Трое против всех

Андрей ждёт известий в больнице до самого утра. Его бы может и свалила усталость, но он слишком на нервах сейчас, чтобы позволить себе хоть час сна. Когда врач говорит ему, что Мишу спасли, облегчение, которое обрушивается на него лавиной, кажется почти болезненным. Отвык он за последние относительно спокойные лет десять так нервничать. Тем не менее, когда где-то ближе к обеду Андрей садится в такси, называя адрес Мишкиных родителей, он прекрасно понимает, что это не конец, а только начало предстоящей им тяжёлой борьбы за своё счастье. Если бы было можно, если бы он был один у Миши, Князь бы остался в больнице да хоть под дверью палаты сидеть, как собачонка. Мишу так-то пока что запрещено навещать, но ему позволили урвать десять минут, разумеется за обещание щедрой благодарности. Бесконечно мало, но это всё же лучше, чем ничего. Не будь у него этих десяти минут, точно бы умом тронулся от беспокойства. У Андрея по всей видимости лицо весьма красноречиво передает сейчас его душевное состояние, потому что когда он садится в такси, водитель выключает сразу же дурацкую попсовую музычку и всю дорогу молчит. В салоне повисает напряженная тишина, но Андрей и не думает что-то с этим делать. Он отворачивается к окну и приваливается щекой к прохладному стеклу. За окном смазанным калейдоскопом проносятся серые стены домов с кислотной «блевотиной» разноцветных корявых граффити на них, жестяными жуками скользят мимо в потоке автомобили, плешью проступает кое-где зелень деревьев на дворовых площадках, и по улицам спешат куда-то люди-шахматы: неформалы во всех оттенках черного и отдыхающие в интеллигентном белом. Андрей вроде и смотрит в окно, но ничего не видит. Для него эта и без того непритязательная, обыденная до тошноты картинка расплывается большим грязно-серым пятном. В голове у Андрея только одно… Одна картина, что, кажется, до конца жизни теперь на внутренней стороне век застыла… Миша, с белым как бумага лицом и чернильными кляксами синяков вокруг плотно сомкнутых глаз (словно он, дурачок эдакий, грим смыть забыл), лежит неподвижно на больничной кровати в окружении пищащей противно аппаратуры. На лице у него кислородная маска, руки-ветки обвиты змеями капельниц и проводов, впалая грудь медленно и будто неохотно поднимается в слабом дыхании. Как же сильно Андрей хотел тогда коснуться его. Уткнуться носом в шею и почувствовать знакомый до боли горько-сладкий запах, ощутить под пальцами мягкость прохладной кожи, просто чтобы удостовериться каким-то шестым чувством, что всё это не сон, что вот он Миша, ещё здесь, с ним, живой, родной, любимый, бесконечно дорогой… Но врач ему разрешил только смотреть. Впрочем спасибо ему и за это. Андрей хотел бы остаться, пусть даже и за дверью, но он должен помнить о том, что у них есть сын. Ради сына и ради Миши он сейчас должен быть сильным. Мише сейчас он ничем не может помочь, а вот Владик нуждается в нём, в его поддержке, в его утешении. Владику сейчас наверняка очень страшно и очень одиноко. Андрей всё ещё словно в прострации. Он не помнит, как расплачивался с таксистом, как шёл к знакомому подъезду, поднимался по ступенькам. Приходит в себя Князь только тогда, когда его глаза, глядящие упрямо куда-то в пустоту, находят вдруг взгляд Татьяны Ивановны. Она стоит перед ним бледная и заплаканная неизвестно сколько времени уже, но не торопит, ждёт, пока зять сам будет в состоянии заговорить. Губы у неё дрожат, но они плотно сжаты, в знакомом до боли (семейное видимо) выражении упрямства, что как бы дает понять — она готова ко всему. Телефон Андрея разрядился от бесконечных звонков еще во второй половине ночи, он пока никому не успел рассказать хорошие новости, да и не до того ему было, как бы оно ни было эгоистично. — Спасли Мишу, — выдыхает Андрей, мягко опустив руки теще на плечи в жесте поддержки. Чужое облегчение