Как зовут Звезду?

Встретила Марлин Жана безмолвным предостережением: она с порога окатила его взволнованностью и выбила из колеи птичьей хлопотливостью.       — П… привет, — осоловело поздоровался он. — Мне… не стоило приходить, да? Ты всё ещё…       Она поднесла к губам палец и шикнула.       — Тише, я тут не одна, — прошептала Марлин и поспешила объяснить: — Всё хорошо. Ко мне пришла сестра.       — Ч… что? Кто-кто?!       — Сестра, — повторила она, и Жан в кои-то веки заметил, что в коридоре стояла лишняя пара сапог, а на крючке висел чужой, по размеру — детский, плащ. — Позже расскажу. Сама ещё не отошла… Проходи, только постарайся её не пугать, она и так белее мела сидит: боится тебя.       — Меня?       Он и сам её боялся — наверное, сильнее, чем она его! Не планировал Жан знакомиться с родственниками Марлин, а на родственников Марлин было важно произвести благоприятное впечатление. Вопрос о том, как младшая сестра очутилась в её квартире, перешёл в список побочных.       — Ага, тебя. Я её понимаю: пришёл какой-то непонятный городской мужик… О себе ничего особо не рассказывай, я скажу только то, что ей нужно знать. И, это самое… — она хлопнула его по плечу, — лицо подобрее сделай.       — Ну… Ладно, постараюсь.       Девочка и вправду была белее мела, она даже будто посерела, как больная чахоткой. Огромные светлые глаза выкатывались из глазниц в сдержанном, но ненасытном любопытстве, и казалось, что ничего, кроме них, на могильно бледном лице не было — ни таких же бледных, поджатых губ, ни приплюснутого, но довольно аккуратного в общей картине носа; всё остальное как бы стиралось в нагромождении этих внушительных и внушающих глаз. Маленькие руки с худыми длинными пальцами хватались за чашку и в беспокойстве её поглаживали — девочка случайно стукнула по ней ногтем и так из-за этого смутилась, что Жану стало её жаль. В целом, жалость она и вызывала, да такую, какую испытываешь только к ребёнку, а ещё невероятное доверие и чистый человеческий интерес — не потому, что она была сестрой Марлин, а потому, что девочкой она была непростой и крайне непредсказуемой. В этом его убеждало чутьё разведчика.       — З… здравствуйте, — проронила она тоненьким голоском.       — Здравствуй.       — Знакомься, — зарядилась Марлин нервным весельем, — это — Шарль. Шарль — Альбина. Ну, об Альбине ты уже и так немного знаешь…       Не ожидал он, что она представит его Шарлем — думал, она хотя бы об имени его не соврёт, и Жан не возразил бы, но Марлин то ли считала, что он будет против, то ли дальновиднее него была: как знать, кому сестра о нём ненароком расскажет? Альбина ушла бы с его настоящим именем в гетто, а там оно конкретным людям известно, и люди эти бдительности не теряют. Славно, что Марлин раньше него сообразила — главное, чтобы сама она, такая проворная и предприимчивая, в Жанах и Шарлях не запуталась…       — Шарль, он… Садись, Шарль, я заварю тебе чай. В общем, он тоже элдиец. Он сбежал из гетто в Розендорфе, а затем перебрался в Либерио — уже как два года тут живёт. Товарищи помогли ему с документами и обустройством. Сейчас он работает строителем, снимает квартиру неподалёку от Центральной площади. Ну… вот и всё, кажется. Остальное Шарль и сам тебе расскажет. Если захочет, конечно…       — И нечего, наверное, больше рассказывать. Ты за меня всё сказала.       — Розендорф… — пролепетала Альбина в размышлениях. — Ясно. Вот я и слышу, что акцент нездешний.       Марлин поставила на стол чашку со свежезаваренным, но подостывшим чаем и села посередине, между Альбиной и Жаном. Альбина и Жан сидели друг напротив друга, и от этого было неловко, в первую очередь — девочке: она покусывала неровными передними зубами губы и мешала ложечкой чай. Когда Альбина украдкой, с восхищением и подростковым трепетом посматривала на Жана и проверяла, смотрит ли на неё он, Жан отворачивался к Марлин — и чтобы сестру её не стеснять, и чтобы не стесняться самому. Он ей определённо понравился, она одобрила его «кандидатуру», и это не могло не льстить.       — Угощайся, Шарль. — Марлин предложила ему пирожки на подносе. — Напекла столько, что хватит на всех.       — Большое спасибо.       — А ты чего притихла, а? — с игривой лаской обратилась она к сестре. — Я же вижу, что ты хочешь что-то спросить. Не стесняйся, спрашивай. Не захотим — не будем отвечать.       Прямолинейность и упорство Марлин застали Альбину врасплох. Взявшись за толстую пшеничную косу, она принялась трепать сухие, секущиеся кончики. Альбина открыла рот, но тут же его закрыла и вновь прикусила губу. Девочка имела особенность странно подбирать слова, точно пробуя их на вкус и при этом характерно двигая челюстью. Альбина прикладывала к обычным действиям столько стараний, что хотелось непременно помочь ей, попросив её не утруждать себя, и, опять-таки, становилось её жаль.       — А, ну… — наконец-то осмелилась она, — как вы познакомились? И подружились. Ты не писала мне в письмах, что ты с кем-то… подружилась.       — Поверь, у меня были на то причины, да и познакомились мы с Шарлем не так-то давно — всего полгода назад, да? В августе. Верно?       — Да.       — Вот. Значит, в августе. А познакомились как? Очень просто: Шарль купил у меня картину, я узнала, что он тоже художник, а потом всё, слово за словом, закрутилось-завертелось. Мы стали гулять и поближе друг друга узнали.       — Настолько поближе, что раскрыли друг другу… откуда вы? — сосредоточенно сказала Альбина, но, словно выйдя из гипноза, протараторила: — Т-то есть, в смысле… Как вы поняли, кто вы есть на самом деле? Такое же… не каждому доверишь. Точнее, никому не доверишь.       Честно Марлин ни за что не ответит. Она проболталась Жану в отчаянии, на грани жизни и смерти, буквально: если бы не он, её в этом мире могло бы уже не быть. Не наткнись на них во время уличных танцев Вагнер, Марлин и её люди не пострадали бы, а Жан, скорее всего, так и не узнал бы о её происхождении и не сблизился с ней, не влюбил бы её в себя. От этого было бы лучше всем.       