Как зовут Звезду?

В тот день Марлин долго ворочалась в постели, причём после того, как выпила снотворное. Когда она наконец-таки заснула в первом часу ночи, кто-то постучался к ней в дверь. Марлин, естественно, не открыла… Тогда они выломали дверь и ворвались в квартиру друг за другом: Вагнер, Брэгг, Вард… Повалили на кровать и втроём изнасиловали, избили. Майор Брэгг за шкирку выволок Марлин на улицу, натравил на неё псов — они её до полусмерти загрызли — и отрубил ей голову.       Проснулась Марлин, вереща и ругаясь трёхэтажным матом, и, оправившись, побежала проверять, на все ли замки закрыла дверь, не притаился ли кто на лестничной площадке… Подпёрла дверь стулом, поставила посреди коридора стакан и нож спрятала под подушку — в общем-то, поселилась в пронизанном паранойей сентябре.       Наутро решила ни о чём не рассказывать Жану, чтобы лишний раз его не беспокоить — каков смысл, если он бессилен? Бессилен, да не дурак: догадался, что ночью ей спалось не сладко, а горько-прегорько. Тёмные круги мертвецкой усталости под глазами были красноречивее любых отговорок… Марлин постаралась приглушить переживания Жана, накормив его обедом за счёт заведения — запечёнными в медовом соусе куриными крылышками с пивом. Меньше переживать за неё он, правда, не стал:       — Ты точно в порядке? — непреклонно спрашивал Жан, а Марлин так же непреклонно заверяла, что она — точно в порядке, хотя на смене чуть не расквасила нос об зажжённую плиту.       От таверны он провёл её до дома и ушёл. Опять ушёл, а она — опять осталась одна... В крошечной, безжизненной квартирке, которая с вечерней зарёй мистически увеличивалась и обзаводилась потусторонними обитателями — перешёптывающимися тенями. Спасало только то, что Марлин прислушалась к совету Жана и со следующего утра выходила в таверну на полный рабочий день; в дружном коллективе кухарок ей было не так жутко.       Кошмары снились Марлин постоянно, один извращённее предыдущего. Больше всего ужасали те, в которых насиловали мать и сестру, а она — беспомощно за этим наблюдала. Офицерам было плевать, кем обладать — сорокалетней женщиной или двенадцатилетней девочкой. Они жаждали обладать каждой, без разбора и исключений. Возможно, пока она в страхе ждала их у себя на пороге, они владели мамой и Альбиной?       Четырнадцатое марта было так не скоро…       Марлин зачёркивала на календаре число за числом и жила от встречи к встрече с Жаном. Он был для неё щитом, заслоняющим её от хлёстких ударов судьбы — без него она терялась, как ребёнок без родителя. Из-за запаха табака, доносящегося от курящих прохожих, она задыхалась. Рядом с людьми в серых пальто, напоминающих их шинели, она мутнела рассудком. Однажды Марлин наткнулась на случайного офицера ООБ и едва не упала в обморок… Месяцами она свыкалась со своей обострённой восприимчивостью, притупляла её, а теперь училась этому заново, в кровь расшибая колени.       Однако, как бы тяжко ни было, день за днём становилось легче: никто не караулил в позднем часу у таверны, не взламывал дверь квартиры, не сбивал стул и не спотыкался о стакан, не насиловал… Угроза будто бы миновала. К тому же появилась проблема иного толка: Жан вот-вот уезжал, с его возвращения успел пройти месяц. И опять — подруга-разлука, и опять — тревожное, как на иголках, ожидание…       Марлин предчувствовала, что эта их встреча будет одной из последних или вовсе последней. Марлин пыталась смириться с тем, что второй раз раскалывалось и не склеивалось её простое женское счастье.

***

Как и перед прошлым отъездом Жана, Марлин тщательно подготовилась к прощальному ужину: запекла треску с картофелем под сыром, подкрасила губы и ресницы, нарядилась в симпатичное платье с воздушными белыми рукавами, чёрной юбкой и чёрным корсетом, нацепила подаренную Жаном заколку и зажгла на кухне свечи.       — Ужин при свечах? — удивился Жан. — Не думал, что ты такая… э-э… сентиментальная.       — Твоя романтичная натура довольна?       — Ещё как.       — Ну вот. Порой и я бываю… романтичной.       — Я знаю. — Он передал Марлин вино (они не договаривались, что он купит алкоголь: это была своего рода традиция) и глуповато, зачарованно на неё засмотрелся.       — М-м?.. Что?       — Ты очень красивая. — Жан по-джентльменски взялся за её ладонь, поднёс к губам и мягко поцеловал.       — Ого! Правда? — кокетливо хихикнула она. — Ну, спасибо… Ты тоже очень красивый, Жан.       Он действительно был очень красивым: уложенные воском волосы, синий галстук, накрахмаленная рубашка, тёмно-серый пиджак и выглаженные брюки. Опрятный и ухоженный, пахнущий чистотой и терпкостью одеколона — мечта любой женщины. Драгоценность, которая досталась ей.       — И тебе спасибо. Раз уж на то пошло, не одной же тебе быть романтичной.       В другой одежде она его и не видела. На нём всегда были галстуки, рубашки, пиджаки и брюки — менялись разве что цвета. Марлин представляла его в драных столярных рубахах с засученными рукавами и измятых, застиранных штанах; представляла в военной форме, марлийской, и размышляла о том, какую он носил у себя на Родине; представляла в шинели офицеров ООБ…       Нет, не представляла. Отказывалась представлять.       — Сколько у нас сегодня времени? То есть… у тебя.       — Где-то час или полтора.       Мало — непростительно мало, но на большее она и не рассчитывала. Кровь котлом бурлила из-за того, что они не могли провести время вместе, как обычные люди — без рисков и дурацких ограничений.       — Ты расстроилась?       — Нет. Нет…       — Я же вижу, что расстроилась, — суетился Жан. — Может, я… смогу поднять тебе настроение? Я пришёл не с пустыми руками.       — С вином.       — Нет, не только с ним. — Он вытащил из кармана пиджака три сложенных листка бумаги и вручил их Марлин. — Как и обещал, помнишь?       Она подошла к свечам и по очереди развернула листочки, затёртые на изгибах: Марлин в фартуке хлопочет у плиты со сковородой — должно быть, жарит омлет; Марлин расчёсывается у зеркала гребнем с ракушкой и хвастается новоприобретённой заколкой; Марлин широко улыбается, а возле неё — сестрёнка, тоже улыбается… Огромные светлые глазки, приплюснутый носик, круглые щёчки с румянцем — вылитая Альбина!       — Это очень красиво, Жан… Очень красиво! Особенно вот этот, с Альбиной. Ты не будешь против, если я ей его подарю?       — Не буду, конечно. Дари.       — Только скажу ей, чтоб она никому не показывала: я же так рисовать не умею… Спасибо, Жан! — Она подскочила к нему и чмокнула его в щёку. — Большое спасибо. Схожу отнесу в комнату. Ты пока вино открывай, ладно? Я мигом!       За весёлым, непринуждённым разговором они приступили к ужину. Жан расхваливал запечённую с картошкой рыбу и божился, что каждое блюдо у Марлин особенное, неповторимое. Она предложила ему чокнуться без тоста, а потом поняла, что праздновать им, по сути, нечего, но было поздно — Жан стукнулся бокалом об её, и Марлин ему со всей торжественностью подыграла.       Таким образом они отметили своё расставание.       — Я решила, что больше не буду продавать картины. Совсем.       — В смысле?       — Ну, я имею в виду, сама. В ближайшие месяцы так точно. Отдам кому-нибудь на продажу и буду с этого получать. Немало таких торговцев развелось, причём на моём же рынке. Знаю, выручка будет не такой, как раньше, но… В таверне я за две недели заработаю столько же, сколько зарабатывала одними картинами за месяц, если не больше.       — Ты… всё ещё боишься? Поэтому больше не хочешь торговать?       — Да. Наверное, да. Понимаю, это глупо, но я хоть как-то хочу себя обезопасить. На кухне мне спокойно, а на рынке я будто в западне, пусть это и не так. Сразу кажется, что мне никто не поможет, но, по факту… Мне нигде никто не поможет.       Жан не нашёлся с ответом, и они доели свои порции в несуразной, удручающей тишине. Мнимая жизнерадостность, пропитавшая воздух с ароматом плавящегося воска, испарилась: Жан посмурнел. Он глядел в пустую тарелку и стискивал ножку бокала, не смея ни заговорить, ни пошевелиться. Спустя полминуты он вытер салфеткой рот и, убрав руки под стол, нетвёрдо сказал:       — Не знал, говорить тебе или нет, но ты… просила не скрывать это от тебя.       — Не скрывать… что?       — В общем… я не уверен, что у меня получится приехать снова. Есть вероятность, что сейчас мы видимся с тобой в последний раз, Марлин…       Марлин знала об этом заранее, но… почему его слова свалились на неё, как снежная глыба с крыши? Почему ими припечатало к промёрзлой земле, почему треснули кости? Прибить бы Жана, как муху туфлей, за то, что он завоевал её сердце, стучащее когда-то для Коула, растопил и сжёг, сжёг… Привязал к себе, как домашнюю овечку, остриг, выпотрошил — обокрал… Бросил. Он её бросает! На растерзание волкам отдаёт, а она не даётся — дерётся, ревёт и…       Нет, нет… Всё не так, совсем не так. Марлин сделала вдох и охладела бушующим сердцем, но не заледенела. Он спас её, вывел из дремучего леса на цветущую солнечную поляну. Приголубил, утешил… Исполнил её просьбу — был с ней честен.       До конца.       — Спасибо. За то, что сказал правду. За то, что… предупредил.       — Пока что это не точно, но всё может быть. Поэтому… лучше меня не жди. А если ты вдруг с кем-нибудь познакомишься — знакомься без раздумий, хватайся за любую возможность. Лучше забудь обо мне. Да, забудь… И не жди.       А она будет — даже если накажет себе не ждать, будет, пока не пришлют похоронку. Такова доля её — ждать и не дожидаться…       — Как бы моя жизнь ни сложилась, с кем бы я потом ни встретилась… Я тебя не забуду. Никогда. Ты поднял меня на ноги. Ты был рядом, когда рядом не было никого. Такое не забывается, Жан… Я тебе очень благодарна. Не столько по-женски, сколько по-человечески.       Жан застыл, и взгляд его застыл — всё на той же тарелке. Он не моргал, не двигался и, казалось, не дышал. Притронься к нему — рассыпется. Хрупкая гипсовая статуя.       — Извини, я… испортил вечер. Не знал, как тебе об этом сказать. Я просто хотел, чтобы ты… знала. Ведь потом, если бы так всё оно и оказалось, сказать я тебе уже бы не смог. И ты бы жила в неведении.       — Ты всё правильно сделал. Не сказал бы сейчас, не сказал бы и через час. Для такого не найдёшь подходящего момента. И потом… я же говорила: я справлюсь. Обязательно. Так что… не переживай. Я смогу это принять.       