от этих слов он может ощутить физически, по тому, как женщина резко расслабляется сначала, а потом начинает мелко дрожать, теряя самоконтроль перед подступающим новым приступом слез. — Нелегко дальше будет, но мы справимся, главное, что Мишка живой. Татьяна Ивановна молча обнимает его крепко-крепко и тихо плачет у него на груди. — А где Юрий Михайлович? Ему не интересно узнать, как его сын себя чувствует? — Слова сами собой с языка срываются. Злые, полные яда. Андрей не то чтобы с кем-то поскандалить хочет, но слишком много противоречивых эмоций переполняют его сейчас. У него к тестю отношение сложное, вроде и видит Князь, что отец Мишу любит, а вроде и обидно ему за Горшка. Не может он не винить этого человека во многих их бедах, зная сколько дерьма пережил его Мишенька из-за того, как год за годом отец вбивал в его голову мысль о том, что он - позор семьи. Не было бы этого вечного давления, глядишь и не сбежал бы Миша из дома, не связался бы с плохой компанией, не… Дальше Андрей себе думать запрещает. Скандал сейчас ни к чему, а он себя в таком состоянии не удержит в руках, если продолжит накручивать весь этот негатив. И всё же здесь и сейчас Андрею за Мишу пиздец обидно. У человека этого сын в реанимации, едва не умер, а он даже из комнаты своей выйти не удосужился, чтобы новости узнать. — Плохо сегодня ночью Юре стало. Перенервничал. Вызывали скорую, — у Татьяны Ивановны голос тихий и усталый. — Он отдыхает, спит. Князь кивает. Остывает, как раскалённая сковородка под струёй холодной воды. Погорячился. Наверняка потом стыдиться будет, но это позже уже, когда в себя придёт, сейчас есть и важнее дела. — Как Влад? — спрашивает Андрей, осторожно высвобождаясь из крепкой хватки чужих рук. Татьяну Ивановну он конечно же любит, и объятия её ему были бы сейчас очень кстати, но Андрей и сам родитель, ему теперь о своём ребёнке предстоит позаботиться. — Заперся в своей комнате, прогнал нас, — отвечает женщина с тяжелым вздохом. — Есть отказывается, ни с кем не разговаривает. Андрей понимающе кивает. Характер у Владика Мишкин, так что он, вроде как, знает, как нужно в этой ситуации себя вести, по крайней мере надеется, что знает. Все-таки Влад — тоже альфа, и тот же командный тон, который с Мишей иногда ну очень хорошо работал, здесь уже не прокатит. Но блин, ему сейчас не думать надо, а действовать. Бояться разговора с расстроенным подростком — глупость полнейшая, пусть он злой, обиженный на отца и напуганный, но это всё ещё его сын, всё ещё ребёнок маленький, который только вот с игрушек на компьютер переключился и перестал за руку с родителями ходить. Это в конце концов просто разговор, даже в худшем случае всё не может пойти ужаснее, чем типичная их ссора с Мишей по молодости. Андрей подходит к двери, стучит. Комната когда-то Мишина была, сейчас Владикова. Раньше, когда родители в гастролях, он часто и подолгу у бабушек-дедушек жил. Андрей знает, что замка в двери нет. В квартире их, когда-то общей с Мишей, сын себе замок на дверь уже затребовал, как раз ремонт был, а здесь не успел. Поэтому войти Князь может и без церемоний, но надо уважать чужое личное пространство, если он не хочет совсем с Владом связь потерять. На стук никто не отвечает. Андрей стучит ещё раз, а затем, занервничав, все-таки открывает дверь. Любые его опасения, к счастью, оказываются напрасными. Владик просто спит в кресле у окна. Рядом с ним плеер, в ушах наушники, из которых, Андрей это слышит даже от входа, довольно громко доносится «Утренний рассвет». Сердце щемит, и слезы поступающие жгут песком глаза. «Рассвет» Миша вместо колыбельной Владу пел, тот сразу успокаивался, улыбаться начинал беззубым ртом. «Может совпало так» — думает Андрей мимолетно. Подходит, включает экран. Не совпало. Песня на репите стоит. И тут Князь кое-что ещё замечает, и сердце от этого прям ухает гулко. Владик