Их свела роковая случайность.       — Случайность, Альбина, — глаголила истину Марлин. — Чистой воды случайность. Интересная. Разозлилась я как-то на марлийцев и высказала всё Шарлю — ну, на эмоциях. Он не понял, разумеется, переспросил. Я стала отговариваться, а потом он как понял! Сказал, что мне нечего бояться, ведь он сам — такой же. Представляешь? Я тоже сначала не поняла, а потом чуть в обморок не упала. Как-то так оно и вышло, да… Я очень сильно накосячила, но человек мне попался нужный, правильный. Мы с ним обсудили всё и поняли, что у нас ещё больше общего. Ты не представляешь, каково это — родственную душу найти после года страха и молчания. Как камень с плеч… Хорошо, когда есть кто-то, кто понимает и кому можно выговориться.       Языком описывала пируэты так искусно, что нельзя было заподозрить её во лжи. Она, по сути, и не лгала — лишь недоговаривала и разбавляла душещипательную историю грамотным вымыслом, который, по иронии судьбы, был не таким уж и вымыслом, о чём Марлин не догадывалась. Она подмигнула Жану, пока Альбина, переваривая сказанное сестрой, водила пальчиками по изгибам чашки, и кивнула на пирожки — мол, чего застыл, ешь.       — Хотела бы я быть рядом, Лина… — печалилась Альбина. — Не могу поверить, что ты была неосторожна: ты же всегда такая ответственная! Я это сейчас не в упрёк тебе говорю, нет, п-просто… тебе, наверное, было очень тяжело одной, если ты вот так вот… проговорилась. Это очень грустно — вот что я хотела сказать…       — Я тебя поняла. Прошу, не принимай это близко к сердцу, у тебя и без того забот навалом. Шарль, он… был рядом, особенно в самые трудные для меня дни. Я не была одна, Аля, а это самое главное. Он мне здорово помог и до сих пор помогает. Как я и сказала, он очень хороший человек.       Марлин переглянулась с Жаном и плутовски, дразняще улыбнулась. Её признание, такое незатейливое и вместе с тем изящное, глубокое, обручем скрутило сердце, подняло в нём измученное бессонницей чувство вины, а ещё, что удивительно — изголодавшуюся любовь и удовлетворение. Конечно же, он был собой доволен — где-то там, на развалинах своей невинности, но был.       — Насчёт того, что здорово, не уверен, но… чем мог помочь, тем и помог. Я… стараюсь.       — Эй, давай-ка мне тут не скромничай. Я как есть сказала и о подвигах твоих ничуть не приврала. Альбина, — с внезапной серьёзностью переметнулась Марлин к сестре, — ты же не расскажешь? Маме и лейтенанту.       — О… Шарле?       — О нём самом. Мы же с тобой друг другу доверяем, так?       — Если вы меня просите — конечно, не расскажу. Но я просто не понимаю, почему… почему вы не хотите, чтобы я рассказывала. В этом же нет ничего такого, наоборот, маменька и лейтенант обрадуются, если узнают, что ты здесь… не совсем одна, что ты нашла в городе бежавшего элдийца. Разве ты не обрадовалась бы? Клянусь, маменьке, если бы она о Шарле узнала, стало бы спокойнее. Того глядишь и на поправку бы пошла…       Альбина рассуждала здраво, но загвоздка была в том, что Жан не марлийский элдиец, а островной, и вообще — иностранный шпион, о чём никто помимо него не знал. Как Марлин не заблудится в зарослях этой лжи — лжи в квадрате — и как не посеет зерно сомнения в неглупой, наблюдательной сестре? Никак: зерно сомнения уже было в ней посеяно, иначе она не задавала бы столько разумных вопросов.       — Не надо. Просто не надо, хорошо? — тушевалась проворная и предприимчивая Марлин. — Шарль, он… очень скрытный человек. Как думаешь, почему я тебе до сих пор о нём не рассказывала? Потому что… мало ли что. Если вдруг произойдёт что-то страшное, проблемы будут не только у нас, но и у него. Так что… я просто не хочу, чтобы ему навредили. Понимаешь? Он… не заслуживает быть частью этого всего.       — А… Понимаю. Хорошо, не буду рассказывать.       — Спасибо.       — Да, спасибо, — поблагодарил Жан.       Понимала ли она на самом деле? Понимала — и больше чем нужно, но ни в чём никого не упрекала, ни до чего не допытывалась. Из-за неё не должно было возникнуть проблем — ни у Жана, ни у Марлин: идти наперекор старшей сестре она не будет. Пока что.       Чтобы снизить градус напряжения, Жан переложил себе на тарелку пирожки, которые его побуждала отведать Марлин, и попробовал — ему попался пирожок с грибами. Как и всегда — вкусно. Хмыкнул Марлин с одобрением, а она вся от этой похвалы заблистала, заискрилась…       Резко и звонко, как молотом по наковальне, прозвучал стук в дверь. Альбина сделалась бледнее прежнего и глазища выпучила, а Марлин — сжала ладонь в кулак и отставила чашку, приготовилась выйти из-за стола.       — Это… это за н-нами? — запиналась Альбина. — Кто-то из ООБ м-меня узнал! Или кто-то увидел, как я повязку сняла, и доложил кому надо, и т-теперь они…       — Тихо, — скомандовала Марлин, не менее испуганная, чем сестра. — Панику не наводи. Может, из соседей кто…       А сама в это не верила, и Жан не верил — об одном и том же они думали: ООБ снова объявили охоту на Бауманнов, а преступление закона Альбиной — повод или банальное совпадение.       — И часто к тебе соседи заглядывают? — спросил Жан.       — Нет… Не очень.       — С тобой сходить? — Самому — страх кровь высосал, вшил в голени колючки. — Прикрою, если…       — Не надо, останься с ней. Сидите тихо. Я дам знать, если нужна будет помощь. Кто бы это ни был, лучше не показывать, что я не одна…       — М-Марлин… — пискнула Альбина.       — Сиди.       Покачиваясь, Марлин вышла в коридор и не спеша открыла дверь. Жан уж было собрался нарушить их уговор, выскочить к Марлин и всё проконтролировать, но угомонился, уловив непринуждённое женское щебетание по ту сторону. Слова незнакомки было почти не разобрать, но слова Марлин были слышны отчётливо:       — А-а-а… Ключ, от кладовой? Конечно, сейчас отдам.       — Соседка, наверное… — шепнула Альбина.       — Знаете что? Схожу-ка я с вами, — нарочито громко разговаривала Марлин. — Как раз хотела варенье забрать.       