со мной так часто, что я… перестала считать. Я даже не пыталась считать.       — Нет…       — Да… — Линда судорожно кивала, вдавливая сигарету в пепельницу, потроша её до крошек охристо-коричневого табака. — С того дня я почти ничего не помню. Но я помню, как там… скрутило всё. Как я не могла встать с кровати, как у меня шла кровь, как мне было… больно. Мне было так больно… А потом я просто привыкла. И запомнила. На всю жизнь.       Госпожа Вебер со звоном водрузила на стол наполненную до краёв пинту — Линда охнула, беспомощно встрепенулась. Она сделала глоток и пролила на себя немного пива, вытерла липкие пальцы о колени и отставила пинту. Раскрыла портсигар, снова закурила… Сигарета зажглась у неё не с первого и не со второго раза.       Жан посмотрел под стол — стиснутая в кулак кисть. Он разжал её, и полумесяцы, отпечатавшиеся от ногтей на ладони, слабо закровоточили.       — Этот страх… этот животный страх, Жан… Кажется, иногда я его всё ещё чувствую. Особенно по ночам. Особенно если я одна. Он сидит во мне — вот тут, в груди. Как тогда. Я как сейчас помню: зажмуриваешься… молишься, чтобы он не зашёл. Чтобы он прошёл мимо. Затыкаешь уши, чтобы не слышать его шаги. А если он всё-таки зашёл… притворяешься, что спишь. Не для него — для самой себя. Представляешь себя в волшебном мире, в какой-нибудь сказке с говорящими щенятами, и всё тебе нипочём… Но получалось так, конечно, только тогда, когда я маленькой была. Потом уже приходилось на него смотреть.       Он и сам был бы рад зажмуриться и заткнуть уши, замуровать себя в детской сказке, но он — не ребёнок. Он должен видеть и слушать. Слышать. Он должен…       Что он должен?       Он ведь так от этого устал…       — Мать, она… — Линда облизнула горьковато-табачные губы и усмехнулась; её измождённые немигающие глаза заблестели, забегали по стенам. — Конечно… конечно она знала, зачем он ко мне заходил. Она стирала мои простыни. Она всё, всё знала… Один раз я попыталась с ней поговорить, но она на меня накричала. А я… любила её. Я так сильно её любила… Я не хотела, чтобы мама на меня кричала.       Нечаянно всхлипнув, она ссутулилась и спряталась за оттопыренной у лба ладонью. С каждым жалобным, сокрушённым вздохом Линды что-то распадалось, кирпичик за кирпичиком, и выплёскивалось, капля за каплей. Кап-кап, кап-кап… Линда никогда при нём не плакала — он это лишь сейчас понял — и уж тем более не рыдала. Она никогда не шептала надломленно — она шептала томно, нежно, разгорячённо. Жажда плоти, беспечность, раскованность — это всё Линда, от макушки до пят. Это всё, что делало Линду Линдой. Кто же тогда сидел перед ним? Он не узнавал этой несчастной женщины. Он, по сути, никогда и не знал настоящей Линды.       Несчастной Линды.       — Я терпела… так долго терпела. А потом сбежала, когда мне было двенадцать. В кадетку. Там всё повторилось, но хотела уже я. И меня хотели, но я всегда хотела первая. Все знали, что я хотела. А я не знала, что можно по-другому. Что уж тут говорить, я до сих пор не знаю… — Она закашлялась от ядовитого сигаретного дыма. — Мать приезжала несколько раз. Стыдила меня за то, что я сбежала, просила вернуться. Плакала… А я её уже не любила — ненавидела. Ну, как мне казалось. Один раз приехал он, но к нему я даже не вышла. Я видеть его не хотела, сразу тошнило и снизу тянуло, когда его вспоминала. Знаешь, кадетка, она… была для меня крепостью. Я знала, что, пока я в ней, он меня не тронет. Да и была я уже не той беззащитной девочкой. С военными женщинами у гражданских мужиков всегда разговор другой. Я замечала: как только видят розы или крылья на спине, так сразу взгляд у них другой становится. Лишнего себе не позволяют. Боятся, может. Но он… Его всё-таки я боялась. Не он меня.       Потушив вторую сигарету, Линда приобняла себя за плечо. Нашивка с бело-синими крыльями казалась на нём такой чужеродной… Как и служебная форма на Линде в целом. Ни в коем случае, она выглядела привлекательно в чём угодно и была способна соблазнить любого, даже в старческом балахоне, но ничто не шло ей так, как длинные платья, покрывающие армейскую натруженность рук и ног, возвращающие ей варварски похищенную женственность. Она была так красива — безумно, как фарфоровая кукла из музея, красива, — что не верилось в её принадлежность Разведкорпусу. Ей было не место в нём, не место в Гарнизоне: она затащила себя в армию насильно, а оставалась в ней, наоборот, от бессилия.       Перед собой она была бессильна так же, как когда-то перед чудовищем-отцом.       — Я клялась себе, что не вернусь к ним, но я вернулась. После выпуска. Мне пятнадцать уже было, я просто вещи забрать хотела — всё, что в кадетку взять с собой не смогла. Ну и по маме я всё-таки скучала, как бы её ни ненавидела… Он весь день смотрел на меня этими своими мутными животными глазами, будто придушить меня хотел. Я осталась у них на ночь, под подушку нож положила, чтоб защититься, если он вдруг зайдёт. Когда зайдёт. Я знала, что он зайдёт. Конечно он зашёл… Но знаешь что? Я не смогла. Как же так, он же мой… отец. Вот что до сих пор не даёт мне покоя. После всего, что он со мной вытворял, я продолжала считать его отцом… и любила. Так ненавидела и так любила… — Слёзы дождём катились по её пунцовым щекам, точно из неё рвалось всё то, что она держала взаперти долгие-предолгие годы. — Он меня снова, ну… и я закричала. Впервые. Он меня бить начал — тоже впервые. Очень сильно избил… Я замолчала, смирилась: всё детство терпела, а каких-то десять минут не потерплю? Всё равно наутро уеду, какая разница. Но… мама вдруг зашла. Впервые. Ударила его сковородкой со всей дури, и он… сразу того. Прям во мне. Мама тут же за постовыми побежала, сдаваться им. Умоляла, чтоб казнили, но за убийства уже не вешали и на освоение земель не отправляли, а в тюрьмы сажали. Ей пятнадцать влепили — это самый большой срок. Я спорить стала, чтоб сократили, потому что она не намеренно убила, но меня никто не послушал. Правду им рассказала, всю-всю… Наизнанку вывернулась, а они не поверили. То, что побил, говорят, ничего не значит. И то, что он один раз меня… Про остальное мы ж с мамой соврать могли, доказательств нет никаких, что он и до этого меня, ну… Почему, говорят, она его раньше не убила? Значит, не было ничего раньше? Ну, а я что скажу? Я-то одна с ними спорила: мама не стала, смирилась, вот они ей пятнадцать и влепили. Если бы она попыталась оспорить приговор, то, может, ей поменьше бы дали. Она вообще или умереть хотела, или отсидеть как можно больше, чтоб грехи искупить. Она ползала у меня в ногах, прощения у меня просила. За то, что позволяла ему. За то, что боялась его. За то, что не прикончила сразу, как он ко мне полез. Я знаю, что она виновата, да. Знаю. И я её так сильно возненавидела… Ненавидела года три. Во всём винила. Не навещала её. А потом взяла и простила. Она же мать моя… Уж какая есть, другой у меня нет. У меня, кроме неё, вообще никого нет. Она сама себя сто раз наказала, хватит с неё. Шесть лет отсидела. Я третий год пытаюсь её оттуда вытащить. Она упирается, не хочет — молится, молится, прощения просит… А мне и не надо. Мне надо, чтоб она вышла и мамой мне была. Больше ничего не надо.       Линда замолчала — как ночное небо, разрезанное зигзагами молнии, потухла. Она больше не хныкала и не заслонялась трясущимися руками — она переставляла пинту и, будто под гипнозом, наблюдала за тем, как о её стенки бьётся насыщенное рыжеватое пиво.       Это было неправильно, но он на неё злился. От безысходности, в истощении и унынии злился — из-за того, что она не рассказала ему сразу. Из-за того, что не попросила у него помощи раньше. Каким же обманутым он себя чувствовал… И виноватым. Невыносимо виноватым. Если бы он с самого начала обо всём знал, он бы был к ней более внимателен. Жан и так пылинки с Линды сдувал, и порой это её раздражало: ей не хватало от него жёсткости, настойчивости и властности, но неужели она действительно этого хотела? Неужели она не нуждалась в мужской заботе? Может, она и носилась за ним потому, что он был единственным, кто ей эту заботу дарил?       Однако с Марлин он ни за что не обращался бы так, как некогда обращался с Линдой. Он опять сравнивал их — Марлин и Линду, — но отныне, вместо существенных отличий, находил леденящие кровь сходства.       — Линда… — только и сумел вымолвить Жан, в себе разочарованный. — Почему… почему ты мне не рассказывала? Почему только сейчас? Линда…       — Потому что ты мне… дорог! — внезапно воскликнула она и вскинулась. Лицо её ещё ярче разукрасилось багрянцем, нетрезво перекосилось. — Когда я им говорила, что мать моя убийца, когда просила их помочь… они ко мне по-другому относиться начинали, а я им даже всей правды не рассказывала! Я думала, что ты тоже от меня отвернёшься, если узнаешь — тем более о том, что со мной вытворял отец. Я… не хотела тебя терять, я…       — Что за тварь я, по-твоему, если думаешь, что я бы от тебя после такого отвернулся?! Да я тот, кто может тебе помочь! Единственный, кто может тебе помочь! И ты рассказала всем, кроме меня…       — Не всем — только полицейским и Фреду!       — Плевать! Мне нужно было говорить… мне!       Разве он не помог Марлин? Он стал к ней иначе относиться, да, но помог же! От самоубийства спас, до дома донёс, раны обработал, еду и лекарства купил... Потом навещал её каждую неделю, выхаживал, поддерживал, любил… любил! И что, он бросил бы Линду в беде? Марлийку, с которой месяц был знаком, не бросил, а Линду, подругу свою, бросил бы?!       