Но… что насчёт Жана? Сможет ли принять он? Справиться ему будет всяко труднее: он ведь, как она, не научен горьким опытом разлуки… Разлука, разлука — оскомину набила эта разлука, жирным пятном расплылась по дырявому полотну их безупречного вечера… Марлин была бы не Марлин, если бы не постирала и не заштопала это несчастное полотно:       — Вместо того, чтобы сидеть и убиваться… Давай-ка лучше станцуем, а?       — Ты… серьёзно?       — Серьёзнее некуда.       — Без музыки?       — Разве нужна нам для этого музыка? — Она вспорхнула и потянула Жана за руку. — Ну же, давай! В тот раз ты не хотел, потому что вокруг было много людей, но всё равно согласился. А сейчас мы одни, нет больше у тебя отговорок!       — Я согласился, потому что не хотел, чтобы ты с кем-то ещё танцевала.       — И потому, что я посчитала тебя неуверенным в себе. Сейчас ты снова заставляешь меня в тебе сомневаться…       — Ладно, ладно, — грустно усмехнулся он и встал напротив неё. — Правда, я почти ничего не помню из движений. Нет, совсем ничего не помню…       — А я тебя заново научу! Вспоминать проще, чем учиться с нуля. — Марлин положила ладонь Жана себе на талию — он приподнял её, как кипятком ошпаренный, а она — опустила обратно. — Если я положила — значит можно. Всё нормально.       Жан кивнул. Марлин схватилась за его левую ладонь, а далее — за правое плечо. Она объяснила Жану принцип движений, и более подробных разъяснений ему не потребовалось — вскоре они закружились по кухне в медленном, неуклюжем, но чутком танце. Завораживал не столько танец, сколько сам Жан: огорчённый и стеснённый, взволнованный — такой прелестный в тени тусклых, мерцающих свечей…       — Молодец. Только не забывай, что шагать нужно с пятки, а не с носка. Ты иногда путаешься.       Манил его тёплый, как лето, мужской запах. Запах безопасности, запах любви… Отец и Коул в одном флаконе. Марлин была к Жану ближе, чем танцовщицы к партнёрам, и почти утыкалась в его грудь носом, почти наступала ему на носки. Она шагала не своими ногами и держалась за него не своими руками; она была словно ведьмою заколдована, и он был заколдован: смотрел на неё распахнутыми, изумлёнными глазами, с прыгающей мальчишеской улыбкой. Марлин озорно прыснула:       — Что-то не так? Ты чего опять так внимательно на меня смотришь?       — Нравишься ты мне — вот чего.       — Ого-о-о! Правда?       — Честно говоря, я понял, что ты мне нравишься, как раз после того танца. Не знаю, почему именно тогда — что-то щёлкнуло, и…       В тот вечер из ниоткуда возник лейтенант Вагнер — в тот чудесный, волшебный вечер, когда Жан вспыхнул, как спичка, чувствами к ней. Вероятно, огоньку поддал Вагнер? До его появления Жану не приходилось ревновать Марлин, а при ревности, как известно, просыпается самая неуёмная страсть.       — Наверное, в танце ты мне показалась особенно красивой. Помню, как растерялся перед тобой, как сам не свой был…       Теперь она перед ним терялась, теперь она была сама не своя: ладошки потели, ноги — заплетались... Запнётся и упадёт!       — А ты?       — А?..       — Когда ты поняла, что я тебе нравлюсь?       — Н-ну… Не знаю? — Она не задумывалась для того, чтобы знать. — Понравился-то ты мне сразу, а вот понимание этого приходило постепенно. Дольше, чем к тебе. День за днём. Когда я сидела дома одна, когда ждала твоего прихода, когда поняла, что скучаю по тебе… Наверное, тогда. А так — не знаю.       — Это правда? То, что я сразу тебе понравился.       — Ну… да. Зачем мне ещё с тобой гулять? Я, правда, сама думала, что это интереса ради, по дружбе… Но нет, ты мне нравился — вот так просто. Ты сразу показался мне добрым и надёжным, и я к тебе потянулась. Ну, и внешне ты тоже ничего, честна буду… Мордашка у тебя симпатичная. — Марлин ущипнула Жана за щёку, и он довольно прищурился. — А что? Почему это так тебя удивляет? То, что ты мне сразу понравился.       — Не знаю… Может, потому, что я не привык слышать об этом от того, в кого влюблён?       За грудью — бабочки пляшут вальс, в животе — растекается сладостное тепло и обволакивает, обволакивает… Не как в другие дни, а гораздо сильнее. Никогда её так не влекло, никогда и ни к кому её так не притягивало — магнитом. Терпеть это было неприятно, даже мучительно. Марлин вцепилась в лацканы пиджака Жана и встала на цыпочках.       — Поцелуй меня.       Давно они так не целовались — рьяно, взахлёб. Они в принципе редко целовались, и Марлин хотелось этим вечером отыграться. Многого, многого хотелось Марлин в этот вечер… Всего и не перечислишь, а попробуешь — язык от стыда отсохнет.       — Хочу, чтобы ты поцеловал ниже…       Секунда — и нет уже стыда, нет… Есть лишь бессовестное, всепоглощающее желание.       — Но, Марлин…       — Я хочу.       Обошлось без пререканий. Жан приник губами к шее Марлин — она пошатнулась, сглотнула.       — Ещё ниже…       Он облизнул ключицы, и она жалобно пискнула. У неё задрожали ноги, онемели кончики пальцев…       — Послушай, — Марлин опустилась на всю стопу и взялась за лицо Жана, — кажется, я хочу тебя. Нет, правда... Я правда тебя хочу!       — Ты… пьяная?       — С чего вдруг? Ты же знаешь, что я не допила и бокала.       — Ла-адно… — Жан притянул её к себе за талию. — Чего ты ещё хочешь?       — Хочу, чтобы ты отнёс меня на кровать.       