Прикрылась дверь, и гул женских голосов, эхом раздающийся на лестничной площадке, заглох.       Жан и Альбина остались вдвоём.       — Думаете, и правда соседка?..       — Думаю, да. Простое совпадение. Думаю, беспокоиться не о чем, — себя, а не её, утешал он. Неужто ООБ подкупили какую-то женщину и вынудили Марлин прочитать то, что написано на листке, а потом — увели вниз и загребли обратно в штаб? Нет, бредни сумасшедшего… Жан помассировал виски. Если Марлин не будет дольше пяти минут, он пойдёт её искать.       Альбина тоже приуныла: подпёрла кулачком круглую щёку, с грустью уставилась в пустую чашку. Не сидеть же им так до прихода Марлин… Жан не переносил этой сдавливающей, капающей на мозги тишины.       — Как… поживаешь? Ты с матерью. И лейтенантом.       Она не сразу поняла, что он обращался к ней. Приподняла головку, захлопала небесно чистыми глазами. Они были голубыми, её глаза.       — Хорошо. Держимся, — скованно отвечала она. — Стараемся.       — Так хорошо или стараетесь?       — Нормально. Не будем об этом, хорошо?       — Понял. Извини.       Тишина опять разостлалась между ними скатертью, но отныне она являла собой короткую паузу: Альбина невыразительно шевелила порозовевшими губами и, как из глины, лепила про себя предложения — пыталась что-то ему сказать.       — М-Марлин… Она…       — Да?       — С ней ничего… н-ну…       — Ничего что?       — Ничего страшного… не случалось? Может… хоть вы мне скажете? Как-то… странно это всё.       — Что именно странно? Что ты имеешь в виду? И с чего ты взяла, что с ней что-то случилось?       — Она изменилась. Она… другая. В общем-то та же, но местами… ну…       Марлин похоронила бы его заживо, если бы он дал Альбине малейший намёк на её правоту.       — Ты больше года её не видела — конечно она изменилась. Повзрослела, как и все в её возрасте. Это нормально.       — Понятно.       Что именно? То, что он законченный лжец? Ложь, мать её, во благо…       — Можно… можно вопрос? Ещё один. Не скромный.       — Давай.       — Вы любите Марлин?       Не преувеличила, что не скромный. Оторопел Жан, и жарко ему в пиджаке, зимой, стало. Что есть любовь по мнению двенадцатилетней девочки, падкой на подростковые романы о принцах и принцессах — или какие книги она там читала? Храбрые принцы сражаются с чудовищами и спасают беззащитных принцесс, женятся на них, заводят с ними детей и живут долго и счастливо. Пожалуй, Жан чем-то подходил под описание среднестатистического принца из среднестатистической сказки, а Марлин — принцессы, но… при чём здесь любовь?       Такая коварная и сложная штука, что лучше бы в неё не погружаться.       — Мы с Марлин не так давно знакомы, и всё же я… знаю, что ценю её, что я… хочу беречь её и защищать. Не знаю, как ты это называешь, но она мне очень дорога.       — Угу, — промычала Альбина себе под нос и закивала. — Ясно. Спасибо, что ответили.       — Что, я не прошёл проверку?       — Проверку? Какую проверку?       — Ну… Неважно.       — Я бы скорее смутилась, если бы вы стали рассыпаться в заверениях, что любите её. — Она улыбнулась — Жан не видел, чтоб она улыбалась! — Если она выбрала вас, Шарль… Тем более после того, что случилось с… Я хочу сказать, что если она вам доверилась, то вы и правда хороший человек. У неё глаз намётан, она бы плохому не открылась. Все мужчины, которые должны были её беречь, ушли, поэтому… не подведите её, хорошо? Берегите мою сестру. Она жизнь ради меня и матери положила, она заслуживает того, кто о ней позаботится. Берегите её и не причиняйте ей боль… хорошо?       Как же… как же он мог отказать сестрёнке Марлин? Особенно когда она смотрит так прицельно, так внушающе, что от стыда проваливаешься под землю…       — Х… хорошо. Я постараюсь сделать для неё всё, что будет в моих силах.       — Обещаешь, что будешь её беречь?       Чутьё разведчика не обманывало Жана — Альбина была настолько непредсказуемой, что становилось не по себе. Язык у девчонки был подвешен не меньше, чем у старшей сестры — ей всего-навсего было нужно больше времени, чтобы привыкнуть. Не просто привыкнуть, а изучить. Она его изучала, а затем, как кукловод, дёргала за ниточки. Она напоминала ему Армина. Из-за неё он себя презирал.        — Я…       Богини смилостивились над ним — входная дверь открылась и следом же закрылась. На кухню вошла Марлин, и Альбина выдохнула с облегчением. Жану повезло, у него было две причины радоваться: уход от ответа и возвращение Марлин.       — Это я. Ну, как вы тут? — Марлин смочила водой тряпку и вытерла ею пыльную банку с бордовым вареньем. — Соседка с верхнего этажа ключи от кладовой потеряла и попросила свои ей одолжить, а я с ней сходить решила, чтоб варенье забрать. И так хотела за ним заскочить перед тем как тебя проводить. — Она поставила вымытую банку перед Альбиной. — Возьми, матери передашь. Это вишнёвое, её любимое.       — Я-то передам, спасибо… Мы так напугались, Марлин!       — Прям уж!       — Правду тебе говорю!       — Да, лучше бы ты одна туда не ходила, — согласился Жан. — Мало ли что. Потом бы забрала, вместе с нами.       — Бросьте, я эту соседку не первый день знаю, — цокнула Марлин и села за стол. — Она ко мне за солью как-то заходила, а я к ней — за специями. Уж она-то мне что сделает? Я и сама сначала напугалась, что она именно сегодня зашла, но ничего же не случилось! Забрала она свою картошку и пошла к себе наверх. Это же я ей предложила вместе спуститься. Так бы взяла она ключ — и дальше что?       — Кто ж знает…       Деньги не пахнут. Поманят крупненькой суммой — и человек забудет о нравственности. Да и какая нравственность по отношению к элдийским выродкам?       — Давайте не будем. Если всех подозревать и всех шугаться, то можно с ума сойти. Я и так крайне осторожна, ты ведь об этом знаешь… Шарль.       — Знаю.       — Ты с ней так… дружелюбно общалась. С соседкой.       — А как я ещё должна была с ней общаться? Грубо? Мы не дружим, конечно, но я в ней ничего плохого не вижу. Вроде как приличная женщина, есть муж и дети. Иногда перебрасываемся с ней парой слов… Что в этом такого?       — Нет, ничего, просто… Она же марлийка.       — И что?       — Ты не боишься?       — Чего мне бояться-то? У меня на лбу, что ли, написано, что я элдийка? Я круглыми сутками с марлийцами работаю, если ты не забыла. Что ж мне теперь, бояться их всех? Они такие же люди, как и мы. Разными бывают. И хорошими, и плохими… и чудовищами.       — Только вот они нас за людей не считают. Ты спроси у этих «хороших», что они думают об элдийцах — сколько хороших останется?       Безобидная сестринская беседа плавно перетекала в спор. Поразительно, что его зачинщиком была… Альбина — робкая, неконфликтная девчонка. Она крыльями расправила плечи и насупила широкие брови, но беззлобно насупила, в недоумении и огорчении.       — Опять ты за своё… Это всё понятно, Аля — дальше-то что? Ненавидеть мне их предлагаешь? Порой я их и правда ненавижу, но, знаешь, как я и говорила… от такого с ума можно сойти.       Марлин и сама была нетерпима к марлийцам, сколько раз она при нём в слезах их проклинала? А сколько раз оправдывала… То вступалась за них, то бранила так, что стены шатались. Жан её понимал: он чувствовал нечто подобное к марлийцам и марлийским элдийцам, но к соплеменникам был намного более лоялен.       — Некоторые из них неплохие люди, правда. За полтора года жизни здесь я узнала немало таких людей. Я даже могу понять, почему они так к нам относятся — всё благодаря нашим «друзьям» с острова, дьявол бы их побрал…       Жана всего переклинило, и он едва не покосился на Марлин с чёрствым, жгучим осуждением — вместо этого он, ощетинившись, замер и скрипнул зубами. Зря Марлин затронула эту щекотливую тему, очень и очень зря… Для девчонок, с молоком матери впитавших марлийскую пропаганду, тема не то чтобы была щекотливой, но для Жана…       Для Жана это был удар ниже пояса.       — Конечно, во всём виноваты они… — сетовала Альбина. — Во всех возможных бедах! Ты правда… правда всё ещё так считаешь? Даже пожив за пределами Стен? Ненавидеть своих братьев и сестёр… Нет, Марлин, я этого решительно не понимаю! Мы должны поддерживать друг друга, а не презирать! Чем взрослее я становлюсь, тем сильнее это понимаю.       У него чуть не отвисла челюсть. Мерещилось ему, что ли?.. Сморила Марлин своими чаями и пирожками, подсыпала отравы из-за вековой вражды, и он теперь галлюцинировал, слышал то, чего не мог слышать!       — Недостаточно взрослая ещё потому что, чтобы «решительно» понимать. Никто их не презирает, просто… — Марлин замолчала — секунд на десять замолчала, а далее накрыла ладонь Жана своей. Он вздрогнул. — Шарль, извини, ты её не слушай. Это… бесполезно объяснять, это у неё подростковое. Подрастёт — пройдёт.       — Подростковое? Пройдёт? — негодовала она. — Ну конечно! Ты же так в моём возрасте не считала. Ты никогда так не считала. И мама, и папа… и все вокруг. Я просто считаю, что вы ошибаетесь, обвиняя их во всех наших бедах, потому что обвинять нужно сначала марлийцев. Я считаю, что это всё — неправильно!       Альбина преобразилась до неузнаваемости: голос её, ранее ломкий и глухой, звучал твёрдо и властно, а глаза, пасмурные и трусливые, пылали стремлением к справедливости. Эта девочка не переставала удивлять Жана ни на миг.       — Сейчас же замолчи и не позорь меня перед Шарлем.       — А Шарль со мной, кажется, согласен!       У Шарля, то есть у Жана, волосы дыбом встали.       — Да Шарль, он… он просто в ужасе! Он просто слишком вежливый, чтобы об этом сказать. Так, Шарль?       — Я… ну…       — Всё, закрыли тему! — не позволила ему договорить Марлин. — Нашлась защитница! И кого ведь защищает? Сидят в своём раю, а мы тут, в аду, разгребаем… Если они получат власть, к которой так упорно тянут руки, то подохнем мы все. Лучше бы никто из нас не подох, я согласна, но не мы ведь с марлийцами угроза для всего человечества! Может, не такие уж они и кровожадные дьяволы, какими их рисуют, но погубят они всех нас — не посмотрят на то, какая ты добренькая и хорошенькая. Не пожалеют тебя, как ты их. Я уверена, среди них есть порядочные люди, но их раз, два и обчёлся.       И пусть Жан слышал об этом от неё не впервые, неприятно было так же, как и полгода назад — нет, гораздо сильнее. Тогда он не был с ней настолько близок, и ненависть её, как сейчас, не протыкала ножом спину, не перерезала во сне горло. Дали бы ей волю, с каким энтузиазмом она обливала бы помоями островных элдийцев? А если бы выяснила, что ласкалась к одному из них?..       — Ты разве была там, чтобы утверждать? — спрашивала Альбина.       — Не была, но это ни в каких подтверждениях не нуждается. Меня бы с матерью пожалела, а не ерунду всякую городила…       — Не горожу я ерунду, просто головой думаю.       — Головой… Если б головой! Не головой ты думаешь, а сердцем. Мне иногда кажется, что ты у Коула этого всего нахваталась. Уж больно мысли у вас похожие, откуда они у тебя только — ума не приложу. От него ты вроде о таком не могла слышать…       — А что… что говорил Коул? — вырвалось у Жана. Альбина в смятении посмотрела то на него, то на Марлин — должно быть, не ожидала, что он знает о Коуле. Марлин же съехала с мыслей, как паровоз с рельс:       — К… Коул? Н-ну… я же вроде тебе рассказывала: про марлийцев он многое говорил… А помимо этого — и ничего особо.       В её взгляде, намертво прилипшем к Жану, промелькнула гибельная осознанность, и осознанность эту прогнал в дебри слепоты… страх. Марлин было страшно, ведь разгадка никогда прежде не сновала у неё под носом. Жан уж было крест на себе и своей разведмиссии поставил, но мгновенная реакция на страх — побег, и Марлин побежала, сверкая пятками.       — Загрузили мы тебя, да? — невесело усмехнулась она, вновь коснувшись его ладони. — Извини нас. Теперь точно закрыли тему. Альбина так больше не будет, да?       — Да…       — Ну вот, и я не буду! Ещё по чашечке чая, и пойдём Алю провожать, а то засиделись. Бог с ними всеми: и с марлийцами, и с элдийцами. Или вернее будет сказать… дьявол?