Он выручит её, обязательно выручит! Он не может её в этом подвести…       — Ты не единственный, кто может мне помочь, Жан! Ты… Знаешь, кто ты? А я тебе сейчас объясню. Ты — единственное правильное, что было и есть у меня в жизни. Понимаешь? По-настоящему правильное! Ты… совсем не как он. А меня… — Она пьяно, истерично захихикала. — Почему… почему меня тянет к таким, как он? Почему я не могу остановиться? Я обещаю себе, что больше так не буду, а потом оказываюсь голая перед очередным подонком! Пока я трахаюсь, мне так хорошо, а потом… такая дыра в груди, ты бы знал! И я хочу ещё, ещё и ещё… Лишь бы больше не чувствовать этого, не быть одной по ночам. Не знаю, сколько мужиков во мне побывало… и как я всё ещё жива и здорова. Я… ненормальная, Жан! Какая же я ненормальная…       Была бы она ещё после пережитого нормальной… Всё это время Линда заманивала Жана в постель не потому, что до исступления его желала, а потому, что не умела по-другому. Она и понятия не имела, что такое любовь — откуда же ей было взяться, этой безусловной, беззаветной любви? Если она и была, то лишь в извращённой её форме.       — Я могу попытаться помочь, Линда. Попытаться. К ГУСу обращаться смысла нет: это уже не в их власти. Так что можно попробовать через королеву…       — Королеву?       — Она может помиловать пятерых преступников за год. Через неделю она даёт нам аудиенцию, я постараюсь с ней потом лично поговорить. Есть шанс, что она ко мне прислушается… по старой дружбе.       — Если ты шутишь…       — Я не шучу.       — Ладно, не шутишь. Но думаешь, я поверю, что это сработает?       — Ну так не верь — в чём проблема? Я попытаюсь, а остальное уже не твоя забота. Если не сработает, будешь и дальше у Фреда и ему подобных в ногах ползать. То есть… Я… Прости.       Неловкость запершила в горле, и Жан запил её пивом, к которому минут десять не притрагивался. Забылся, бессердечную нелепость выплюнул… Зря он так: ей же обидно.       — Нет… нет, это ты прости. Просто… тебе правда не плевать? Вот… настолько не плевать, что ты ради меня пойдёшь к королеве?       — Мне это почти ничего не стоит.       — Ну да! — выпалила Линда и шлёпнула себя по коленям. — Прости, я… Я просто охереваю и пытаюсь сказать «спасибо».       — Не надо. Будут подвижки — тогда и поблагодаришь. А пока что это просто болтание языком.       — Тогда не знаю, что сказать…       — Ничего не говори.       Она улыбнулась — искренне, но вымученно — и вновь заплакала.       — Что же ты… что же ты со мной делаешь? Может быть, я тебя… люблю? А? Как думаешь? Всегда, может быть, любила… Ха-ха, я только сейчас об этом задумалась!       — Я думаю, что ты заслуживаешь любви. Но я… Не мне тебе её давать.       — Другого я от тебя и не ожидала. — Линда как ни в чём не бывало отхлебнула пива и отклонилась к спинке стула. Ноги не расставила — скрутила их в узел и распутывать не собиралась. — Я не буду наседать, я просто… хочу сказать, что с тобой мне было спокойно. С тобой я не боялась закрывать глаза, потому что не видела его… А у меня редко такое бывает, чтоб я его не видела и не вспоминала. Я тебя ни о чём не прошу, я просто хочу, чтобы ты знал, что… с тобой мне было очень и очень хорошо. Лучше и не бывало.       Её соломенные ресницы слиплись; изумруд глаз, раз сто воедино склеенный, выцвел и потрескался. Она выглядела такой нездоровой и утомлённой, что не поправилась и не отдохнула бы, если бы отсыпалась сутками напролёт. Использованная отцом, использованная мужчинами, использованная им…       Или им всё-таки обласканная, утешенная?       — Мне с тобой тоже хорошо было. Ты этого дерьма не заслужила. Ни один ребёнок не заслужил. Мне жаль. Я бы никогда не подумал, что… В общем, ты не должна была так жить. Это неправильно. И то, что маму твою посадили, тоже неправильно. Ты права: она сама себя уже наказала. Поэтому, если ты хочешь, чтобы она вышла из тюрьмы, я сделаю для этого всё возможное.       Ладонь Линды, иссушенная и мозолистая, лежала на столе. Жан потрепал её, и Линда робко переплелась с ним пальцами, но тут же, как бы не желая ему навязываться, отпустила их.       — Спасибо, Жан… Спасибо. Хоть ты и просил не благодарить, а я всё же поблагодарю. Как думаешь, королева, она… правда поможет?       — Хистория никогда не была равнодушной, всегда всем помогала. В кадетке мы её даже Богиней прозвали — вот настолько она была доброй. Сашу подкармливала… Ну, тогда она Кристой была. Когда Хисторией стала, почерствела, конечно, но осталась такой же доброй. Не разрешает нам к ней как следует обращаться. Она хоть и королева, а девчонка своя, деревенская. Если я ей про тебя расскажу, должна проникнуться.       — Вот как… Ну, если это и правда сработает… Может, я начну с чистого листа?