Мгновение — и они в постели. Жан не лёг сверху, а навис над Марлин, упершись руками и коленями в матрас. На прикроватной тумбе горела лампа и проливала на зардевшегося Жана свет — он тоже горел, и Марлин горела… Похрустывая ими, костёр пожирал их обоих. Марлин подложила под голову подушку и приобняла Жана за плечи.       — Погоди, — вдруг прервался он. — Погоди, Марлин, ты… уверена? Я боюсь сделать что-то не так… Боюсь сделать тебе больно.       — Ты не сделаешь… Я знаю, не сделаешь. — Её пугал не сам Жан, а доверие, которое она к нему испытывала — безусловное, непостижимое…       — Не молчи, если что, ладно?       — Договорились.       И снова — поцелуи, от которых горячеет внизу живота. Жан не скупился, целовал её всю: лоб, подбородок, волосы… Марлин расстегнула пиджак, отбросила его на пол, и Жан, не без её помощи, принялся расшнуровывать корсет. Когда он отложил его к стене, Марлин позволила ему прикоснуться к напряжённому колену под юбкой. Жан касался выше, выше, и вот уже гладил её ляжку поверх панталон, как по ногам Марлин прытко заскакали тараканы…       — Стой, Жан! — Она тут же схватилась за его кисть. — Постой.       — Всё, всё… Не трогаю. — Он будто только и ждал, пока она его одёрнет. Ни досады в осипшем голосе, ни обиды… — Давай не будем, если не хочешь.       — Нет, нет, стой… Послушай. Послушай… Я пока не готова к тому, что… как бы это объяснить… К тому, что они со мной делали. К тому, как это обычно делается. Но я хочу попробовать… по-другому. Я была бы не против, если бы ты… Н-не знаю, как сказать. Если бы ты сделал это… без этого. — Марлин нелепо расхохоталась. — Боже, какая дурость…       — Я… я понял тебя. Всё хорошо. — Жан хохотнул в ответ. — Тогда могу я… сделать кое-что для тебя?       — Да! Да, конечно… Только я буду держаться за твою руку. Мне так… проще будет, если я буду тебя контролировать.       — Как тебе угодно.       Жан вернулся к тому, с чего начинал: он осторожно дотрагивался до её бёдер, пока Марлин придерживала его запястье и привыкала к касаниям — отныне они ощущались не как ядовитые укусы, а как томительная щекотка. Жан остановился между самых ног Марлин и, надавив на неё большим пальцем, потёр её сквозь хлопковую ткань — на ласки его отозвалась точечная пульсация.       — Порядок?       — М-м… ага.       — Ты себе так… когда-нибудь делала?       — Иногда. Когда одиноко становилось. Когда скучала по… — Она себя пресекла: вспоминать сейчас Коула было бы неправильно, оскорбительно для Жана. — Извини.       — Всё хорошо. Говори, я не против.       — Я жалею, что мы с ним так и не… Может, мне было бы легче оправиться от того, что произошло в штабе. Моим первым был бы он, а не… Да. В общем, полгода я к себе не притрагивалась. Боялась. Не знаю чего.       — Прости. Давай не будем о плохом.       — Давай. А ты не останавливайся.       Он надавил сильнее и бережно поцеловал Марлин — она потянула его на себя, и Жан на неё лёг. Возвышался он, а командовала она… Марлин пьянило то, что у власти была она, что она распоряжалась собой и своим телом и что никто, никто не смел ей приказывать. Жан не делал с ней ничего, на что она бы не согласилась, и был благодарен ей лишь за то, что она разрешала к себе прикасаться. От её разрешения зависело всё.       — Хочу… хочу на тебя посмотреть, — сказала Марлин. — Я… расстегну твою рубашку?       — Не спрашивай, делай со мной что хочешь.       Что хочешь…       Глаза — окрылённые влюблённостью, пылающие исступлением, но добрые-предобрые… На неё смотрели разными глазами, но безумными и нежными одновременно — никогда. Коул — только нежными, они — только безумными, скорее по-звериному дикими, а Жан… Жан балансировал на острие ножа, резался о скромность вожделения и молчал. Марлин не хотела, чтобы он молчал… Она развязала галстук, расстегнула пуговицу и мокро поцеловала Жана в шею — он просопел. Марлин расстёгивала рубашку и целовала ниже, ниже… Она прощупала его грудь, расчерченную шрамами — длинными и мелкими, рельефными и менее шероховатыми.       — Ого… — Марлин оголила его плечо и провела пальцем по самому крупному шраму — от ключицы до левой груди. Он был выпуклым, розоватым; по бокам от него расползлись тоненькие белёсые полосы — следы от стежков. — Где же ты так?       — Долгая история, — буркнул он. — Знаю, они… так себе зрелище. Можешь не смотреть.       — Разве? А мне очень даже нравятся…       Она облюбовала губами тот самый шрам, очерчивая пальцами соски и мускулы торса — Жан глухо простонал и стал ласкать её увлечённей, усердней. Марлин заёрзала и прислонила его ладонь к себе плотнее; ей всё мало было, мало… И он, словно у неё на лбу это было написано, спросил:       — Я… сниму? — Жан поддел резинку пояса панталон. — Так будет… проще. И приятнее.       — Давай.       Он задрал юбку Марлин до колен и аккуратно стащил с неё панталоны — между ляжек проскользнул холодок. Не успел Жан притронуться к ней вновь, как она инстинктивно сомкнула ноги: зачесалось там всё омерзительно, засаднило. Лезвие прокрутилось, и кровь водопадом пошла, и тараканы возвратились, и нахлынул животный, животный страх… Однако Марлин не поддалась этому страху и раздвинула ноги.

Ноги пошире раздвинь, овца! Шире!