спит, сжавшись в комочек, и к груди прижимает вязаного красного зайца, любимую свою детскую игрушку. Когда Миша после спонтанного гастрольного срыва второй раз в завязку ушёл, он на нервах пальцы свои несчастные вместе с ногтями сгрызать стал просто до крови, и ему психолог в качестве терапии посоветовал заняться чем-то, что мелкую моторику тренирует и концентрации внимания требует, но при этом не загружает особо мозг. Ну вот Татьяна Ивановна и предложила сыну вязать научиться. И Миха сначала просто согласился по принципу «почему бы и не да», к тому же с мамой за тихими уютными разговорами время ему проводить нравилось, а потом, когда понятно стало, что ничего у него не получается, из чистого упрямства уже бросать не захотел. Первой и последней полноценной вещью, которую Горшок до конца довёл, стал игрушечный заяц. Когда Миша с кислым от недовольства лицом сие творение принёс к Андрею на суд, тот испытал непередаваемую гамму эмоций, варьирующуюся от желания дико заржать, до бескрайнего умиления и даже гордости за то, какое Чудо он имеет право называть своим супругом. Тут надо сказать, что заяц этот получился страшным, как ядерная катастрофа. Забавно, что был он при этом вполне себе концептуально стремным, словно бы так и задумывалось изначально, навроде того, как сам Андрей уродцев всяких рисовать любил, но проблема была в том, что Миша его так-то милым сделать старался. Быть может, старайся он меньше, даже лучше бы получиться могло, но что получилось, то получилось. А Андрей тогда не выдержал и всё же один короткий смешок подавить не успел, за что потом корил себя очень, потому что расстроенный Миша (хотя он, конечно же, пытался сделать вид, словно ему всё равно) несчастного зайца показательно выбросил в мусорную корзину. К счастью для Андрея, сие действие по эмоциональной окраске своей требовало публичности, поэтому корзина эта была Андрюхина же, для неудачных рисунков и стихов, а следовательно из вороха рваной и мятой бумаги выудить несчастное чудовище не составило труда. Так заяц, пусть и уродливый, но трепетно любимый, поселился у Князя в тумбочке и почти два года спокойно вел там свою отшельническую жизнь, потому что в мастерской Андрея хозяйничать мог только Андрей, и существование его для всех оставалось тайной. До тех пор, пока четырёхлетний тогда уже Владик, на которого запреты не распространялись, не обрёл его в один прекрасный день в недрах папиного шкафа. Это была, что называется, любовь с первого взгляда. Тогда все и заговорили впервые о том, что характером то малой в мусю своего похоже пошёл. Андрей и не отрицал, скорее даже соглашался активно, вспоминая с каким восхищением и неподдельным восторгом Миша на его рисунки смотрел в реставрационке, у Владьки на зайца тот самый взгляд был, не говоря уже о том, что в целом вкус на всяких страшилок они с Мишей явно разделяли. С того самого дня, как бы не ворчал сначала Миша по этому поводу, Владик с зайцем на долгие годы был неразлучен. Даже ранняя подростковая гордость, требующая отказаться от всего детского, не смогла их дружбе повредить. Зайца Владька теперь может и не укладывал уже с собой в постель, но на прикроватной полке тот всё же остался, рядышком совсем. Компанию ему составляли изображающий солнечную систему светильник с подвесками в виде планет, и фотография в рамке. Андрей это фото сам обожал когда-то. Там они втроём, счастливая тогда ещё семья. Владик, совсем малявка, у него на руках сидит, задрав над головой палочку с большим облаком розовой сладкой ваты, а с другой стороны Мишка к нему прижимается, растрёпанный, улыбающийся смущённо, с букетом завернутой в газету мимозы в руке. И вот она ещё одна вещь, за которую Андрей благодарен себе. Ух как хотелось ему после того злосчастного интервью все их с Мишей личные фото и видео уничтожить и сжечь. Под корень вырвать память их общую о счастье. Но