***

Давненько Жан не бывал в приёмной у королевы — наверное, с того самого дня, как он и Ханджи передали ей письмо Имир. Его встречи с Хисторией ограничивались переговорами в дворцовых залах для совещаний, на которых она выполняла скорее декоративную, нежели практическую функцию. Ни для кого не секрет, что Парадизом управляла не королева, а главнокомандующий Дариус Закклай. В общем-то, с Хисторией Жан дружбу не водил — ни в кадетском училище, ни в Разведкорпусе, — и потому она опешила, когда он запросил у неё приватную беседу. Принять его, однако, согласилась.       — С… спасибо, что приняла меня, — пролепетал Жан, стеснённый изысканными королевскими убранствами и самой королевой, что сидела напротив него за круглым столиком. — Думаю, к тебе не так-то просто попасть, а я… Неудобно как-то даже.       С виду грозная и недосягаемая, словно из мрамора высеченная, но на деле — по-деревенски простая и по-девичьи наивная; хрупкая-хрупкая, как одуванчик: дунь на неё — разлетится пушинками. На юном лице — маска благородной строгости и невозмутимости; осанка безупречно ровная, будто штык ей в спину воткнули; руки спокойные, неподвижные… В ясном взгляде же что-то чуждое всей этой королевской напыщенности было, что-то живое, тёплое-претёплое: со старыми товарищами ей удавалось пообщаться не так уж и часто, особенно в уединении. Относительном уединении…       — Всё хорошо, Жан. Скажу честно, это было неожиданно, но… я тебе рада. — Вероятно, она лукавила, но приходом его была заинтригована определённо. — Я готова выслушать тебя, но нам бы поторопиться.       — Нет, я ненадолго, я… — Он понизил голос: — При них ведь обо всём можно говорить, да?..       У правой стены и у входа в приёмную стояли два полицейских — здоровые, выше и шире Жана. С такой охраной ничто не страшно.       — Конечно, это мои доверенные люди. Но, — она тоже перешла на шёпот, — если ты вдруг хочешь поговорить об Эрене… Нет, странно, что подошёл ты, а не Микаса.       — Об Эрене?.. А что с ним?       Хистория прикусила щёку, и мраморная маска зарябила мелкими трещинами. Качнув под столом туфелькой, любезно улыбнулась — впрочем, смущения и приторной натянутости в её улыбке было всяко больше, чем любезности.       — Извини, я подумала немного не о том, но это неважно. Было бы лучше, если бы ты рассказал, что тебя ко мне привело.       Жан насторожился. Разговаривай он с кем-то статусом ниже, он бы нехорошее предчувствие под землю не закапывал, но королеве перечить — самому себе яму рыть.       — Хорошо. — Насухую и без прелюдий: — Тут помощь нужна — не мне, одному человеку. Из тюрьмы нужно кое-кого вытащить. Рассудили не совсем справедливо, человек больше, чем должен, отсиживает.       — У твоих близких что-то случилось?       — Нет, но… можно сказать и так. Мать моей, скажем так, подруги в тюрьме сидит — давно уже. Я только недавно об этом узнал.       — За что сидит?       — За убийство мужа. Она правда убила его, да, но непреднамеренно, да и в целом там… сложная ситуация. Он Линду, эту мою подругу, в общем, ну… всё детство, это самое… насиловал. В двенадцать лет она в кадетку сбежала, а потом, как отучилась, ненадолго вернулась домой, и он её снова, ну… ты поняла. Мать всё время глаза закрывала, в тот раз закрывать не стала, сковородой его по голове ударила, и… вот что из этого вышло.       Он отказывался называть вещи своими именами. В растление беззащитной семилетней девочки собственным отцом верилось с трудом, а если эта девочка — твоя прошлая любовница, то поверить было гораздо труднее. И только Жан стал нормально спать, как из-за откровений Линды в кабаке у него на груди змеёй пригрелась бессонница. Ни о ком, кроме Линды и Марлин, не думал и думать не мог. Ворочался и бередил, бередил свои кровоточащие раны... Ещё винил себя почему-то. Должно быть, потому, что Линдой воспользовался, а надругательства над Марлин не предотвратил.       Обеих не сберёг…       — Звучит… ужасно. — Хистория сплела руки у живота, жалостливо нахмурилась. — Мать посадили в тюрьму без разбирательств, я правильно понимаю?       — В целом — да, ей дали высший срок. Без учёта того, почему она сделала то, что сделала. Сказали, что жизни Линды ничто не угрожало. В то, что в детстве постоянно насиловал, не поверили: доказательств нет. И тому, что она не хотела его убивать, тоже — ну, а как ты это докажешь? Вот тут я, если честно, уже не уверен… Может, и правда хотела убить. Но кто бы на её месте не хотел? Мне кажется, это неважно, хотела она или нет. Думаю, что он получил по заслугам. А вот она столько сидеть не заслужила. Она ещё сама спорить не стала, все обвинения приняла и на пятнадцать лет согласилась. Тут тоже проблема.       — Как давно она сидит?       — С восемьсот сорок седьмого — седьмой год, получается. Осталось девять отсидеть — не уверен, что она выдержит, что она вообще доживёт. Я потому к тебе и пошёл, Хистория, что ты можешь выпустить её на свободу… Помиловать. Ты же вправе помиловать пятерых преступников. Эта женщина заслуживает оказаться в их числе.       Хистория застыла на миг, точно взвешивая своё решение, а затем вырвала из тетради для заметок лист и подвинула его вместе с карандашом к Жану.       — Запиши сюда всю нужную информацию: имя подруги и её матери, город, тюрьму; число, месяц и год, когда было совершено убийство — хотя бы примерно. Пиши всё что вспомнишь, чем больше — тем лучше. Я передам твои сведения прокурору, и мы посмотрим, что в этой ситуации можно сделать.       Богиня — не шутили ребята в училище… Заблудшая сестра Марии, Розы и Сины.       — То есть… ты всё-таки поможешь?       — Твоей подруге повезло, что я в этом месяце рассматриваю прошения о помиловании. К середине декабря я выбираю людей, в январе — оглашаю список помилованных. Обратился бы ты ко мне чуть позже, и ей пришлось бы ждать ещё один год. Как ты уже, наверное, понял — да, я сделаю всё что в моих силах. Не поверишь, но это не первая осуждённая за убийство женщина, которую я хочу помиловать. Ты и представить себе не можешь, сколько таких вместо обидевших их мужчин сидит в тюрьмах и как нелегко выбирать единицы из сотен. Их была бы не одна тысяча, если бы большинство не молчали и не стыдились просить меня о помиловании. За многих пишут прошения их родственники. Твоей подруге тоже нужно будет написать прошение на моё имя — не переживай, это обычная формальность, как и то, что прокурор пересмотрит дело. Это во избежание недоразумений. Если всё, что сказала тебе твоя подруга, правда, то я не вижу на нашем пути препятствий. Пока что точного ответа дать не могу, но думаю, что прогноз положительный.       — Я… Спасибо тебе большое, Хистория.       — Не за что. Пожалуйста, не думай, что я хочу помочь потому, что меня просишь ты. Ты мой старый товарищ, я бы сделала для тебя многое — для тебя и других ребят, — но эта ситуация, она… особенная. Я верю, что освободить эту женщину будет справедливо. Возможно, она и правда заслужила того, что с ней произошло: бездействие тоже своего рода действие, — но, думаю, она настрадалась достаточно. Как и твоя подруга. Помочь им будет правым делом.       Казалось, не Хистория Рейсс перед ним была, а Криста Ленц — беспощадному миру открытая и добродушная, до последнего куска хлеба щедрая и во вред себе уступчивая. Много воды с тех безоблачных пор утекло, и соратники превратились в предателей, и друзья или в могилу себя свели, или именоваться стали безжизненно — знакомыми, но Криста Ленц была — и с короной, и без; и в королевской мантии, и в военной форме или дырявых платьях; и при дворце, и при казармах.       Отныне уже, правда, честная перед собой и перед всеми.       — Пиши, — поторопила его она. — Время на исходе.