      Не потому, что её заставили, а потому, что она захотела сама. И она будет, будет хотеть! Назло им, во благо себе. Марлин прижала ладонь Жана промеж бёдер, и он не замешкался — сдавил её двумя пальцами, помассировал…       — Ты как?       — Ещё лучше.       На миг ей неловко стало из-за того, что она тихо взвизгнула, а ещё от того, что она так непристойно намокла… Но Жану это определённо нравилось: чем громче Марлин вздыхала и чем крепче обхватывала его руку, тем возбуждённее и беспорядочнее он её целовал: то виски, то нос, то щёки… Точно не он её ласкал, а она его.       Утопая в накатывающей волнами неге, Марлин раскрепощалась. Доверившись Жану до предела, она направила его ладонь ниже — туда, где скапливалась влага.       — Ты хочешь, чтобы я…       — Да, хочу. Очень, очень хочу…       — Если будет больно…       — Я всё скажу, не переживай. — Марлин смущённо ему улыбнулась и потрепала его по щеке: он был таким милым, таким заботливым, что аж в сердце щемило…       Когда Жан ввёл в неё палец, больно, на удивление, не было — а она к резкому жжению приготовилась, вздрогнула, — но и приятно тоже. Она ничего не чувствовала до тех пор, пока он не не протолкнул палец глубже — тогда-то Марлин впервые и простонала…       — Всё… хорошо?       — Да… да, хорошо. Очень хорошо…       Марлин ненасытно целовала Жана, а Жан — вводил палец, выводил, снова вводил… Во лбу, будто в самом мозгу, пекло, и по всей коже врассыпную разбегались мурашки. Марлин отгоняла прочь опостылевший страх, взбиралась по крутым ступеням удовольствия и обрабатывала его неизведанные грани.       — Жан… ещё один… можешь?       Второго пальца оказалось достаточно, чтобы она изогнула спину и вскрикнула — не из-за боли, нет… Боль выжгло с её подкорки, словно Марлин была под наркозом, и наркоз этот не погасил прочие её ощущения, а, напротив, разжёг их до умопомрачения.       — Больно? Может, лучше убрать?..       — Нет, нет, не надо… Продолжай. Продолжай!       И он продолжил. Она запрокинула голову, прикрыла веки, расслабилась каждой накалённой мышцей — отдалась ему и попранной душой, и растерзанным телом. Жан обсыпал лихорадочными поцелуями её ключицы, а Марлин — подмахивала ему под скрип кровати и играла с его шелковистыми волосами: расчёсывала их, наматывала пряди на пальцы. Он с благоговением поглаживал её бёдра, с внешней и внутренней стороны, ягодицы, поясницу, живот у пупка… Марлин робко, надрывисто застонала, и глаза её застлала поволока.       — Б-быстрее, Жан, быстрее…       — Вот так? — Жан замедлился, и Марлин не сразу поняла, что он её… дразнит. Дразнит, зараза, дразнит! Её это так завело, что она чуть не заверещала.       — Н-нет, быстрее, говорю… быстрее!       — Так уж и быть, уговорила.       Возмутительно — ну просто возмутительно! И до чего же здорово… Ей ураганом снесло крышу. Марлин заелозила по постели, завертела головой по подушке, откровенно потерялась в наслаждении и испугалась его всеобъемлющего влияния.       — Можешь приподнять ноги, так будет ещё приятнее.       Она приподняла ноги и запела ему в рот, запела… Умерла, воскресла, опять умерла и опять воскресла. Если смерть, то только такая — от его любящих, убивающих боль рук.       — Ну как? Нравится? — прошептал ей на ухо Жан.       — Издеваешься?..       Да, он издевался! Усмехнулся, а она почему-то на него взъелась: какие наглые, какие идиотские он задаёт вопросы, так вдобавок ещё и смеётся! Марлин грубовато взялась за подбородок Жана, впилась в его губы сердитым, ревностным поцелуем. О, как она ревновала… Он ублажал её так славно, знал о девичьих уязвимостях так много, и научила его всему другая женщина. Чему ещё она его научила? Марлин облизнула кадык Жана, укусила его за шею, за ключицы… Она была лучше, лучше! Другие его женщины и в подмётки ей не годились. Жан, беззвучно с ней в этом согласившись, второй рукой принялся потирать её между ляжек, и Марлин в предвкушении заныла. Пальцы на ногах подгибались, ломота пронизывала икры, и мышцы трещали по швам, гудели.       — Я так давно мечтал сделать тебе приятно… — Жан зарылся носом в её волосы, беззлобно прорычал.       — Твоя мечта исполнилась, Ж-Жан…       Отпустив натруженные запястья Жана и тем самым ему подчинившись, она окольцевала его шею. Сейчас Марлин под ним фейерверком взорвётся, расплывётся по простыням растаявшим мороженым… Она закинула на поясницу Жана ногу и задрыгала ею.       — Я с-сейчас, Жан, м-м…       — Давай.       — С-с-сейчас…       Марлин зажмурилась, и Жан поймал её завершительный стон ртом. Молнией ударила судорога, в ушах заколотилось сердце, а под веками — лопнула петарда. Марлин приоткрыла глаза, и её ослепил желтовато-оранжевый свет, точно солнце к ней снизошло… но на деле то был огонёк керосиновой лампы на тумбе. Жан расцеловывал лицо Марлин и гладил её всюду, пока она обмякала и шумно, быстро дышала. Она была вся в поту… Волоски противно липли ко лбу и вискам.       — Ты как?       Сил ответить у неё не было, и вместо ненужных слов она его лениво поцеловала.       — Ты… плачешь? — Жан в смятении вытер с её щёк слёзы. — Что такое? Почему?       — Не знаю. Я… не знаю. — Марлин прильнула к его обнажённой груди, и он прижал её всю к себе, похлопал по спине. — Спасибо, Жан. Большое тебе спасибо…       — Не надо. Не благодари.       — И прости. За то, что я оставила тебя без внимания.       — Извиняться тем более не надо. Вообще об этом не думай: пустяки. Скажи лучше, как чувствуешь себя.       — Хорошо. Очень хорошо. Больно не было. Совсем не было…       — Я очень рад, Марлин.       Марлин…       Он возвысил её до небес, и она упала звездой в человеческий мир, приземлилась в уютные объятия Жана. У звезды этой было имя, и имя ей было…       — Лина.       — А?       — Хочу, чтобы ты звал меня Линой. Не всегда. Иногда. Можешь?       — Ну… Если хочешь, Лина, то могу. Конечно.       — Спасибо.       Её захлестнула дымчатая сонливость. Вместо мозгов в черепной коробке — упоительный туман. Икры и пальцы ног побаливали от того, что она их напрягала, но боль эта была спокойная, убаюкивающая. Нет, какая же это боль, если Лине было настолько хорошо, что она пролежала бы так до утра?..       — Полежишь со мной, пока я не усну?       — Будешь спать в одежде?       — Сил нет мыться и переодеваться… Ну и я хочу подольше побыть с тобой.       В итоге Марлин передохнула и, надев панталоны, сняла платье. Жан помог ей разобрать постель, и Марлин в белье нырнула под толстое одеяло. Жан застегнул рубашку, по-старому повесил пиджак на стул и лёг рядом.       Он вплетался пальцами в волосы Лины, почёсывал кожу у корней. Истома растеклась по венам отравляющим бдительность ядом — она позабыла о том, что они, наверное, больше не увидятся… Встревоженность вливалась в безмятежность, поглощая её червоточиной безысходности.       — Ты… уезжаешь завтра?       — Да. Утром. Ключи опять под ковром оставлю, хорошо?       — Хорошо. — В глазах Марлин, как осколки стекла, застряли слёзы. Если бы она пустила хоть одну, она бы разрыдалась и не остановилась. — Мне будет тебя не хватать.       Под её виском дёрнулся кадык Жана — он сглотнул.       — Я постараюсь вернуться. Чего бы мне это ни стоило.       — Но мне не надеяться?       — Лучше не надеяться.       Жан коротко поцеловал её губы, щёки… В его глазах тоже стояли слёзы; он, как и она, сдерживал себя. Заплачет он — заплачет и она. Заплачет она — заплачет и он. Они берегли друг друга…       — Это… — Жан внезапно смутился. — У тебя на шее.       — М?       — Вот тут. И тут ещё… Я не нарочно, прости.       — А-а… Да брось ты, ничего страшного. Мне такое нравится, будет о тебе напоминанием.       — Ну, раз так… — Он едва заметно улыбнулся, но затем нахмурился. — А у меня? У меня что-нибудь есть?..       — Нет, не переживай.       — Да я не переживаю, я тоже не против такого, просто… Что я своим-то скажу?       — Понимаю.       Лина укуталась в объятия Жана, как в пушистый плед. От тепла его большого тела клонило в сон… Если раньше её интересовало, кто он и откуда, зачем он здесь и почему скрывается, то теперь это было не так важно. Важно было то, что он вот-вот от неё уйдёт. Навсегда.       — Давай не будем прощаться. Так будет проще, если мы не попрощаемся.       — А я и не хотел. Но я… заранее пожелаю тебе спокойной ночи. Так пойдёт?       — Пойдёт.       — Спокойной ночи, Лина.       Пока Марлин пыталась уснуть, перед ней фотовспышкой промелькнула статья, которую она на днях прочитала в газете. Что-то подтолкнуло Марлин поделиться с Жаном информацией, вселившей в неё надежду:       — Тут вот пишут всё, что война, может, кончится совсем скоро… Ты знаешь?       — Что знаю?       — То, что пишут. Не можешь же ты знать, кончится ли война…       — А… Об этом — да, знаю.       — Как думаешь, правда? На этот раз не врут? А то писали ведь… всякое.       — Думаю, правда.       — Это хорошо. Будет славно. Жизнь… наконец-то наладится…       Жан ничего не сказал, но, когда Марлин уже засыпала, на шаткой границе бодрствования и дремоты она услышала, как он ни с того ни с сего проговорил:       — Прости меня, Марлин… Пожалуйста, прости.       Померещилось, что ли?.. Марлин собралась ему что-нибудь прошелестеть, но вдруг ей стало всё равно, и она забылась сном.