***

Они проводили Альбину до заброшенного дома, и Марлин, надев на неё повязку, расцеловала сестрёнку и благословила её в путь. Наедине с Марлин Жану было ещё дурнее, чем с Альбиной: что-то душило его, будто шарф или галстук петлёй на шее затягивались, а Марлин — всё нипочём, и это в какой-то степени раздражало.       — Ну что, как тебе моя сестра?       — Милая девочка.       — Есть у неё свои тараканы, но в целом… да. Она хорошая девочка, у неё доброе сердце — даже слишком. В этом мире нужно уметь дерзить, пробиваться, а она… Хитрая, да, но уж больно мягкотелая. Чуть что — сразу гнётся. Впрочем, у неё ещё всё впереди, ей ведь всего двенадцать.       — Да.       — Не думала, что она решится увидеться. Прихожу, а она поджидает меня в закутке… Я так испугалась! Вот ведь устроила. А насчёт того, что она устроила при тебе… Я и сама от неё не ожидала, но… чего уж теперь. Просто не бери в голову, хорошо?       Жутко раздражало.       — Шарль? — Она замедлилась, а в итоге и вовсе остановилась. Потрясла его за руку и быстро заморгала. — Ты меня… слышишь? Ты в порядке?       — Да.       Мерзко от Марлин было — от её руки в его руке, от её голоса, от её манер… Это было не отвращение к самой Марлин, а отвращение ко всему, что его окружало: к марлийцам, к морю, к проклятому Либерио и проклятой Марли. Выпотрошенная, протухшая свиная туша на карте мира; ноющая мозоль на коже человечества. О Богини, ну зачем, зачем он вызвался добровольцем и приплыл сюда с Микасой? В материнский дом бы, в казармы — плевать, в общем-то, куда, главное — на Родину, как можно дальше от загнивающей чужбины и гнилых чужих людей… Как можно дальше от сосредоточения его несчастья. От Марлин.       — Нет, ты… расстроен. Явно чем-то расстроен. — Она зашагала вместе с ним. Помрачнела, притихла… Где же её бесцеремонная резкость, где же её воинственный настрой? — Я ведь так и не успела перед тобой объясниться. По поводу того случая. Ну не могла же я при сестре! Так что… прости меня, я была не в себе. Такого больше не повторится, чтобы я набрасывалась на тебя и прогоняла. Набрасываться, может, и буду, но прогонять — нет. Даю слово.       — Ничего страшного. Я уже про это забыл. — Жан отпустил её и засунул ладонь в карман пальто — пальцы чуть не порезались о вчетверо сложенный лист бумаги. Планировал отдать ей сразу, но из-за Альбины стало не до этого. Сейчас тоже было не до этого. Ему. Марлин бы приняла подарок с удовольствием. — Мне пора. Идти.       — С… стой. Почему? Уже?..       — Я должен вернуться до трёх. Если опоздаю, что-то заподозрят. — Он наклонился к ней и небрежно, с неохотой поцеловал её в лоб. — Скоро увидимся.       — Но… когда?       — Пока не знаю, на неделе.       — Ну… хорошо. Тогда до скорого.       — До скорого.       Он даже обратно её не довёл — взял и ушёл! Когда совесть царапнула длинными-предлинными когтями, было уже поздно: он миновал ворота особняка Адзумабито.

***

Все пять дней, что Марлин не виделась с Жаном (или все пять дней, что Жан её не навещал), ей казалось, что она его чем-то обидела. Но… чем? Перемена в его поведении была настолько внезапной и безосновательной, что адекватных предположений не возникало совсем — сплошь порочащие честь Жана небылицы, о которых она и думать боялась. Если бы ей хватило мужества во всём себе признаться, она бы снова рассыпалась, но собрать бы себя по частицам, как детский конструктор, снова бы не сумела — детали бы её поломались и были бы друг с другом несовместимы. Это был бы конец — и для неё, и для него.       Правильно поговаривают: меньше знаешь, крепче спишь. Однако она, знала или не знала, спала паршиво: догадки пищащими комарами роились над ухом, мешали уснуть и перебивали посторонние мысли. Целебное написание картин и трудоёмкая работа в таверне не отвлекали, а лишь пинком толкали в зыбучую пучину гадкого предчувствия. Она и сейчас испытывала это гадкое предчувствие, сидя на рынке в надежде продать хотя бы одну картину. Покупателей за четыре часа так и не нашлось (их всегда было мало), и Марлин намеревалась минут через тридцать сворачивать лавочку, но чудо свершилось: к её столу подошли девушка лет двадцати и взрослая женщина — стало быть, дочь и мать. Марлин подскочила, поприветствовала их и по-лисьи заулыбалась.       — Это всё вы рисуете? — поинтересовалась девушка. — Или чьи-то картины продаёте?       — Я.       — Правда? — чарующе засияла она. — Вот это здорово! Очень красиво. Всегда мечтала научиться так же писать картины.       — Благодарю. Вам что-нибудь посоветовать? Кому-то подарок, возможно, подыскиваете?       — Нет-нет, мы с родителями дом хотим украсить. Ну что, мам, что-нибудь приглянулось?       Необъяснимая тревога мотыльком вспорхнула в груди. Отчего-то Марлин эти женщины показались до безумия знакомыми, в особенности девушка: невысокая и стройная, с тёмными, как у неё, волосами и глазами. На долю секунды Марлин померещилось, что перед ней — зеркало, пусть они с девушкой и не были как две капли воды; они были похожи телосложением, естественной цветовой палитрой и общими чертами лица. Наверное, их можно было перепутать издалека или со спины.       Не могли ли они где-нибудь встречаться?.. Если это была ничем не примечательная встреча на рынке, в кабаке, в таверне или на улице, то почему же размытые, эфемерные воспоминания занозами впивались в кожу?       — Как тебе эта картина? — спросила мать. — Отцу должна понравиться.       — Замечательная! Пап! Па-а-ап?! — закричала дочь отцу, который застрял у другого прилавка. — Не слышит…       — Ничего, скоро догонят.       Выбранную ими картину Марлин недолюбливала: предзакатное небо и безропотное море, окрасившееся кроваво-алым; на горизонте — чернеющая полоса надвигающегося шторма. Пейзаж неплохой, отличный, по настроению — безмятежный и умиротворённый, но, в восприятии Марлин, грузный, гнетущий. Она была бы не прочь его продать и отнюдь по нему не скучала бы.       — Может, для тебя тоже что-нибудь посмотрим? А, Розамунд?       — Правда?..       — Будет тебе нашим с отцом подарком.       Розамунд приглянулась картина среднего размера — на ней была изображена крупная белая лилия, тянущаяся к солнцу из чернильно грязной лужи. В ней отражалась всё та же лилия, но искажённая — поникшая, с перекрученным стебельком и разорванными лепестками.       — Мрачная она какая-то, блёклая… Может, выберешь что-нибудь менее безнадёжное?       — Нет же, она красивая! Странноватая, с изюминкой, а потому и красивая. Хочется же чего-то необычного!       — Я же не говорю, что она некрасивая.       — Ну вот!       — Ты уверена? Точно её берём, больше ничего не будешь смотреть?       — Точно.       — Тогда подготовьте нам её, госпожа. Семьсот пятьдесят, верно?       — Верно.       Женщина расплатилась, и Марлин передала заворожённой Розамунд картину. Марлин ещё раз пересчитала деньги и закопошилась в сумочке в поисках кошелька.       — А вот и папа с парнями…       — Наконец-то! Погляди, тебе нравится эта картина, да? Я же хотела что-нибудь над кроватью повесить. Мне кажется, эта в самый раз. Ну, что скажешь, Ричард?       Щёлк.       По мозгу взведённым курком ударила оторопь. Сосульки, свисавшие с крыш рыночных зданий, пронзили Марлин и распяли её у стены. Марлин вскинула голову, и горло её застудило инеем. Не прошло и полгода, как она опять разучилась дышать.