***

Всем, кроме безучастной Микасы, не терпелось разузнать, что Жан забыл в приёмной у Хистории. Ханджи он предупредил, что ненадолго задержится во дворце, и даже не солгал: без подробностей объяснил, что его друг попал в беду и лишь королева может ему помочь. Командующая лезть не в своё дело не стала, хоть и имела на это полное право: настолько, видать, уморилась.       Ребятам же Жан не сказал ничего: они бы сложили два и два — если не Саша и Конни, то Армин и Микаса. Конни с Сашей по пути в штаб атаковали Жана расспросами, но он, как истинный разведчик, позиции не сдавал и оборонялся. Вскоре им наскучило до него допытываться, а вот Армину…       Он устроил допрос позднее.       — Не можешь рассказать? — удивился Армин так, словно отпор ему дала дряхлая, бесхребетная кобылка. — Ты столько всего рассказывал мне о Марлин… Мне казалось, что после такого у тебя не может быть от меня секретов. Боюсь представить, что случилось.       — Да там ничего такого — честно.       — Ну… Не знаю. Ты же… Это же никак не связано с Марлин? Только не говори мне, что ты рассказал о ней Хистории…       — Чего? Это ещё зачем? Я что, по-твоему, похож на самоубийцу?       — Извини, но что-то такое в тебе есть.       Армин, бесспорно, был парнем сметливым, но сейчас в корень не зрел: у гениев тоже шестерёнки периодически барахлили…       — Ты никогда не был близок к Хистории, — не прекращал он. — Ещё и рассказывать ничего не хочешь… Понимаешь, почему это так странно выглядит?       — Армин… Хочешь начистоту? Про Марлин я тебе рассказал потому, что ты меня, как ревнивая баба, зажал в угол с какими-то там борделями. Я и сам хотел тебе рассказать — честно, хотел, — но понимал, как ты отреагируешь и как это рискованно. Поэтому рассказал только тогда, когда ты не оставил мне выбора. Сейчас же… сейчас это касается не меня, а другого человека. Я не могу рассказать, потому что ты его знаешь. Марлин ты хотя бы не знал.       В раздумьях поморщившись, Армин предположил:       — Ты про Линду? У неё проблемы какие-то?       — Да, — тявкнул, как щенок, которым его нарекла Линда. — Больше ничего говорить не буду: она просила никому не рассказывать. Я же ей пообещал…       А так хотелось с ним всем поделиться — язык чесался! Нужно же Жану было увязаться за женщинами с общим горем… Кому-то жизнь с утра до ночи зачитывала анекдоты, а кого-то, как его, превращала в героев этих самых анекдотов.       — Если так, то ладно, — неожиданно согласился Армин.       — Только ребятам не говори, что это Линды касается. А то Конни мне всю плешь проест…       — Не буду. Расскажешь когда-нибудь, если захочешь. Это хорошо, что обещания держишь.       — Да? А ты их тоже держишь?       Он покосился на Жана из-под опущенных бровей и пробормотал:       — Ты это о чём?       — Сам знаешь о чём. Ты же ей не рассказал, да?       — Микасе? Нет. Но она о тебе спрашивала.       — Что именно спрашивала?       Жану всё ещё не верилось, что он зажёг в Микасе искру любопытства — и пускай несвоевременно… Лучше бы она и дальше игнорировала его, чем подвергала риску лишиться воинского звания или вовсе исчахнуть в темнице за нарушение устава.       — Ну, она почти сразу заметила, что ты в Марли куда-то ходил и что я тебя покрывал, но спросить решилась только после того, как мы вернулись.       — И ты ей чуть не проговорился?       — Она пыталась подловить меня, но я ей ничего не сказал. И не скажу. Как ты хранишь секрет Линды, так и я храню твой.       — Вот как… Спасибо.       Армин был товарищем каких поискать: ругал его, непутёвого, уму-разуму учил, но командованию о нём не докладывал — а сколько раз уже мог, и правильно бы сделал! Но вместо этого он опрометчиво жалел его и хранил их дружбу…       — Когда я из Митраса в тот раз вернулся, она снова почему-то спрашивать начала, более настойчиво, — сказал Армин.       — А… Это после разговора со мной, видимо. Я ей сам там чуть не проговорился.       — И ты говоришь мне об этом только сейчас? Что за разговор?       — Короче, там не совсем так было. Она просто спрашивала, поплыву ли я в Марли — сказала, что знает, что мне туда нужно, представляешь? Ну, я пробовал её переубедить, но у меня не очень-то получилось. Она о чём-то догадывается, Армин… Это меня напрягает.       — О чём бы она ни догадывалась, о Марлин она догадывается вряд ли. Но так будет не всегда: рано или поздно она обо всём узнает. И лучше бы она узнала об этом от тебя.       — Что? В смысле?       — Вы же вдвоём поплывёте, теперь она вряд ли станет закрывать глаза на твоё поведение. Мне кажется, тебе придётся ей обо всём рассказать, чтобы она ничего лишнего не надумала. И глупостей не наделала… Но это уже твоё дело — рассказывать ей или нет. Просто не тешь себя надеждами, что всё будет как раньше.       