он сдержался. Только сложил многочисленные альбомы и пачки дисков в коробки большие, скотчем заклеил и убрал подальше, чтобы душу не травили. А сейчас волей не волей Андрей думает о том, что вот потеряй они Мишу этой ночью, и если бы он этим своим гневным порывам поддался, то даже в памяти бы утешения найти не смог. Сколько этих бесчисленных фото, которых нигде и ни у кого больше нет: где Миша смеётся, развалившись на снегу; танцует в разноцветном полумраке освещенной одними гирляндами комнаты с мишурой на шее; около кроватки Влада спит на полу, умаявшись; из-под одеяла ему улыбается сонный и растрепанный; в кабинете детского зубного рядом с Владом сидит, за руку его держит, чтобы не боялся, а сам-то больше чем сын боится; за кухонным столом стоит весь измазанный в муке, возвышаясь над грудой грязной посуды; из зарослей цветущей сирени улыбается ему хитро и манит за собой; вместе с Владиком и самим Андреем замок строит в песочнице, весь такой сосредоточенный, словно серьезным делом занят. А сколько видео… Миша поет Владу колыбельную; Миша с дерева на даче снимает воздушного змея, стараясь не материться при этом, потому что под деревом ждет толпа ребятишек; Миша вязать пытается, путаясь в нитках и психуя под закадровый смех самого Андрея; Миша бегает за маленьким Владом по саду, изображая, что догнать его не может; Миша поёт только для Андрея ту самую лирику, в которую обычно ядом плюётся; Миша собирает Влада на новогодний утренник в детском саду, суетясь из-за его костюма больше, чем из-за всех своих концертных образов вместе взятых… Есть у Андрея и другие фото и видео, те уже, что только для его глаз предназначены. И всё это он, дурак, едва не уничтожил, не украл подло и жестоко, что-то только у самого себя, а что-то, и это ещё хуже, и у Влада тоже. Сделай он это — не простил бы его сын, он и сам бы не простил себя. Да чего уж тут говорить? Андрей бы в принципе смерть Миши не простил бы себе никогда. Всю оставшуюся вечность корил бы себя, в голове перебирая до бесконечности все те ситуации и разговоры, когда все по-другому могло бы пойти, поступи он иначе. До конца жизни мучился этим «а если бы», где каждое «бы», словно удар ножом в сердце. И так до тех пор, пока не остался бы от сердца один сплошной кровоточащий шрам, потому что капель воды в море меньше, чем этих самобичевательных «если». Андрей морщится, словно от боли, и с тяжелым вздохом тянется нежно взъерошить Владькины цыплячье-желтые короткие волосы. На душе муторно так, тоскливо. Внезапно его накрывает чувством всепоглощающей жалости, ко всем к ним. К Юрию Михайловичу и Татьяне Ивановне, которые хотели бы, чтобы сын старший для них опорой в старости был, а в итоге сами с ним носятся, как с ребёнком, по сей день, потому что когда-то в юности слишком сильно надавили этими своими требованиями скорее повзрослеть. Вот и выпорхнул птенчик из гнезда, еще не оперившись, и шмякнулся об землю с размаху. Долго ли оно - влипнуть в дурную компанию и пагубными привычками обрасти, когда свободы и уязвленной гордости у тебя много, а рассудительности мало. Ещё и рядом никого нет, кто бы вовремя свел с пути саморазрушения, пока ещё человек только катиться кубарем к краю пропасти, а не висит уже над ней, из последних сил цепляясь за острые камни изрезанной рукой. Чуть больше крови — и всё, соскользнут онемевшие пальцы… Жалеет Андрей себя, дурака такого, который столько лет всё это терпит, мучается, но уйти не может никак, да и не хочет. Вон уходил уже дважды — и чем оно закончилось? Жалко ему Владьку. Какое нормальное детство может быть с такими-то родителями? Одно то, что ему в школе постоянно приходится дело иметь с их звездностью, чего стоит. И ладно бы это положительная звездность была, про которую строгая «Мария Ивановна» сказать может с улыбкой: «Вот с этих людей, дети, можете брать пример» — но разве про