Двое

Amanati — Invicta Мартина ворвалась в его пространство, как порыв ветра, поднимающий с земли пыль и опавшие листья, — во всяком случае так ощущал это Шон. Она ворвалась без предупреждения и стука: бесцеремонно, не смотря ему в глаза, не уделяя никакого внимания. Мартина не чувствовала, что нарушает покой мужа, не чувствовала, как прерывает его сладкий отдых в поздний час, как пугает Шона резким шумным проникновением. Раньше Шон просил Мартину быть обходительнее, хотя бы с мебелью, и не ломать дверные ручки, которые позже ему приходилось чинить, но, поняв, что уговоры и просьбы не действуют, он смирился с этой её отвратительной привычкой, как смирился и с многими другими. Мартине казалось, что она не делает ничего плохого (если она вообще когда-нибудь утруждала себя поразмыслить об этом), что всё, окружающее их, всецело принадлежит ей. И так оно и было, ведь квартира, погружённая в тусклый тыквенный свет, откликалась на её присутствие: преображалась, страдая от её варварских набегов, неизменно подчиняясь своей полноправной владелице; поскрипывая, постанывая, то пропуская паука, то призывая надоедливого шмеля в открытое окно, в надежде вывести Мартину из себя. Всё это, однако же, не вызывало у неё ни трудностей, ни раздражения: шмелей Мартина ласково оборачивала марлей и выпускала на улицу, паукам улыбалась и через минуту переставала замечать, считая их лишь преддверием удачи. Квартира тихонько скулила, вновь и вновь проигрывая новой хозяйке. Шон сидел, склонившись над книгой, вслушиваясь в жалобные вздохи стен, исподлобья наблюдая, как Мартина молниеносно приблизилась к шкафу, открыла дверцу и достала кипу бумаг с верхних полок. Он не видел её лица — этого не требовалось, чтобы чувствовать, какое напряжение, какая сосредоточенность отражалась на нём. Мартина наверняка прикусывала щёку изнутри и жутко хмурилась — такими были привычки его жены. — Поздно, — сказал Шон, устало потирая виски. В открытую дверь повеяло холодом: она снова не закрыла дверь. Мартина, вероятно, не услышала его или не обратила внимания, пролистала одну папку, затем другую. «Её плечи ссутулены — заметил он, — значит тоже устала». Не успел он озвучить свои мысли, как Мартина покинула комнату, оставляя его в одиночестве, а дверь — открытой. Он не стал закрывать её также, сил едва хватало, чтобы прочитать ещё пару слов. В конце концов Шон отложил книгу, погасил свет и лёг. Пространство, понял он, всё ещё искажено недавним присутствием Мартины. Его мысли блуждали вокруг её вздёрнутых плеч, отчего-то от этого становилось тоскливо. Не могло быть у человека, обладающего силой властвовать над всем сущим, вздёрнутых плеч. Тьма сгустилась на изнанках век, и Шон погрузился в грёзы.