Как же он себе этот потешный разговор представлял? «Микаса, я тут другую наконец-то полюбил, её зовут Марлин, но ты не спеши радоваться — она марлийская элдийка. Да-да, к ней я всё это время и ходил. Знаю, что из-за моих с ней встреч наша миссия под угрозой, но прекращать не собираюсь. Ты только командору меня не сдавай, ладно?»       Костьми ляжет, но не позволит Микасе узнать о Марлин! Костьми ляжет, но Марлин не бросит! Однако не получится же так — всё и сразу… Прав был Армин: выбирать придётся, и выбор будет не из лёгких. Сердце его уже выбрало, а рассудок, сволочь такая, противился…       — Хорошо, я тебя понял.       — Так что выпутывайся давай. То Микаса, то Марлин, то Линда… Тебе нужно определиться.       — Линда? Не-е, она в этом списке лишняя. Да определился я уже, Армин… И вот что понял: что идиот я и тот ещё урод. Уж лучше бы я выбрал Микасу…

***

Кругом — шумно: взлохмаченные вояки отрабатывают удары на чучелах и мешках с песком, а Жан, командующий офицер, бродит между ними и контролирует их. Занятия по пространственному маневрированию его любимые, но нынешний январь выдался суровым, и потому было решено перенести тренировки с УПМ на февраль и оттачивать навыки ближнего боя; на этой неделе — рукопашного.       Два месяца он тренировался до упаду и вёл занятия у своего первого (если повезёт, не последнего) отряда. Жан с детства мечтал о собственных подчинённых, но и от разведмиссии в Марли отказаться не мог и даже настаивал, чтобы его отправили в Либерио. Он был проверенным шпионом и, по его скромному мнению, первоклассным: именно его Адзумабито приглашали к себе в резиденцию. Поначалу Ханджи не отпускала Жана, но, убедившись, что он и Микаса как никто иные сгодятся для этой задачи, подписала разрешение. Не без условия, конечно же, что он продолжит муштровать свой новоиспечённый отряд, когда вернётся, иначе бойцы его не временно, а навсегда перейдут в руки другого офицера.       Микаса плыла с ним в Либерио — уже точно, — и тем самым всё усложняла. Чем чаще он был рядом с ней, тем сильнее сомневался — не в чувствах к Марлин (чувства к Марлин не ставились ни под какие сомнения), а в своём выборе, очевидно неправильном. Жан с ужасом предвещал, как тяжело ему будет наедине с Микасой, без разряжающего обстановку Армина. Микаса же будто нисколько не тревожилась: она ещё до разговора с Жаном знала, что они поедут в Марли вдвоём, и была к этому готова.       Почему же тогда спрашивала, поплывёт он в Либерио или нет?       Раньше Жан об этом не задумывался, теперь же — думал постоянно. Если она знала, что ему нужно в Марли и что он не упустит шанса возвратиться туда… то зачем спрашивала? Это было нелогично. В этом не было здравого смысла. Разве что…       — Командир Жан? — Шатёр вакуума прорезал слабоватый голосок новобранца. — Вы просили повторить косой в бедро…       Проглядел. В себя ушёл. Никогда с ним такого не случалось при исполнении…       — Хорошо. Не без косяков, но уже лучше. Завтра снова будешь тренировать, сейчас тренируй вывод на прямой удар.       Она проверяла его. Проверяла свои догадки. Он же — сглупил, себя самого подставил… Ни о чём она не знала, лишь подозревала, а он эти её подозрения укрепил. Если бы в тот день в столовой он не обмолвился об Армине, она бы так ни о чём и не догадалась. Посчитала бы, что он вызвался в Либерио, чтобы быть вблизи к ней… Лучше бы так оно и было. Но куда лучше было бы, если бы…       Скрипнула двустворчатая дверь, хлопнула — в тренировочный зал влетела взвинченная, запыхавшаяся Линда. В руках у неё был конверт — Жан сию же секунду всё понял. Одно не ясно: одобрение в письме или отказ.       — Жан… — Она внаглую подбежала к нему, миновав изумлённых сослуживцев.       — Что-то срочное?       Судя по её зардевшемуся лицу — чересчур срочное. Она то ли зареветь собиралась, то ли расхохотаться. Опасения загрызли Жана, как одичалые собаки…       Вдруг Хистория отклонила прошение о помиловании?       — Понятно… Ребята, я отойду на минуту. Начните тренировать защиту шагом в парах.       Некоторые из девчонок проводили их завистливыми взглядами, а Конни — обеспокоенным и раздосадованным: никто не посвящал его в свои секреты, да и к Линде он, как бы яростно ни отрицал, безразличен не был.       Они вышли в пустой коридор, и Линда передала Жану конверт. Ладони у неё тряслись, и сама она вся тряслась, притопывая ботинком. Глаза её, расколото-изумрудные, искрились граничащим с лихой горечью восторгом.       — Я не буду читать. — Он обратно всучил ей письмо. — Просто скажи, что в нём.       — Там… — Линда возбуждённо засмеялась. — Мать написала, что королева не отказала. Она… добро дала! Мать вот-вот освободят!       