Как зовут Звезду?

— Извини, не знаю, как это я так…       Проспиртованной тряпочкой Марлин вытирала синее пятно на пальто Жана — измазала перепачканными краской руками, пока тешила его ликующими поцелуями и объятиями.       — Ничего, ототрётся. Марлин… — Он пальцами приподнял её подбородок и огладил горячую щёку — Марлин коснулась его ладони и умильно зажмурилась. — Отвлекись на секунду.       — Подожди, почти оттёрла. Тебе чай заварить? Ты ведь замёрз? Холодный такой! Что-нибудь приготовить? Сейчас… — Она в последний раз поводила тряпкой по пальто и отложила её на полку. — Всё, теперь точно чистенький.       Такая довольная… Ухмыльнулась, развязала его шарф и принялась расстёгивать пуговицы. Меньше всего хотелось печалить её, смывать сонную, беззаботную радость с утомлённого лица. За три месяца Марлин пополнела, скулы больше не выпирали с отталкивающей болезненностью, но она всё ещё была нездорово худой, и крупная прибавка в весе не повредила бы её щупленькой фигуре.       — Я тут у тебя ненадолго, на полчаса всего, так что не надо, не заморачивайся.       Она во мгновение померкла и, остановившись на нижних пуговицах, отстранилась от него. Отовсюду повеяло холодом, пусть дверь с окнами и были наглухо закрыты.       — Понятно. Значит, по-другому никак?       — Если бы можно было по-другому, я бы на подольше остался.       — Понятно, — с подчёркнутым разочарованием повторила Марлин. — Снимай пальто и пойдём в комнату. Посидим, поговорим… Чай всё-таки не будешь?       — Нет, спасибо.       Раздевшись и разувшись, он прошёл за Марлин в спальню. На стенах, как и до отплытия на Парадиз, были развешаны его рисунки — Жан переживал, что она рассердится на него и порежет их на лоскуты. На столе стоял мольберт с холстом, исписанным белыми, голубыми и синими красками — Марлин изображала застывшее подо льдом море и усыпанный снегом берег.       — Не хотел тебя отвлекать, — пошутил Жан. — Знал бы, что ты сейчас пишешь, в другой день бы зашёл.       — Что ж теперь сделаешь, зашёл так зашёл, — усмехнулась она, плюхнувшись на кровать. — Садись.       Не осмелившись сесть рядом с ней, он сел на некотором от неё расстоянии — и Марлин это расстояние не смутило: она не попыталась сократить его или как-нибудь притронуться к Жану, напротив — она закинула ногу на ногу и притихла. Неловкость заскорузлым панцирем разрослась над их головами, а между ними — из ржавых прутьев сплелась решётка.       — У тебя… всё хорошо? — спрашивал он, стараясь пробить незримые, но осязаемые преграды.       — Да, всё хорошо, — с опозданием ответила она и почесала локоть. — Просто я… не ожидала, что ты вернёшься сегодня. Я думала, что ты вообще не вернёшься, если честно… Сначала ждала тебя, а потом подумала, что ждать бессмысленно. Я уже почти смирилась, начала двигаться дальше, и вдруг… ты пришёл. Всё-таки пришёл.       Как же она, должно быть, мучилась в одиночестве, не спала по ночам, вертелась в круговороте непредсказуемости — терзала себя сомнениями, жив ли он, исполнит ли вымоленное ей и выстраданное им обещание… Жан не имел права дуться на неё за то, что она потеряла в него веру: на её месте эту веру потерял бы любой.       — Да, пришёл… Я же обещал.       — Жан… Было бы глупо с моей стороны слепо верить обещаниям. Не только твоим.       «Доверяй, но проверяй…»       — Конечно. Я понимаю.       Марлин аккуратно взялась за его ладонь, прощупала на ней грубые, засохшие мозоли и те, что затвердеть не успели. По мозолям она будто могла прочитать, как он тренировался, с каким оружием, кто он, наконец, и откуда, и потому вожделенная ласка эта не обнадёживала, а настораживала.       — Как бы то ни было, я тебя дождалась. Я рада, что ты вернулся. Я… скучала.       — Я тоже скучал.       Придвинувшись к нему, она уткнулась лбом в его плечо. Жан на секунду замешкался, но, словно вспомнив, как это правильно делается, прижал её к своей груди. С пробудившейся ото сна любовью Марлин потёрлась о него щекой, разломив отделяющую их решётку и разрубив нависший над ними панцирь.       — Как у тебя дела идут? — поинтересовался Жан. — Чем занимаешься? Наверное, много новостей набралось.       — Дела идут нормально. Ну… более-менее. На новом рынке сижу, картины продаю, всё как всегда. Кухаркой в трактир неподалёку устроилась — я в основном там подрабатываю, пока на улице холодно.       — Кухаркой?       — Ага. Я там больше, чем у Кабана, получаю. Не знаю, почему у него в кухарки не пошла: хорошо же готовлю. Теперь — ещё лучше.       — Это я знаю, готовишь ты хорошо. А как ты всё успеваешь? Спишь хоть? Ешь?       — Не переживай, папаня. Ем и сплю — всё по расписанию.       — Точно?       — Точно. Ты же приказывал живот наесть, вот я и наела. Не заметил?       Напрочь забыл о записке, которую впопыхах накалякал ей перед уходом. Предупреждал, что проверит, наела она живот или нет. Жан уж было и впрямь собрался проверить — подразнить её, пощекотать, — но испугался того, что испугается она…       — А, ну… молодец. Хорошо, если наела. У тебя же сейчас… нет никаких проблем? Тебя никто не трогает?       — Меня? — наигранно удивилась она. — Кому меня трогать и с чего? Я сама кого хочешь трону.       Она понимала, о чём он, но не признавала этого. Отрицала звенящую угрозу, пролёгшую у её ног миной-растяжкой, и глушила отголоски случившегося в памяти.       Что угодно, если ей от этого будет легче.       — Ясно. Ну… как тогда у матери дела, у сестры?       — Ничего нового. Маме лучше не становится, из-за холода она ещё сильнее заболела. Теперь за ней хотя бы не одна Аля ухаживает — ей лейтенант Гарднер старается помогать. Я пытаюсь не думать ни о чём, просто делать своё дело — работать, картины писать. Если думать начну, то так и с ума можно сойти…       У Жана кончились вопросы, и тугой разговор зашёл в тупик. Не исходило от Марлин прежнего обволакивающего тепла, как бы тесно она к нему не льнула — лишь кусающий, царапающий холод. Нигде ему не было уютно — ни в особняке Адзумабито с наблюдающей за ним Микасой, ни в квартирке у некогда родной Марлин. Нет, Марлин всё ещё была для него родной — им просто-напросто было нужно заново друг к другу привыкнуть… Ей — раскрепоститься, ему — отпустить трагедию Линды и ускользнуть от надзора Микасы.       Они почти не общались без необходимости, жили в комнатах по соседству, как разведённые или повздорившие супруги, и при всём при этом были друг к другу ближе, чем когда-либо… Вероятно, как раз из-за того, что Жан остыл к Микасе, и любовь его перетекла в нечто приятельское, спокойное и непринуждённое, но оттого не стала менее крепкой, скорее — более естественной. Он уважал Микасу, уважал в ней женщину и её исключительную привязанность к Эрену. Уважение это было незыблемо и первостепенно.       — Я бы у тебя тоже что-нибудь спросила, — хмуро промолвила Марлин, поставив жирную точку на его размышлениях, — про то, чем ты занимаешься, например… Но ты же мне не ответишь.       — На такое не отвечу. Извини.       — Понятно. — Она резко от него отсела и понурилась. — Можешь сказать, как долго ты будешь в Либерио? Хоть на это ты мне ответишь?       — Отвечу. Около месяца.       — Около месяца… — пробурчала Марлин. — А потом что? Тебя опять так долго не будет?       А потом… Тренировки. Занятия с собственным отрядом. Апрель. Атака на Либерио. Провокация. Объявление войны. Воссоединение с дезертиром Эреном. Неизвестность.       — Не знаю. Извини.       Его не то что могло так же долго не быть — он мог и вовсе не вернуться…       — Извинения приняты, — сказала она так, точно пошла ему на уступки. — Сейчас я не в духе ссориться с тобой, и слава Богу. Знал бы ты, что я об этом всём думаю… Но я, так уж и быть, промолчу.       Не всегда же она будет молчать — лопнет, как воздушный шарик, и устроит спектакль хлеще актёров в театре. Или же спектакль устраивал он, а она была его зрительницей? Когда-то они оба носили маски, но Марлин, в отличие от него, свою маску растоптала и вышвырнула в буйные морские воды.       Однажды она сдерёт с него маску вместе с кожей.       — Марлин, я…       — Сказала же: не хочу. Не сегодня. Оставь свои оправдания при себе.       — Ладно… Ладно.       — Лучше скажи: рисовал меня? Привёз ещё рисунки?       Каждым словом Марлин подталкивала его к краю бездны…       — А-а… нет. Я пытался рисовать, но получалось из рук вон плохо, да и времени не так много было.       Всякий раз, как он брался за карандаш, к нему прилипала едкая тоска — и зудела, зудела, зудела… Марлин такой же мрачновато-унылой на бумагу из воображения сходила и была иллюстрацией его густеющей горечи. Он бросал, снова рисовал, снова…       Становилось только хуже.       — Всё наперекосяк пошло, короче, так что не принёс я тебе ничего… из рисунков.       Из рисунков? Именно, что из рисунков: он приплыл к Марлин не с пустыми руками. Настолько был взбудоражен их встречей, что не отдал подарок!       — Вот же ж… — проронил он.       — Что?       — Подожди, — Жан вскочил с кровати, — я… я сейчас!       — К… куда ты?       — Сейчас буду!       Оказавшись в коридоре в два шага, Жан вслепую нашёл своё пальто и отыскал в бездонном кармане привезённое с Парадиза украшение. Он возвратился в комнату и вручил его Марлин — это была маленькая позолоченная заколка с бусинкой жемчуга по центру, из-под которой, окаймляя её, торчали крошечные лепестки. По бокам от них веером раскрылись листья.       — Хотел тебе ещё и цветы подарить, но вспомнил, что сейчас зима.       Словно сорока, своровавшая блестящее сокровище, Марлин улыбалась и рассматривала заколку.       — Какая красивая, Жан… — ахнула она. — Поможешь?       Жан раздвинул плотные ножки заколки и закрепил её на макушке Марлин. Спутанные волосы копной поддерживали украшение, ещё чуть-чуть — и оно в них, как в море, утонет.       — Когда увидел её, сразу о тебе и твоих волосах подумал. Красиво смотрится.       Марлин подбежала к зеркалу и стала возле него крутиться, любоваться собой…       — Спасибо! Она, наверное, дорогая… Мне очень нравится!       Увидев её расслабленной и счастливой, Жан и сам расслабился и сделался счастливым — хотя бы на миг. Если бы у него было много денег, он бы скупил для неё все украшения в мире — лишь бы она больше на него не обижалась и не злилась…       Одна заколка не решит проблему их неминуемой разлуки. Миллион заколок, пожалуй, тоже.

***

Через неделю Жан встретил Марлин у таверны, в которой она с недавних пор подрабатывала кухаркой. После утренней смены она была уставшей: зевала, щурилась от грязноватой белизны снега и с ленцой потягивалась.       — Трудный день?       — Ой… Да неважно! Зла нет и сил нет рассказывать. Муку не вовремя завезли — и это я ещё виновата. Ладно, Бог с ними… У тебя-то какие планы? Пять минут побудешь со мной и снова, как в тот раз, убежишь?       Три дня назад Жан навещал Марлин на новом рынке. Она не преуменьшала — он действительно пробыл с ней минут пять и унёсся в особняк в надежде, что никто не заметил его пропажи…       — Не пять, конечно, но да… я опять не надолго. Провожу тебя до дома и пойду. К тебе заходить не буду, наверное.       — Не пять, а в четыре раза больше… двадцать, — громко вздохнула она. — Прогуляешься со мной хотя бы? Сделаешь мне одолжение?       — А ты не устала? И… не замёрзнешь? Не холодно разве в такую погоду гулять?       — Я на рынке в такую погоду по несколько часов сижу. Если ты замёрзнуть боишься, то я тебя согрею.       Согреет! Сама зубами стучать будет — на рынке-то ведь в слоях одежды и в пледе закутанная сидит.       — А что до усталости… Я уже взбодрилась.       — Хорошо, давай прогуляемся.       — Тогда сходим к набережной. Зиму терпеть не могу, а море зимой обожаю: такое красивое… Ты видел? Там, у берега. Я тебе покажу!       Они вышли на многолюдную, жужжащую пчёлами набережную и спустились по лестнице к променаду. Море замерло в нескольких метрах от них пенными полукругами, припечатавшись к песку тающим льдом и рыхлыми сугробами. Обрызгивая их, бунтовали хлёсткие волны — слишком своенравным было море, чтобы замёрзнуть целиком; вдалеке от берега оно было не менее проворным, чем летом.       — Красиво, прям как с твоей картины.       Марлин наступила на островок льда и едва не поскользнулась — Жан придержал её, и они продолжили путь по смешанному со снегом песку и слякоти вдоль массивных свай.       — Осторожно! Не простудишься, так покалечишься…       Она подозрительно молчала. С таким энтузиазмом вела его на набережную, а теперь — молчала… Она сильнее обвила его руку и замедлилась.       — Поговорим? — предложила Марлин.       Ничего хорошего это не предвещало.       — О чём ты хочешь поговорить?       — О том, о чём не хочешь ты.       На ноге у Жана подёрнулись мышцы.       — Давай попробуем.       — Хорошо. Недавно ты вернулся. Это замечательно, но… как долго это всё будет продолжаться? Через месяц — уже даже меньше, чем через месяц — ты снова уедешь, и когда-нибудь… когда-нибудь ты возьмёшь и не вернёшься. — Голос Марлин осип; она взялась за горло и остановилась, а потом как ни в чём не бывало побрела дальше. — Если однажды нам придётся расстаться — скажи. Просто скажи. Ведь придётся же, да?.. Я смогу это принять. Я уже начала это принимать. Меня вымораживают… ну просто вымораживают эти твои недосказанности! Я не хочу упустить момент. Нужный момент…       Раньше Марлин не была такой настойчивой — да, она возмущалась, визгами вытряхивала из него правду, но отчего-то всё это казалось столь несерьёзным по сравнению с нынешним, поставленным ребром, вопросом… Взвешенным и безысходно конкретным. Она зажала его в угол, и прятаться было негде. Единственное, что он мог сделать — это нагло, без волшебной пыли в глаза, увильнуть от ответа. Или солгать.       — У меня есть причины недоговаривать. Есть причины так себя вести.       Лгать ей он себе не позволял.       — Ещё бы у тебя их не было… Я знаю. Ты думаешь, я этого не понимаю? Я понимаю. И я даже больше не расспрашиваю тебя об этих твоих сраных причинах! Я просто прошу тебя быть со мной честным. Я с тобой честна до конца.       Язык у него не поворачивался сказать ей полную правду. Сказать, что они точно расстанутся и что этот день не за горами. Он не хотел признавать неизбежного и уж тем более говорить о нём вслух — не кому-то иному, а ей. Ей…       — Я… не знаю. Может… может быть, настанет день, когда… мне придётся уйти. Навсегда. Я не знаю точно, но… может быть. И я бы сделал что угодно, чтобы этот день никогда не настал.       — Если этот день всё же настанет… предупреди меня, чтобы я была готова. Чтобы не было так неожиданно и так… неприятно.       Он и сам не был к этому готов. Он никогда к этому не подготовится. Она — тоже. Будет неприятно. Будет больно. Он не предотвратит кровавой бойни в гетто, станет для Марлин предателем и последней сволочью, и она его возненавидит, и он…       — Послушай, я бы рассказал тебе обо всём — прямо сейчас взял бы и рассказал! Мне и самому от этого всего тошно, самому надоело, но я… не могу! Если я тебе всё расскажу, то ты…       — Перестань. — Марлин преградила ему путь. Страх, внезапный и неодолимый, плескался в её глазах, как море плескалось о замороженный берег. — Просто… перестань. Пожалуйста. Я тебя поняла.       Перестать?.. Как это перестать? Сначала призывает, буквально вынуждает сказать правду, а затем — требует прекратить и мешает излить душу? Откровения рвались из него голодными псами.       — Но я…       — Пойдём уже, а?.. Пока не стемнело.       Она потрепала его за рукав пальто, и он не сумел ей воспротивиться. Возбуждение, взыгравшее в нём с немыслимой прыткостью, иссякло. Что было бы, если бы она его не остановила? Каких глупостей он бы ей наплёл? И, самое главное… почему? Почему она его остановила?       Они добрались до её дома до наступления темноты.       — Замёрз? — пролепетала Марлин, когда он намеревался уйти. — Вижу же, что замёрз. Заходи — погреешься.       Он зашёл вопреки всему. Она заварила им чая и легла на кровать, пригласив Жана лечь рядом; накрыла их пледом. Марлин до сих пор вела себя странно: не разговаривала, пила чай и думала, думала, думала… Что было у неё на уме? Вряд ли что-то, что одобрил бы Жан.       — Поставь, пожалуйста, на тумбочку, — попросила она и передала ему чашку, а через минуту с нетерпением полюбопытствовала: — Ты уже допил?       — Нет, — он отставил чашку на тумбу, — но я, наверное, уже пойду…       Не успел Жан подняться, как Марлин, схватившись за его лицо, небрежно поцеловала его в губы. Она отбросила плед за спину и, перекинув ногу, под скрип кровати уселась на бёдра Жана. Сердце заметалось маятником, и напряжение откликнулось неконтролируемой тяжестью в пахе.       — Д-да что с тобой… что с тобой сегодня такое? — Он уворачивался от её цепких, жалящих поцелуев. — Ты что творишь? Опять?!       — Помолчи… Пожалуйста, помолчи!       Жан и не проследил, как против своей воли стал отзываться на её неистовые, мучительные нежности: он ласкал малиновые губы, прижимал её к себе, гладил шею и лопатки… Терял себя и веру в себя. Однако Жан вовремя повернул штурвал инстинктов и поймал Марлин за запястья.       — Не думаю, что это хорошая затея…       — Разве ты меня… не хочешь? — Она вгрызалась в него безрассудным, жалобным взглядом; задыхалась.       — Хочу… Очень сильно. А ты… меня?       — А как ты, мать твою, думаешь?       — Не знаю… Думаю, что нет.       После того, что Жан узнал о Линде и её жутком прошлом, он больше не мог… Почему-то. Его будто бы внизу парализовало. Жажда Марлин не была искренней, и этого нельзя было не почувствовать. Методом проб и ошибок Жан научился отличать женскую боль от желания — Марлин обуздала боль, ни намёка на желание.       Она поморщилась с гнилым отвращением, стиснула зубы и отодвинулась к стене. Задрожала, заплакала…       — Марлин… — Он протянул к ней руку, но Марлин оттолкнула её и закричала:       — Не трожь! Н-не трогай меня, не трожь!       — Я не…       — Ух-ходи! Просто уходи!       — Я не хотел тебя обидеть! — Жан слез с кровати и подался в другой конец комнаты. — Ты сама это начала, поэтому я…       — Я знаю! Я не обижаюсь на тебя, я… Я одна побыть хочу, ладно? Просто… оставь меня.       — Если это из-за того, что я…       — Это не из-за тебя, ты ни в чём не виноват, просто… Уйди, Жан, я же сказала! Прошу тебя: уйди…       Не для того он приплывал, чтобы его прогоняли…       Жан пулей вылетел в коридор, надел пальто и обулся. Немного погодя Марлин вышла его проводить, вытирая платком мокрые щёки и расчёсывая пальцами потрёпанные волосы. Она старалась не смотреть на него и близко к нему не подходила, всхлипывала и вдавливала в пол отошедшую доску.       — Попробую прийти четырнадцатого. В обед дома будешь же? Или, может, за письмом с тобой сходить?       — Не надо, я сама схожу. Можешь прийти в обед.       — Договорились. — Он прокрутил замок и коснулся дверной ручки, но, прежде чем уйти, сказал: — Я просто не хочу тебе навредить. Вот и всё.       — Не оправдывайся за то, в чём не виноват.       — Знаю, но…       — Жан, пожалуйста… Я не хочу об этом. Не хочу… Увидимся четырнадцатого.

***

Четырнадцатого февраля Марлин ждала не только для того, чтобы получить от сестры новое письмо и справиться о здоровье матери, но и чтобы попросить прощения у Жана. Она облажалась, а виноватым выставила его, хоть и заверила, что всё в порядке… В порядке ничего не было, и Жан не имел к этому никакого отношения.       На что она рассчитывала? На то, что он озвереет и воспользуется ей? Марлин не понимала, зачем на него набросилась — догадывалась же, что он не залижет её раны, пока они не начнут зарастать сами. Страх не исчезнет и даже не ослабнет, пока не настанет нужного момента и не засвистит фляга — так ей говорил Жан и не ошибался, но Марлин хотела всего и сразу, сию же секунду, потому что жить так, как жила она, было невыносимо.       Марлин унизили, а она не привыкла быть униженной. Марлин ранили, а она не привыкла быть раненой. Марлин привыкла быть сильной, а они её изнасиловали — Бог с ним, с этим телом… Они плюнули ей в душу, надругались над её честью и оскорбили её семью.       Она возвращала украденное и склеивала его по крупицам, резала пальцы осколками своего старого, сломленного естества, и после каждого ночного кошмара, каждой пророненной слезы оно колючей крошкой рассыпалось в её изувеченных ладонях. Разве близость с Жаном восстановит целостность Марлин, рассечёт вены пожирающего её испуга?.. Жан мог ей помочь и помогал, но он не был для неё панацеей — лишь лекарством от простуды.       Если она и дальше будет срываться на нём, то когда-нибудь он возьмёт и не придёт — уже не из-за внешних обстоятельств, а из-за того, что беспочвенными подозрениями она выжмет из него все соки.       Некоторые её подозрения, впрочем, беспочвенными не были. Спустя три месяца Жан изменился — стал более замкнутым, удручённым и скептичным. Он всегда что-то от неё скрывал, но отныне ему самому скрывать это было в тягость: недосказанность спирала воздух, оседала вязкой смолой в лёгких. Марлин гневалась на Жана за неопределённость, в которой он её мариновал, и потому ни одна их встреча не обходилась без язвительностей и горького послевкусия.       