Попробуй хоть раз попасться одному из нас на глаза.

      Чёрные волосы с проседью у корней, злые морщины на переносице, пышные прокуренные усы, одутловатость противного лица… Это он. Он…       Он тоже её узнал.

Завались, элдийская сука!

      — Уходим, — рявкнул майор Брэгг.       Чем яростнее он хмурился, тем сильнее у Марлин чесалась бровь и горела губа, тем невыносимее жгло там, снизу… Он разделывал её острым, как бритва, взглядом; бил лбом об стол, рассекал кулаком губу… Из неё сочилась кровь. Кровь, кровь, кровь… Кровь из брови и губы. Кровь стекала по бедру, щекотала колено, капала на лодыжку и щиколотку. Под ней — море крови.       — Это ещё почему?       — Пап, ты чего?       Он пыхтел. Ноздри жирного, сального носа угрожающе раздувались, а чёрные усы — колыхались. Ладони его превращались в кулаки, пока он держал за руку младшего сына. Мальчишка ойкнул и отпрыгнул от отца. Неподалёку, за их спинами, стоял угрюмый подросток — второй сын Брэгга.       Марлин едва не стошнило на собственные картины.

Грязная, лживая паскуда!

      Кто из них?..       — Мне не нравится эта картина.       — И чем же она тебе не нравится? — вспылила жена. — Другие тогда смотри.       — Никакие не нравятся, — скрежетал он и представлял, как душит Марлин этими потными толстыми руками. Явно представлял. Супил кустистые брови и затыкал ей рот животным, первобытным страхом.

Заткни пасть, дьявольская сука!

      А она — одним только словом могла отвернуть от него дочь и жену, разрушить его брак, разрушить его жизнь. Но вместе с тем она разрушила бы и свою жизнь, и жизнь своей семьи. Марлин была бы круглой идиоткой, если бы заговорила. Он тоже был бы идиотом, но идиотом меньшим: козырь — у него в рукаве.       — Странный ты какой-то сегодня, пап! Смотри, какую мы картину мне купили — разве не красивая?       — Верни её.       — Что?       — Верни. Картину.       От его грубого, хриплого командирского тона по коже Марлин заползали тараканы. Они размножались на ней, гадили на неё, пожирали её… По всему телу расплывались синяки в форме жёстких мужских пальцев: плечи, лопатки, поясница, запястья, колени — всё затекало и всё саднило ожогами.       — Но… почему? Мы же за неё уже заплатили!       — Делай что сказано.       — Ну уж нет, — вмешалась госпожа Брэгг. — Во-первых, это некрасиво. Во-вторых… ты что вообще вытворяешь? Что-то подсказывает мне, что дело не в картинах. Ты мне что-то недоговариваешь?       Подозрительность супруги взволновала его не на шутку. Он был способен заткнуть подчинённых, пригрозив им или щедро заплатив, но не мать своих детей, не дочь и сыновей, от которых и скрывал свои злодеяния. Он похоронил жестокую правду — или, вернее сказать, присыпал её труп комьями земли. Но трупы имеют свойство разлагаться, испуская тяжёлый смрад…       Однажды завоняет так, что у его жены и дочери заслезятся глаза.       — Хоть все картины у неё скупи, плевать я на них хотел, — отступил майор Брэгг. — Что хочешь делай, только не спрашивай меня. Я своё мнение высказал.       — Вот и не буду. Куплю ту, что нам с Розамунд понравилась. Себе на кухню заберу, раз у тебя такое… мнение.       — Но над кроватью бы неплохо смотрелось… — скромно прибавила Розамунд. Она прижимала к груди картину с лилией, словно опасалась, что её отнимут — отнимет отец…       — Да! Отец, как видишь, выступает сегодня… Что ж, дома поговорим, — наказала госпожа Брэгг и выдавила из себя улыбку. — Прошу прощения, семейные дрязги… Простите нас, ради Бога, мне так неловко! Нам, пожалуйста, вот эту картину, как мы и договаривались. Тысяча пятьсот?       Марлин кивнула и, чуть не выронив, вручила ей картину. Деньги в кошелёк не убрала, оставила их лежать на столе. Притрагиваться к ним было омерзительно… Майор Брэгг с брезгливостью следил за каждым её движением, за каждой дрогнувшей мышцей у неё на лице, и, когда жена его и дочь поблагодарили Марлин и попрощались с ней, продолжил насиловать её свинцовым, парализующим взглядом. Убедившись, что семья не услышит его, он прошептал:       — Гнилая тварь. Не надо было тебя отпускать. Скормил бы тебя псам, оторвал бы твою тупую башку и бросил на порог твоей сраной дьявольской семейки.       Шёпот его раскатился револьверным выстрелом — у неё заложило уши, зарябило в глазах. Икры загудели, голова заходила ходуном, и Марлин рухнула на стул. Она согнулась пополам от колик в животе, обхватила ноги и закачалась вперёд-назад, как ребёнок. Марлин отгоняла приступ тошноты, постанывала, утыкалась носом в колени: затылок пекло так, будто на него сбросили кирпич. Сил распрямиться не было — если она пыталась, то на неё вновь летели кирпичи, над ухом сверлило дрелью, а внизу живота по-старому прокручивалось лезвие.       Когда она опомнилась, рядом никого не было. Он исчез, и семья его исчезла, но снедающий страх никуда не делся — удвоился, утроился… Либерио лишился своей белоснежной яркости, потускнел, стал похож на некачественную фотографию со штрихами и точками пыли. Марлин была в одном из своих кошмарных снов, и люди, скитавшиеся мимо её прилавка, то замедляли шаг, то ускоряли его. Она, как летом в штабе, потеряла счёт времени — оно или стояло на месте, или проносилось вихрем следом за плоскими, картонными прохожими. Да, они были сделаны из картона и лишь притворялись людьми — бесхребетные куклы, пустые декорации. И сама она — кукла, и сама она — декорация в водовороте несправедливости, сумасшествия и бессмысленности.       Ей хотелось бежать напролом искусственности действительного, но она не могла подняться. Если бы она поднялась, она бы упала без чувств. Вероятно, она давно упала и стукнулась головой, и всё иллюзорное, что перед нею мельтешило, было её предсмертной галлюцинацией. Она… умирала. Марлин приняла это как данность и, когда её навестил Жан (это она тоже приняла как данность), она сказала ему обо всём как есть, не размусоливая:       — Кажется, я умираю, Жан… Я… умираю!       — Ч… что?       — П-помоги… Пожалуйста, помоги!       Он зашёл за её прилавок, сел перед ней на колени в снег и взял её за руки.       — Что?! Что с тобой?       — Ум-мираю…       — Тебе плохо? Что-то болит?       — Не знаю! Всё б-болит…       — Так что случилось-то?!       — Он… п-приходил. Он…       — Кто? — Жан вцепился в ладони Марлин. — Кто «он»? Вагнер?!       — Н-нет, другой! Он… с семьёй был. Картину купили…       — Где он? Где?!       — Ушёл уже, ушёл…       — Куда? Когда?       — Н-не знаю… Полчаса назад? Час? Или… минут пять назад. Я… не знаю я, не знаю!       От разговора с Жаном разум её несколько прояснился: холодные руки Жана, сжимающие её руки, были вполне реальны, и сам Жан, обескураженный и осунувшийся, был более чем реален. Он был настоящим, живым — единственным живым среди заводных кукол, обитающих в безобразных декорациях! Он помогал ей видеть сквозь разбитые стёкла, он был её проводником в мутную, опостылевшую действительность…       — У меня с-сейчас… сердце остановится, Жан! Я… Б-Боже, я…       — Тихо, тихо… Ты не в себе, Мадлен, слышишь?! Не в себе! Пойдём домой. Ты… идти-то хоть можешь?       — Д-думаю, да… Могу. Могу… Если встать поможешь.