***

Разведчики ещё несколько месяцев назад прогнозировали, что война между марлийской армией и Средиземновосточным Альянсом закончится в марте, что атака на Либерио придётся на апрель. Это могла быть последняя встреча Жана и Марлин, потому что в следующий раз Жан, если из столицы не поступит иного распоряжения, окажется в Либерио не в качестве шпиона, а в качестве командующего офицера. С нападением Парадиза на Марли все пути, ведущие на Материк, будут отрезаны для Жана и его островных соплеменников на веки вечные.       По дороге в резиденцию Адзумабито Жан ни о чём не думал, кроме как о своём предательстве. Даже близость с Марлин, заветнее и желаннее которой не было ничего на свете, не пропитывала горечь мёдом, а бродила в Жане жёлчным соком. Любые радости, любые наслаждения затмевались, как грозовыми тучами, грядущей трагедией. Он сделал Марлин приятно сегодня, но как больно он сделает ей завтра?       Он был перед ней виноват — так виноват…       Зайдя в особняк, Жан снял верхнюю одежду и прошёл в гостиную. Чего он не ожидал, так это того, что в кресле за столом будет сидеть Микаса — как и в октябрьский вечер перед их отплытием. Отличие было лишь в том, что сейчас она не газету читала, а очередное письмо Эрена. На столе лежали шифровальные диск и таблица, тетради с переводами посланий и примечаниями к ним.       — Чего… чего не спишь? — сконфузился Жан.       — Решила перечитать последнее письмо Эрена. Вдруг мы что-то упустили?       Почему она перечитывала его в гостиной, а не у себя в комнате? Почему вечером, почему не до прихода Жана? Сегодня он отсутствовал дольше, чем обычно.       Что-то тут не чисто…       — Не думаю: мы же от и до его разобрали. Что ещё ты рассчитываешь в нём найти?       — Не знаю, какую-нибудь… зацепку.       — Какую?       Микаса пожала плечами. На самом деле, Жан знал, что она рассчитывала найти в письме: обращение Эрена к ней. За всё время, что Эрен посылал письма, он ни разу не обращался лично к Микасе — ни строчки ей не посвящал, ни парочки слов. Относился к ней по-скотски, а она и дальше уповала на его учтивость.       «Тварь. Мудьё. Сволочь».       — Ладно… Тогда не мучь себя и не засиживайся допоздна, завтра рано вставать. Спокойной ночи. — Жан направился к лестнице и вот уже коснулся носком ступени, как Микаса его окликнула:       — Подожди, Жан…       — А?       — Сядь, пожалуйста. Я бы… хотела с тобой поговорить.       Об этом-то его и предупреждал Армин, этого-то Жан и опасался. Как день было ясно, о чём с ним хотела поговорить Микаса… Понятия не имея, как он будет выкручиваться и нужно ли оно ему — выкручиваться, Жан волей-неволей вернулся в центр гостиной и сел в кресло напротив Микасы.       — О чём? Что-то… случилось?       — Нет, ничего.       — Ну и… в чём тогда дело?       — Дело в том, что… — Она скрестила ноги, расправила юбку и убрала за ухо отросшую чёлку (в Марли она не подстригала волосы). — Я бы хотела узнать.       — Что… узнать?       — Куда ты ходишь. Куда ты сегодня ходил. Прошу, только не говори, что гулять… Зимой, в семь часов вечера. А сейчас уже девять.       Микаса глядела на него неотрывно и взглядом своим держала под дулом пистолета — то же самое, как если бы ему к виску ствол приставили… Устроит ему допрос с пристрастием? Каких-то полгода назад Жан от такой любознательности Микасы был бы в восторге — сама мысль о том, что она к нему неравнодушна, вызывала в нём трепет, — но с недавних пор…       — Мне нечего сказать тебе, Микаса. Если ты не хочешь мне верить… то мне и сказать нечего.       — Я бы поверила тебе, если бы ты сказал мне правду. А ты… ты ведёшь себя странно.       — Я не занимаюсь чем-то, что может навредить нашему общему делу. — Ложь. Не зря им запрещалось тесно контактировать с гражданскими — уж тем более настолько тесно, насколько он контактировал с Марлин. — И с Эреном я тайную переписку не веду, если это то, о чём ты переживаешь… Я бы сразу тебе сказал. Тебе не о чем беспокоиться.       — Эрен здесь ни при чём. — Микаса подозрительно замолчала, но, преисполнившись решимости, строго, измождённо сказала: — Довольно, Жан… Разве ты не устал притворяться? Можешь перестать: я знаю, куда ты ходишь. Вернее, к кому… Скажи: кто эта женщина?       Он едва не подпрыгнул в кресле, а то и вместе с ним. Сердце ухнуло в пятки, прокатилось мячом по полу… Микаса играла с его сердцем, как с мячом. Она общалась с ним, как ревнивая жена, заставшая его, мужа, за изменой. Вероятно, Микаса блефовала — как тогда, на Парадизе, — и ни о какой женщине не знала?       — Ч… чего?       Или, быть может, Армин всё-таки растрепал?..       — Я проследила за тобой три дня назад. Ты встречал у таверны какую-то девушку и куда-то её провожал — дальше я идти за тобой не стала.       Всё-таки не Армин. Всё-таки не блефовала.       — Три дня назад… Почему сразу не сказала? Почему все эти дни молчала?       — Не знаю. Думаю, не могла найти удобного случая и решиться.       — Если нас кто-нибудь услышит…       — Все наверху, а прислуга в самой дальней комнате. Я проверяла. — Микаса сделала внушительную паузу. — Так кто она, Жан?       Микаса… проследила? Ссутулившись, Жан облокотился о колени и сцепил пальцы в замок. Кто угодно, но не Микаса… Холодная — почти ледяная, — безучастная.       «О чём бы она ни догадывалась, о Марлин она догадывается вряд ли. Но так будет не всегда: рано или поздно она обо всём узнает. И лучше бы она узнала об этом от тебя».       И как тут выкрутиться, если она уже знает о Марлин?.. Три дня как знает!       «Мне кажется, тебе придётся ей обо всём рассказать, чтобы она ничего лишнего не надумала. И глупостей не наделала…»       — Она элдийка. Года полтора назад ушла из гетто. Сейчас живёт под личиной марлийки.       — Ты ей что-нибудь рассказывал?       — Нет, конечно… О нас — ничего. Она даже не знает, кто я и откуда. Зачем я здесь — не знает и подавно.       — Почему… почему ты к ней ходишь? — искренне недоумевала Микаса. — И как… Я не понимаю, как ты с ней… Я совсем ничего не понимаю.       — Как я с ней… что?       — Как ты с ней познакомился.       — А… Ну, когда Эрен пропал, я пошёл проветриться и вышел на рынок. Там её и встретил, она у одного из прилавков торговала. После этого мы с ней стали видеться. Потом… с ней произошло кое-что плохое, и я не мог бросить её в беде. Тогда-то я и узнал, что она элдийка. Стал ей помогать. Мы ещё сильнее сблизились. А потом… потом это всё вошло в привычку, наши с ней встречи.       — И это к ней ты каждый раз ходил?       — Да.       — И из-за неё хотел вернуться сюда?       — Да.       — Т-то есть ты… хочешь быть… с ней?       — Ну… да.       Она притихла, притронулась подушечками пальцев к стиснутым губам и склонила голову набок. Микаса была ошеломлена, разочарована, уязвлена? Что она чувствовала? Ревность ли, обиду ли за то, что Жан променял её на заморскую женщину, страх ли за их общую сохранность, за разведмиссию? Страх ли за… Эрена?       Быть может, чтобы защитить Эрена, она сдаст Жана командованию и Адзумабито? Если сдаст, то он с позором вылетит не только из Разведкорпуса, но и из армии в целом, а то и в тюрьму сядет, на эшафот взойдёт за государственную измену… Не до того же Микаса была к нему безразлична, чтобы ломать ему жизнь?       — Но ты же понимаешь, что… что это невозможно, — пролепетала она. — Быть с ней. Что через месяц мы…       — Понимаю, — перебил её Жан. — С самого начала это понимал.       — И всё же… ты продолжал с ней видеться. Зачем? Это же небезопасно, это же… бессмысленно. И… я не понимаю… — Микаса тряхнула головой, вздёрнула подбородок и поморщилась. — Почему она, Жан?       — Почему Эрен? — раздражённо выпалил он. Микаса моментально покраснела, потупилась. — Я тебя любил, Микаса. И всё ещё люблю. Но уже не так, как раньше. Уже по-другому. Я просто… просто не могу понять, почему ты искала любовь в нём, когда рядом был я. Тот, кто действительно любил. Не подумай, я не хочу сказать, что Эрен тебя не любит… Он тебя любит. Правда любит. Но он ведь… не умеет ценить.       Уже через две секунды Жан сообразил, что натворил. Побагровел, как Микаса, взмок до нитки… Семь лет, как придурок, возился, а сегодня взял и в лоб в любви признался! Не столько из-за этого было стыдно, сколько из-за того, что он задел Микасу, наплёл об Эрене… всякого. А ведь утверждал, что он, по сравнению с Эреном, умеет ценить.. Такой же бахвалистый урод, получается?       — Кхм… Прости.       — Ничего, — прошептала она. — Давай… Не будем об Эрене. Пожалуйста.       — Хорошо. Прости.       — Мне приятны твои чувства, Жан. Может, с виду так оно и не скажешь, но… Мне всегда было приятно. И я очень рада, что ты нашёл кого-то, с кем эти чувства можешь разделить, но… Сам знаешь.       — Знаю.       — Мне жаль, что я не могу ответить тебе взаимностью.       — А я и не прошу тебя. Тем более теперь. Никогда не просил.       — Ты меня никогда ни о чём не просил. Все эти годы ты по-своему обо мне заботился, и я… благодарна тебе за твою заботу, — говорила Микаса, пытаясь по привычке спрятаться за воротником рубашки, как за шарфом, который она не носила в Марли. — Даже когда Эрен исчез, первое, что ты сделал, это сказал мне доброе слово. Заверил меня, что он вернётся. И я… всё ещё помню, как ты спас меня на той вылазке. Я не сказала тогда, но скажу сейчас: спасибо. Ты верный товарищ и очень хороший друг, Жан. Я желаю тебе только счастья.       Теперь притих Жан. Только и было слышно, как дрова в камине потрескивают, как огонь сам с собою лопочет… Согрел этот огонь, разогнав по жилам кровь, и дышать легче, свободнее стало.       — Спасибо, Микаса. Мне было нужно это услышать. Жаль, что мы не поговорили об этом раньше. Да и повода, наверное, не было…       — Был. Ты же… пытался со мной поговорить. Ещё тогда, когда мы тут все вместе были. На веранде.       — А… Тогда я был настойчив. Вёл себя… по-скотски. До сих пор стыдно. Мне не стоило давить на тебя, уж тем более в те дни. Тогда тебе было так… тяжело.       — Всем нам было тяжело. Я могла сказать тебе обо всём напрямую, но я… убежала. Не захотела с тобой разговаривать.       — И ты имела на это полное право.       — Да, но… — Микаса намеревалась что-то сказать, но передумала и отмахнулась. — Неважно. Это всё уже неважно. Я тоже рада, что мы с тобой поговорили. Но… ты так и не сказал мне об этой девушке. Что с ней… всё-таки? Как ты объяснил ей… своё положение?       — Лишних вопросов она не задаёт. Понимает, что мне нельзя о себе много рассказывать. Просто сказал ей, что уезжаю… Возможно, навсегда. Она это приняла.       Приняла ли? Или сделала вид, что приняла?..       — И что же… Армин обо всём этом… знает?       — Да. Наверное, трудно поверить, что он вписался со мной в эту авантюру… Он помогал мне чем мог. И вразумить меня пытался, это тоже, естественно… Пообещал, что никому не расскажет, и вот, сдержал слово. Даже тебе ничего не рассказал — видишь?       Микасу упрашивать не пришлось: она тотчас же считала намёк Жана и поторопилась его успокоить:       — Я… я тоже никому не скажу, не волнуйся. Ни Адзумабито, ни Ханджи с капитаном, ни ребятам… Даю тебе слово.       Они условились никогда больше не разговаривать о Марлин. Микаса даже пообещала, что будет вести себя так, точно она не знает о её существовании, как и о том, что Жан периодически покидал особняк. У Микасы были все причины солгать Жану и доложить о его нарушениях вышестоящим, но он ей скрепя сердце доверился. В конце-то концов, будь что будет.       Ночью Жан не мог уснуть. Он старался представить Марлин, извивающуюся от его пальцев, но видел лишь Марлин в слезах. Старался вспомнить, как она под ним стонала, но вспоминал лишь, как она всхлипывала, прижавшись к его груди. Как будто не было между ними этим вечером ничего, как будто боль разлуки — единственное, что их связывало…       Жан устал держать себя в руках и заплакал.