Парадоксально, но она не хотела слышать его объяснений — она даже предполагать, за кем или чем он стоит, боялась, не говоря уже о том, чтобы знать правду. Боялась… Опять боялась! Но чего? Того, что разочаруется в нём? Не лучше ли пребывать в блаженном неведении? Не лучше, ведь рано или поздно пузырь наивности проткнётся и ей придётся столкнуться с тем, что она не сможет принять. Ну а пока…       В качестве извинения Марлин испекла для Жана пирожки с запасёнными на зиму картошкой и грибами. Затем она отлучилась к заброшенному дому с конвертом денег в книге, но под вырытой ямой, спрятанной за камнем, ничего не нашла — ни материнского шарфа, ни завёрнутого в него письма.       Никто не притрагивался к их с Альбиной тайнику.       Однако следы ботинок на снегу были, и петляли они за угол… Марлин подпрыгнула, словно иглы ей в пятки всадили, и остолбенела.       Из-за зловещего угла робко выглянула невысокая, замотанная шарфом девочка с белой повязкой на плече. У Марлин земля под ногами зашаталась, поджилки мелко-мелко затряслись…       — Аля…       Альбина рванула к ней и, расхохотавшись, повисла у неё на шее. Марлин целовала краснющие, обмороженные щёки младшей сестры, сминала её хрупкое тельце в объятиях. За грудью птицами защебетало летнее тепло.       — Ты… совсем, что ли?! — сквозь слёзы отчитывала её Марлин. — Знаешь же, что нельзя! Аля…       — Не переживай: нас никто не увидит!       — Боже ты мой… Отойди-ка, дай хоть на тебя посмотреть!       Марлин покружила Альбину два раза, приспустила с её личика шарф и взъерошила белокурую чёлку. Глазки ярко-голубые — заплаканные; умные и внимательные, но чересчур грустные. За полтора года их разлуки Аля постройнела, вытянулась и уже на голову ниже Марлин была — скоро поравняется с ней или вовсе её перерастёт. Красавица…       — Ты такая худая, Лина… Больно на тебя такую смотреть! Если бы тебя такой маменька увидела, то…       «Это ты меня ещё три месяца назад не видела…»       — Не говори ерунды! Посмотри, какая ты хорошенькая стала. Ещё чуть-чуть — и весь город будет к твоим ногам!       — Марлин…       — Мадлен, — строго перебила Альбину она, наклонившись к ней и взявшись за её плечи. — Меня зовут Мадлен.       Сестра заворожённо, покорно закивала.       — Ты понимаешь, что это опасно? То, что ты сейчас устроила.       — Да… — стыдливо пробубнила Аля. — Но я подумала, что мы слишком давно не виделись и можем встретиться хотя бы разок… разочек. Ничего страшного ведь не случится, если мы с тобой в кои-то веки увидимся, поговорим…       — А ты смелее, чем была. И всё же… ты многого не знаешь. Одна малюсенькая оплошность — и… — Она прокашлялась и похлопала Альбину по плечу. — Уж ладно, не прогонять же мне тебя. Что есть, то есть. Чтоб больше так не рисковала, тем более без предупреждения. Ты меня поняла?       — Да, Мадлен.       Осмотревшись по сторонам и убедившись, что им ничего не грозит, Марлин решилась и наказала сестре:       — Так… Снимай повязку, прячь в корзину. Быстрее! И смотри, чтоб не дай Бог не вывалилась!       — А это ещё зачем?..       — Давай-давай, живо! Ко мне пойдём. Чай с тобой попьём, поговорим спокойно как следует… Расскажешь, как у матери дела.       — К тебе? — мялась Аля, убирая повязку на дно корзины. — Ну, не знаю… Можно, конечно, попробовать, у меня ещё достаточно времени до возвращения. А ты далеко живёшь?       — Нет, отсюда не очень далеко. Не волнуйся, я тебе всё покажу. Капюшон надень и опять шарфом обмотайся — на всякий случай. Пока идём — ни слова, от греха подальше. Дома всё обсудим. Ты меня поняла?       — Поняла, Мадлен, поняла…

***

По-детски неуклюже стушевавшись, Альбина застопорилась в прохожей. Обеими руками схватилась за корзину и уставилась себе под ноги.       — Ты чего стоишь? — заботливо обратилась к ней Марлин. — Раздевайся, разувайся, проходи… Стесняешься, что ли? Ну ты даёшь! В гостях у родной сестры мнёшься.       — Я никогда у тебя не была, и как-то… вот.       Марлин сняла с себя верхнюю одежду и забрала у Али корзину, поставила её на полку и помогла сестре раздеться. Без плаща, в суконном платьице, Альбина казалась более тощей, но лицо у неё было здоровой формы, с изъянами подростковой припухлости — для того Марлин и трудилась без продыху, чтобы Але было далеко до её измождённой худощавости…       — Ну вот, проходи, осматривайся… Эй, ты чего так боишься? Квартира страшная, кусается?       — Нет-нет, славная квартирка. Много за неё отдаёшь?       — А тебе зачем? Не забивай себе чем попало голову.       — Ну, ладно… А можно? Посмотреть. — Альбина ткнула пальцем на спальню.       — Конечно! Говорю же: осматривайся. А я пока быстренько чайник поставлю, стол накрою и тут же к тебе прибегу.       Через пару минут Аля огорошила Марлин неудобным вопросом:       — Лина, а чьи это рисунки?       У неё загорелся лоб, будто застигли её за чем-то непристойным. Вся комната была увешана рисунками Жана, а Марлин и не подумала о том, что сестра логичным образом проявит к ним интерес.       — Это… Неважно. Мне нарисовали. Это подарок.       — Ого, как… много подарков. Может… скажешь всё-таки от кого?       — Да так, познакомилась с одним… щедрым художником.       И этот щедрый художник должен был вот-вот нагрянуть… Она о нём совсем забыла!       — Ничего себе. Что ещё за художник?       — А вот и не твоего ума дело! — Марлин ущипнула Альбину за нос, и она задорно рассмеялась. — Будешь такой любопытной — нос откусят. Пойдём на кухню, скоро чайник вскипит.       — Подожди, мне нужно кое-что тебе передать. — Аля раскрыла корзину, которую занесла с собой в спальню, и достала из неё вязаный белый шарф. — Маменька связала нам с тобой парные, когда у неё ещё были силы. Она очень хотела, чтобы он был у тебя.       — Вот как… Спасибо. Ей тоже спасибо передай. — Она повесила шарф на спинку стула и, вытащив из конверта с деньгами письмо, посвящённое сестре (письмо матери не тронула), отдала ей конверт и книгу. — Ты тоже сейчас возьми, а то вдруг заболтаемся и отдать забуду.       — Спасибо. И за книгу спасибо, как всегда прочитаю и отзыв тебе оставлю! Но… это ещё не всё, Лина. Ты забыла кое-что, когда из дома уходила. Или нарочно не взяла — уж я не знаю… Фотографию забрала, а её — нет. Я унесу обратно, если хочешь, но… мне показалось, что она должна быть у тебя.       Альбина неуверенно протянула ей деревянную фигурку — выструганного Коулом кота, которого он с альбомом подарил ей на Новый год… Марлин пронзил озноб, и молоточком заколотило в висках. Она не нарочно его оставила, собиралась второпях и в сумку не положила, но как же тяжко было прикасаться к этой фигурке, ведь золотые, добрые руки её мастера больше никогда ничего не выстрогают, никогда ничего не построят. У кота была мордочка Коула — милая, внушающая абсолютное спокойствие и доверие.       Веки на изнанке зачесались, нос изнутри кольнуло, но сердце угомонилось, ровнее забилось, и дышать легче, свободнее стало.       — Спасибо… — сипло прошептала она. — Я… рада, что ты его принесла.       Они устроились на кухне за чашечкой чая. Марлин предложила Альбине пирожки, которые, вообще-то, испекла для Жана. Он мог прийти в любой момент, даже в эту самую секунду, и Марлин сомневалась, что это было удачное стечение обстоятельств. Как сестра отреагирует на незнакомого человека? Ей следует сказать правду — что он не элдиец и не марлиец, — или представить его элдийцем, сбежавшим из гетто в другом городе? Кем-кем, но уж точно не марлийцем: Альбина их до смерти боялась…       Будет решать проблемы по мере их поступления.       — Рассказывай давай, как у вас дела, — говорила Марлин, подливая Але в чай холодной воды. — Надеюсь, матери хуже не становится?       — Всё не так уж и плохо… наверное. После того как к нам пришёл жить лейтенант Гарднер, стало проще справляться. Ну… мне. Ему тяжелее, Лина… У него очень сильные ожоги на руках и спине, иногда он стонет по ночам, потому что они начинают жечь и чесаться. Они только недавно начали заживать, до этого ему было ещё хуже.       — Ты мне о таком в письмах не писала…       — Я не хотела, чтобы ты волновалась, — лепетала Альбина, размешивая ложечкой сахар. — Ты и без того волнуешься, а так… совсем бы распереживалась.       — Н-но я же… должна всё знать. Ты же моя младшая сестра, я должна о тебе заботиться, а не ты обо мне… У тебя не должно быть от меня никаких секретов.       — А ты обо мне разве недостаточно заботишься? Ещё и о матери с лейтенантом Гарднером… Мне кажется, что достаточно. Даже слишком. Позволь и мне о тебе позаботиться.       — Это не забота! — не унималась Марлин. — Это утаивание, и… Ладно. Ладно… Как вообще лейтенант Гарднер, он… что-нибудь говорил? О пожаре. Или, может, просил мне что-нибудь передать?       — Нет. А должен был? — выгнула бровь Аля.       — Не знаю, я просто спрашиваю…       — Я думаю, что он подозревает, кто поджёг его дом. Или даже чётко знает, но нам с маменькой говорить об этом не хочет. Вот если так задуматься… кому это было нужно, Марлин? Неужели он кому-то насолил? Я и представить не могу, он же такой хороший человек…       Марлин чуть не взвизгнула — она потупилась и, облокотившись о стол, заслонилась ладонью и волосами. Тошнота подобралась к горлу, застряв в нём пульсирующим сгустком, и в солнечном сплетении, как от удара ножом, зажгло… Не он насолил, а она. Не ему с господином Эвенсеном нужно было расплачиваться, а ей. Её ошибка, их жертва…       Если Альбина увидит её в отчаянии, то она непременно обо всём догадается. Она уже о чём-то догадывалась:       — Ты… ты что-нибудь знаешь об этом, Марлин?       — Нет… Нет, конечно. Я просто… просто жалею, что не могу быть рядом с вами в такой трудный для вас момент. — Она шмыгнула носом. — Извини, накрыло меня чего-то… А мама-то как? Ты мне так и не ответила.       Аля скрипнула ложкой о дно чашки.       — Уже лучше. Лейтенант Гарднер с ней, и ей от этого легче.       — Ты же писала, что зимой ей стало хуже.       — Она уже оправилась, — тихо сказала Альбина и, потерев подбородок, откусила пирожок с грибами. Она всегда тёрла подбородок, когда лгала. — М-м-м, как вкусно! Уже лучше маменьки печёшь. Как сама хоть поживаешь? Всех марлийцев в таверне пирожками задобрила?       — Нормально у меня всё, ничего нового. Аля, скажи… у тебя всё хорошо? Нет проблем с ООБ? Давай лучше об этом поговорим.       — С ООБ? Нет, с ними всё нормально. А что такое? Должны быть… какие-то проблемы?       — Нет, я просто уточнила, на всякий случай. Мало ли, ну…       — Марлин. — Альбина стиснула её замёрзшие пальцы и с повелением, как старшая сестра младшей, посмотрела ей в глаза. Но ведь Але было всего двенадцать… — Что с тобой? Ты какая-то… другая. Что-то случилось? Тебя кто-то… обидел?       Обидел… Что сестра вкладывала в это простое, заурядное слово? Аля не могла знать! Да, она была прозорливой, но вместе с тем ещё такой маленькой, неопытной… Она была ребёнком — так пусть же ребёнком и останется.       — Нет. С чего ты взяла? Думай о матери и не забивай себе ерундой голову, а я уж как-нибудь разберусь со своей жизнью. Тебя она никак не касается.       — Ты сказала, что у меня не должно быть от тебя никаких секретов. Раз уж на то пошло, у тебя от меня — тоже. Не могу же я одна быть с тобой честна.       Взрослый взгляд Альбины привязывал Марлин к стулу, руки — кандалами приковывали к столу. Она была такой властной и всесильной… Удивительно, но Марлин испугалась собственной младшей сестры!       — Да ты что? — пошла в нападение она. — Ты? Честна? А кто тогда от ответа уходит? Кто врёт про мать? Говорит, что всё хорошо, но я-то знаю, что ни хрена не хорошо!       — Нет, я…       — Ты врунья каких поискать! Такая маленькая, а уже сыпешь с три короба!       — Марлин…       — Вздумала мной помыкать? Помыкалка не выросла!       — Марлин!       — Что «Марлин»?!       — Отпусти, слышишь? Отпусти! Больно…       Марлин опомнилась: не Альбина сжимала её ладонь, а она — ладонь Альбины; с неотёсанной мужицкой силой сжимала, с яростью и диким раздражением…       — Аля… — Она охнула и, выпустив руку сестры, села возле неё на колени. — Аля, прости, я… Извини, не знаю, что на меня нашло! С-сильно сдавила? Всё ещё болит?       — Не болит… — промямлила Аля, просунув между коленей кисть. — Ты тоже извини. Я это не к тому сказала, чтобы…       — Ты-то за что извиняешься? Боже… Это я сорвалась — не ты. Нам нельзя ругаться, Аля. Только не нам с тобой. Прости, как-то навалилось на меня всё! Я просто хочу, чтобы…       Стук в дверь — Марлин и Альбина встрепенулись.       — К-кто… это? М-Марлин… кто?       — Н-не бойся, всё в порядке, — и сама растерявшись, заверила её она. — Ты говорила, что мы должны друг другу доверять… Тебе же можно доверить один секрет? Маме с лейтенантом не расскажешь?       — Ч… что? О чём?       — О ком. Сейчас увидишь.       — Это что… т-тот самый художник? Который подарил тебе рисунки…       — Да. — Марлин мечтательно улыбнулась сестре. — Мой… друг. Только ты его не бойся: он очень хороший человек…