***

Найдя Марлин в расстройстве и невменяемости, Жан позабыл обо всех обидах, которые когда-либо на неё держал. Вначале подумал, что её ранили — пырнули в бок чем-нибудь острым, или что у неё сердце прихватило, что ей срочно нужно в больницу… К счастью, он ошибся: Марлин поплохело так же, как и ему, кадету, впервые увидевшему титана, или же разведчику, впервые убившему человека — с тех пор если и накрывало, то не с такой силой. Он прекрасно знал это безысходное состояние, но как с ним бороться — не знал абсолютно.       И тем не менее он помог ей чем сумел: перенёс картины в кладовую на рынке, провёл её до дома, посадил за стол, укутал в плед и заварил ей успокаивающих трав. Марлин была как бы в прострации, ничего возле себя, кроме него, не замечала и шагала с ним под руку — она точно ослепла, а он был её собакой-поводырём. В квартире ей полегчало, но она не рвалась в подробностях докладывать ему о том, что приключилось на рынке, а он этого от неё и не требовал. Пока искал травы в шкафу, наткнулся на недопитое с прошлого его отъезда вино и выставил бутылку на стол — Марлин встрепенулась от негромкого стука.       — Извини… Не хотел тебя пугать. Подумал, что сейчас тебе не помешает выпить.       — Ничего, это я просто дёрганая. Спасибо. Да, выпить не помешает. Чуть позже. — Она прислонила колени к груди, спрятала ступни под платьем и запахнулась в плед. — Нервы у меня сдали. Сама я сдала. Подкосило меня страшно. Давно мне не было так… дерьмово.       — Оно и неудивительно. Кому на твоём месте не было бы дерьмово?       — Это да, но… Дело даже не совсем в этом. У него… большая семья, Жан. Такая большая! Жена, трое детей… Дочь и два сына. Дочь где-то моего возраста, на меня похожа. Увидел бы её — понял бы. Я видела её раньше, дочь его. И всю его семью тоже. На фотографии.       — Какой фотографии?       — Семейной. У него на столе стояла, пока они меня… — Марлин отвернулась, потёрлась щекой о колено и обняла себя. — Я тогда спросила у него, как зовут его дочь и сколько ей лет. Знает ли его семья, чем он на службе занимается? Дура… К чему я это ему сказала? За это я в бровь и получила… Лбом об стол меня вписал и продолжил.       Прежде Марлин не рассказывала о том вечере в деталях, и оно было к лучшему. Жана раздирало на куски, и гнев, который разгорался в нём лесным пожаром, нельзя было ни потушить, ни на ком-либо выместить. Жан не перебивал её, но очень, очень хотел. Хотел, чтобы она перестала…       — Я думала, что от меня там живого места не останется, но… Он от меня отстал. Просто взял и… ушёл. Вышел покурить на балкон.       На балкон. Покурить. Жана как током шарахнуло: тот самый офицер, который вышел покурить на балкон… один из трёх ублюдков?       — Стой-стой… Один из них на балкон вышел, говоришь?       — Да. Майор. Смутила я его, видать. Другие-то прям так и дымили… без перерыва. А что? Что такое?       По балкону он мог определить, в какой части штаба расположен кабинет — получается, у него было ещё больше шансов спасти Марлин… Но каким образом? Застрелить из снайперской винтовки майора, а затем — взять логово мразей штурмом? Нет, это невозможно! Возможно лишь во снах…       — Нет… Ничего.       — Он же меня в губу и ударил. Майор. Уже после того, как со мной… закончили. Когда меня допрашивали. Просто так ударил. Сказал, что я его раздражаю. Вывел меня из штаба и сказал, что его дочь не как я. Что она чистая. А сегодня я встретила его дочь. И всю его семью. И… его самого. Продала им… свои картины. — Она всхлипнула и сердито смахнула рукавом платья слёзы. — Обещала же себе больше не плакать из-за этих тварей… с-сука…       — Если бы я пришёл к тебе чуть раньше, то…       — То что? Морду бы ему набил? И нас обоих бы вздёрнули? И семью мою, и этих твоих — кто они там у тебя — товарищей? И что, больно б хорошо оно было? То-то же… — Она высунула из горлышка пробку и смело хлебнула вина. Протянула бутылку Жану, но он отказался. — Это слава Богу, что ты пришёл позднее…       — Тут ты права, но… Как же я… могу?       — Можешь что?       — Смириться с этим. Бездействовать. Я даже не могу за тебя заступиться. Никак! Я…       — Есть куда более важные вещи, чем твоё оскорблённое самомнение. Например, моя сохранность. И твоя. Наша общая сохранность.       — При чём тут… при чём тут моё самомнение?! Разве об этом речь? Просто поставь себя на моё место! Они творят, что им вздумается, а я никак не могу на это повлиять. Это что ж я за мужик такой, если не могу постоять за свою женщину?!       