У Жана — камень с души. Такая тихая, невыразимая радость на него нахлынула; пригрела в зимнюю стужу солнечными лучами. Странно, что Линда не радовалась… Скорее скорбела, словно не помиловали мать, а похоронили.       — Так это же… это же очень хорошо! Поздравляю. Разве ты… не рада?       — Рада, конечно! Просто я… просто мне как-то не верится. Н-не знаю, я… я пока так и не поняла ничего. Всё было так… просто? Я всё ещё… всё ещё не могу поверить!       Жан подступил к Линде и коснулся её плеча — она приятельски сдавила его кисть. Изумруд глаз сросся, засверкал необработанными гранями.       — Спасибо, я… Прости, что отвлекла. Опозорила, наверное, перед всеми… Мне просто нужно было рассказать об этом, хоть кому-нибудь! Я как прочитала, так в себя прийти не могу. Сразу с тобой поговорить захотелось…       — Ничего. От того, что я на пару минут отошёл, ничего страшного не произойдёт.       — Уж надеюсь… Тебе пора уже, да?       — Да, потом поговорим. Вечером ко мне загляни, ладно?       — Загляну… Да-да, загляну!       Потрепав Линду по плечу, Жан удалился в зал для тренировок.

***

— Не знаю, как тебя отблагодарить, Жан… Одних слов, наверное, будет недостаточно. Да всего будет недостаточно!       Битых пять минут Линда крутилась возле него и рассыпалась перед ним в благодарностях. Жан заслуживал их, но нужны они ему не были — не в таком виде и количестве.       — Отблагодари меня вот чем: займись собой и своей матерью. Этого будет достаточно.       — Нет, как же…       — А, и с ублюдками больше не водись.       — Я же серьёзно, Жан…       — Я тоже серьёзно. Хватит с тебя: это не то, чего ты хочешь. Ты можешь уйти из Разведки. Из армии в целом. Заняться чем-то, что тебе нравится. Тебе же тут никогда не нравилось… Ты никогда не хотела в армию.       Если бы не совративший её отец, она бы ни за что не связала себя с вооружёнными силами. Шинель, армейские ботинки, портянки, УПМ — не для неё настолько же, насколько не для него — юбки и туфли. Женщины с такой по-редкому эффектной, обворожительной красотой, как у неё, выходят замуж за аристократов, переезжают в столичные дворцы и купаются в золоте и шелках, помыкая мужьями и прислугами. Не горбатятся за крошечное денежное довольствие, не ложатся под первого встречного, не страдают…       Она настрадалась достаточно.       — Мне не то что тут не нравится… мне ничего не нравится. Я не знаю, что мне нравится. Я сказала тебе тогда, что начну с чистого листа, но потом подумала и поняла — а что я вообще умею-то? Ну, кроме как воевать и трахаться… Да ничего! Где же мне ещё приткнуться, если не в армии? А? В бордель, что ли, податься? Вот там бы я зажила!..       — Сдурела, что ли? Вот туда тебе точно нельзя!       Проституция — вторая тропинка, по которой блуждали женщины её красоты, и тропинка эта была более протоптана, чем предыдущая. Линда прошлась по ней в двенадцать лет и по сей день с неё не сворачивала, разве что вместо пригоршни монет получала призрачное чувство защищённости и насыщения.       Неравноценный обмен.       — Знаю, но я могу туда пойти. Я не хочу этого, я этого боюсь, но… Если я уйду из Разведки, то я стану шлюхой. Я уже шлюха, но так хоть буду шлюхой по бумагам. Это всё, что я умею… С детства.       — Нет, не всё. Ты просто себя не знаешь. Попробуй узнать. Наверняка есть что-то, в чём ты нашла бы отдушину и чем могла бы зарабатывать на хлеб. Тот же хлеб, например, печь — да пожалуйста.       — Я, хлеб печь? Ну да-а… Вообще у печи себя не представляю. Это же что-то такое… женское. Из меня получилась бы плохая хозяйка. И жена плохая, и мать… Не знаю. В глубине души всё равно чувствую, что хочу. Или даже не в глубине. Чувствую, что отнял он у меня что-то важное. Вырезал из груди… Не такая я, Жан, по природе. Скромной я очень была, тихой, до того как он… — Она отмахнулась, отгоняя от себя всё дурное, что лезло ей в голову… но дурное с детства было в ней и разъезадло её изнутри. — Это мать мне из тюрьмы уже рассказывала. Такая вот я теперь, а другой стать не могу — что уж поделаешь… Это как руку отрезать, не могу же я без руки.       Линда суетно моргала, посматривала по сторонам, сжимала и разжимала покрасневшие, искусанные губы. Было непривычно видеть её такой — задетой за живое, уязвимой и уязвлённой, распахнутой душой. Не телом. Помятая и заплаканная, она напоминала обезвоженный, растоптанный цветок с порванными лепестками. Цветок юный, девственно невинный.       Ответ сам собою нашёлся.       — У тебя ещё всё впереди. Есть время понять, чем ты хочешь заниматься. Думаю, ты бы стала хорошей цветочницей. А вдруг? Уже вижу, как ты цветы выращиваешь, а потом на рынке их продаёшь.       — Ну-ну… Да? Рассмешил. — Линда утёрла пальцами лоснящиеся щёки и недоверчиво переспросила: — Правда, что ли, так думаешь?..       — Правда. Не шутил бы я так.       — Знаю…       — Езжай к матери, Линда. Возьми увольнительные и проведи с ней хотя бы неделю. Ты ей нужна, и она тебе нужна.       — Да. Нужно ещё в доме прибраться… Полгода там не была, всё уж пылью небось заросло. Я в свою комнату дверь досками заколотила. Как заходила туда, так сразу… Да. Как-то раз стекло выбили, обокрали. Соседи недоглядели. Нехороший это дом какой-то, продать бы его как-нибудь… Может, полегчает хоть.       — Полегчает. Обязательно полегчает. А ты всё-таки подумай о том, что я тебе сказал. Ты не должна оставаться здесь потому, что когда-то тебе пришлось сюда пойти. Ты не виновата в том, что с тобой сделал отец. И ты… не шлюха. Не называй себя так.       Линда не спеша шагнула к Жану и, взявшись с ним за руки, коротко поцеловала в губы. Это был не поцелуй неистовой жажды и бурлящего вожделения — это был поцелуй немой боли и благодарности. Линда отстранилась от Жана и ласково, признательно улыбнулась.       — Спасибо тебе. За всё. — С такой обволакивающей, бодрящей теплотой сказала, что под ложечкой засосало…       Дверь в комнату приоткрылась, и на пороге нарисовался развесёлый Конни — да так и обомлел.       — А… Ой. Это… Помешал вам, что ли?       — Нет! — встрепенулась Линда и, шмыгнув носом, промокнула рукавом шинели слёзы. — Я уже ухожу.       — Д-да не уходи, я уйду, если вам надо, просто…       — Нет, не надо, я всё равно уходить собиралась. Тогда… увидимся, Жан?       — Увидимся. Удачи тебе.       Она кивнула Жану и направилась к выходу. Конни освободил ей путь, отскочив от неё в забавном мальчишеском волнении, а она вдруг остановилась возле него, затянула туже высокий хвост и напоследок проговорила:       — С тобой тоже увидимся.       Ушла. Конни минуту, наверное, статуей простоял, прежде чем в себя прийти.       — Долбанутая какая-то… Сама себе на уме, — пробурчал он и язвительно прибавил: — Что, так и не сошлись?       — Ну да, не сошлись.       — Ну да. Оно и видно. — Конни упёрся кулаками в бока. — Что за херня у вас происходит? Ничё не понимаю. Сначала с тренировки тебя уволокла, а теперь… это.       — Ничего не происходит, угомонись.       — Да уж, тут угомонишься… А! Она что… плакала?       — Нет, тебе показалось.       — Я знаю, что вы все меня за дурака держите, но я же не настолько тупой!       — Конни… Всё хорошо. Тебе-то уж точно переживать не о чем.       — Но я переживаю! То есть… просто интересно мне — вот и всё.       — Если тебе так интересно, сам пойди и спроси у неё. Не у меня спрашивай.       — Да иди ты на хер! — взъерепенился Конни. — Затрахал меня уже… Тебе баб, случаем, не много? То с этой, то с Микасой… Ещё и вдвоём с ней плывёшь — о как! Во губу раскатал…       Узнал бы он, зачем и из-за кого Жан уплывал и что во всём была замешана не Микаса и не Линда, а третья, совершенно ему не известная, девушка… Он бы потерял дар речи! Конни не догадывался, насколько же от него отдалился некогда близкий друг, какие секреты он припрятал за пазухой и что поставил на кон… Ради кого? Ради какой-то заморской девчонки?       Ради Марлин из Марли.

***

Три месяца.       Три месяца его не было в этом доме. Жан стоял у её квартиры и дрожал — либо от зимнего марлийского холода, либо от нарастающего трепета и предвкушения. Живот скручивало, как у пацанёнка перед первым свиданием. Со звоном в ушах пульсировали виски…       Она… обрадуется ему? Или разозлится на него из-за того, что он так долго не приезжал? Целых три месяца!.. Да за эти три месяца жизнь могла вверх дном перевернуться. Что, если Марлин здесь уже не живёт? Что, если живёт, но прогонит его, потому что узнала о его происхождении? Что, если она нашла утешение в другом мужчине — более надёжном и менее подозрительном? Что, если она всё это время его не ждала?       Он забыл об офицерах!       Что, если они добрались до неё и опять изнасиловали? Или вовсе… убили! Что, если…       Жан заставил себя постучать в дверь.       — Это я… Шарль.       Притаился, попытавшись уловить малейшие шорохи по ту сторону… и отпрыгнул, когда послышались быстрые, но нетвёрдые шаги.       Дребезжание замков казалось ему вечностью…       Марлин (возможно, и не она: в квартире и на лестничной площадке было так темно, что хоть глаз выколи) замерла за порогом, схватившись за дверную ручку. Марлин не издавала ни звука, точно рассчитывала, что Жан заговорит вновь и докажет, что он и есть Жан, а не замаскированный под него офицер ООБ.       — Я это… Я. Кто ж ещё… Впустишь? Или мёрзнуть оставишь?       Мгновение — и она, чуть не сбив Жана с ног, прижалась к его груди…