Двое

Askjell — Sofia С появлением Трини, их маленькой девочки, что-то в Мартине изменилось: она подолгу могла безмолвно наблюдать за дочерью, улыбаясь. Шон никогда не видел жену, улыбающуюся так долго и так искренне. Иногда ему становилось интересно: мог ли он порадовать её также, как это дитя, ничего специально не делающее для Мартины, существующее только?! Могло ли вообще его, Шона, существование сделать Мартину счастливой? Эти мысли тревожили его, однако, девчушка подбегала к нему, крепко держа в крохотной ладошке цветок, говоря «Это тебе, папа!» на своём детском наречии, и чары Трини увлекали его за собой, в края неизбывного тепла и удивительных приключений. «Если я не делаю Мартину счастливой, пусть так! — размышлял Шон, — Это сделает наша дочь», — и сам улыбался, улыбался так, что порой сводило скулы. Смех ребёнка — Шон никогда бы не подумал, что ему станет доступна подобная глубина чувств лишь от чьего-то смеха. Никогда бы он не подумал, что любовь, безмерно богатая на краски, лавиной накроет его теперь, когда он усомнился в существовании самой любви. Теперь, когда на нём лежало ответственности больше, чем он мог бы вынести, но почему-то выносил. Теперь, когда гигантские лопасти трудностей грозились изрубить его на куски, у него появился светлячок на двух коротких неловких ножках, озаряющий ему дорогу. Шон посмотрел на Мартину: с видом грозной львицы она отчитывала их маленькую девочку за небольшую шалость (кажется, Трини попыталась залезть на тоненькое дерево, желая дотянуться до кленового листа, заворожившего её). Почему-то Шон даже отсюда мог наверняка сказать, что Мартина чувствует отторжение к собственному тону: ей не нравится отчитывать непоседливую кроху. Их взгляды встретились: взгляд Мартины говорил «Как ещё я могу уберечь её?», в ответ Шон пожал плечами и тогда увидел эти наполненные забавой глаза. — Видел, как высоко я залезла, папа? — вопрошали они, и он подмигнул ей, очарованный бесстрашием маленького человечка перед огромным миром. Они продолжили прогулку: Шон, замыкающий процессию, страж, молчаливый хранитель спокойствия, Трини, упрямо топающая в сторону очередного дерева, и Мартина… Мартина, сотканная из противоречий, боли (он всё ещё помнил, какой истощённой она бывала вечерами, как горбилась под грузом неизвестных ему воспоминаний) и удивления, покоя и волнений. Мартина, несущая неизвестное ему бремя, разорвавшее её на куски. Мартина, собранная по крупицам заново. Мартина, готовая из воплощения доброты, стать олицетворением дьявола. Мартина… Крохотная рука настойчиво задёргала край рубашки, не сумев дотянуться выше. — Что это за птичка, папа? — высокий голосок, высокий лоб, высокая для своего юного возраста. «Ты вырастешь красавицей!» — подумал Шон, проследил, куда указывала дочь, и принялся рассказывать о скворцах.