Марлин снова от него отвернулась, утёрла нос, сделала глоток вина, а спустя полминуты ответила — строго и исчерпывающе:       — То, что ты мужик, проявляется в другом. Для того, чтобы им быть, тебе не нужно за меня заступаться. Нет, нужно, конечно… Но не в ситуациях, когда из-за твоего заступничества мы оба можем пострадать и лишиться всего.       Дальше он решил не позориться. Нагрузил её какой-то ерундой, а нагружать его должна была она… Марлин могла ответить ему наглее, и это было бы оправданно, но у неё, кажется, не было ни сил, ни желания с ним ссориться. Не сегодня.       — Ты как? Уже легче?       — Да вроде. — Она пожала плечами. — Вижу хорошо, слышу хорошо… Больше не умираю.       — Это самое главное.       — Куда ты, кстати, дел те деньги? Которые я на столе оставила. Никак не могу вспомнить.       — В сумку тебе положил — куда ж ещё.       — Понятно.       — Что будешь с ними делать?       — Пока не знаю. Это… грязные деньги. Себе я их не оставлю явно. И семье не отправлю. Может, бедным отдам. Не выбрасывать же мне их? Не знаю… — Марлин быстрыми, жадными глотками допила вино и, промокнув пледом рот, отставила бутылку. Обвила колени и прильнула к ним щекой, поглаживая руку. — Одну из картин купила себе его дочь. Он подошёл не сразу, сначала подошли его дочь и жена, дочь купила картину, и только потом пришёл он… Не один, с двумя сыновьями. Жена настояла, чтобы они купили вторую картину, на этот раз себе. Она хотела повесить её над их кроватью… Он концерт устроил, наотрез отказывался брать, но потом согласился — видимо, чтоб жена ничего не заподозрила. Не удивлюсь, если он когда-нибудь эти мои картины выбросит. Может, уже выбросил…       — Он тебе угрожал?       — Не знаю, что это было — угроза или сожаление… Он сказал мне, что меня не надо было отпускать. Надо было отдать собакам на съедение и… в общем, много страшных вещей сказал. До сих пор мурашки. Ещё в тот раз он меня предупреждал, чтобы я не попадалась никому из них на глаза. И я попалась… Ему же. Теперь не знаю, что будет. Ну он же увидел, что я не брюхатая… Чего ко мне лезть? Я же не виновата, что он пришёл ко мне на рынок. Не знаю… Вдруг он опять придёт, но уже не один? И что же мне… снова менять рынок? Других поблизости нет…       — Если они и впрямь захотят тебя найти… Думаю, они будут искать тебя не на рынке.       — Прости? — хмыкнула она. — Ты меня так попытался утешить?       — Извини, но это правда. Я это к тому сказал, что не вижу смысла уходить с очередного рынка. Вряд ли он после сегодняшнего опять сунет туда нос… Но было бы лучше, если бы ты повременила с торговлей и взяла побольше смен в таверне. Например.       — Хорошая идея…       — Но меня сейчас, если честно, не совсем это волнует. Я… не хочу тебя одну оставлять. Только не сегодня.       Оставить её одну было бы не по-мужски — не по-человечески. Как она уснёт, боясь, что в её квартиру в любой момент могут вломиться трое насильников? Как он уснёт, зная, что её страхи не беспочвенны?       — Ты можешь… остаться? — с неверием, но с надеждой пробормотала она. — Понимаю, что не могу тебя об этом просить, но… Пожалуйста, останься. Хотя бы сегодня. Хотя бы… один раз.       Он был бы не мужчиной, если бы ей отказал, он был бы не человеком! Он уже шёл на сделку с совестью, оставлял её одну, когда это было верхом бессердечия, когда её изнасиловали… На этот раз она его не простит.       И всё же…       — Я не могу, Марлин. Я бы что угодно для этого сделал, но я не могу, правда. Прости.       Марлин, однако, перенесла его отказ стойко — вздохнула разве что, посмотрела немигающим, тоскливым взглядом в потолок и смиренно проговорила:       — Я не могу в это вмешиваться. Я понимаю.       — П… правда? То есть ты не сердишься? Не обижаешься?       — Какой мне смысл сердиться и обижаться? Будто от этого что-то изменится. Ты же не можешь на это повлиять.       — Да, но… Я считаю своим долгом перед тобой извиниться. Постараюсь утром прийти, хорошо? Проведать тебя. А сейчас посижу с тобой ещё немного и пойду. Когда ты успокоишься.       — Куда ж ты завтра утром придёшь? У меня завтра смена с утра. Заскочи в таверну в обед, ладно? Я тебя чем-нибудь угощу, и ты меня проводишь, как в тот раз.       — Ладно. Конечно.       Жан словно вновь просидел на скамье у штаба ООБ — настолько гадко ему было на душе. Он считал, что совершает маленькое предательство перед предстоящим огромным, что бросает её во имя политических игр и козней, но…       — Спасибо. За то, что ты рядом. Знаю, ты не можешь остаться на ночь, но ты же всё равно остаёшься со мной. А мог бы уйти и не вернуться… Мне уже лучше. Правда. И только благодаря тому, что рядом ты.