них так скажешь? Наоборот скорее. Нелегко живётся со славой сына алкоголиков-наркоманов, так называемых образцов девиантного поведения. И ладно бы только это, но есть ведь еще и гастроли их постоянные, а теперь и развод (Будь проклят тот день, когда они это решение приняли!). И конечно же Андрей жалеет Мишу. Как его не жалеть, если с рождения жизнь его невзлюбила? В офицерской семье, будучи первенцем, долгожданным сыном, и родится вдруг омегой. Мотаться с детства по гарнизонам, не имея ни друзей, ни места, которое толком домом то можно назвать. Одинокий, задавленный авторитетом властного отца, погребенный под грудой неоправданных родительских надежд, но всё ещё готовый протестовать ради протеста, а при этом всего-то ребёнок в душе, искренний до боли, мальчик маленький напуганный, ищущий любви, ласки и признания, которых так сильно недополучил в детстве. Какой же легкой он был мишенью. Его к краю пропасти даже толкать не пришлось почти, сам шагнул… А теперь и рад бы бороться с губительным своим прошлым ради будущего счастья, но где для этого взять силы, когда столько лет уже потеряно, здоровье разрушено, а надежда, сука такая, первая готова в петлю сунуться? На кресле внезапно шевелится Влад, вырывая Андрея из темных пучин безрадостных мыслей. Мальчик тем временем приоткрывает лениво глаза, сонный и растерянный, а потом видит отца. Тут же его лицо бледнеет и вытягивается, теперь он смотрит почти с ужасом на него, ожидая услышать страшную правду, его губы мелко дрожат, а руки комкают нервно край футболки. — П-пап? — едва выдавливает Влад слабо и с придыханием, и Андрей вдруг чувствует себя так, словно он наконец вынырнул на поверхность после долгого пребывания под толщей мутной ледяной воды. — Живой! — говорит Князь так твёрдо и уверенно, как только может сейчас, когда его и самого трясет. — Теперь всё хорошо будет, сынок! Всё будет хорошо! Я тебе обещаю! — Только ты по-настоящему обещай, хорошо?! Не так, как вы, взрослые, это обычно делаете! — требует Влад упрямо, а у самого глаза на мокром месте. — Я обещаю! — повторяет Андрей терпеливо. Ему не жалко, да и сейчас, когда вслух он это проговаривает, когда понимает, что подвести сына и Мишку не может уже, раз пообещал, и сам он начинает верить, что действительно всё так и будет. — Я обещаю, что всё у нас будет хорошо! У всей нашей семьи! У бабушки с дедушкой, у муси твоего, у тебя… — И у тебя тоже, пап! — добавляет Владик. — Только ты к мусе вернись, — просит он тише и как-то виновато. — Я же вижу, все видят, что вам друг без друга плохо. Вы же любите друг друга. Вам нельзя вот так вот… — голос его дрожит. — Нельзя, — кивает Андрей и, подавшись вперед, обнимает крепко сына. Когда Владик тонкими своими руками отчаянно обвивает его в ответ за шею, совсем как в детстве, когда вис на нем мартышкой, встречая после очередного тура, Князь уже не сдерживается, позволяет слезам свободно течь по колючему от щетины лицу. — Ты прости нас, дураков, сынок! — бормочет он куда-то в цыплячий пух коротких мягких волос. — Прощаю! — отзывается с готовностью рыдающий уже Владик. — Только пообещай, что вы больше не… — он так и не договаривает, но Андрей и сам знает, о чем. Больше не будете ссориться. Прекратите свою глупую войну. Не будете врать, что всё хорошо, а ночами за стенкой в подушку выть от боли. Не будете делать вид, что вам друг на друга плевать… И особняком: «НЕ УМИРАЙТЕ БОЛЬШЕ! НЕ БРОСАЙТЕ МЕНЯ ОДНОГО! МНЕ ВЕДЬ БЕЗ ВАС ПЛОХО И СТРАШНО!» Последнего пообещать в полной мере Андрей не может, все когда-нибудь умрут, но они должны хотя бы попытаться протянуть как можно дольше, чтобы и в семнадцать и в сорок было к кому их сыну прийти за советом и утешением. Чтобы год через год не трясся Владик в ужасе из-за очередной Мишиной клинички, как когда-то сам Андрей, а рос спокойно, как нормальные дети, без этих переживаний и страхов. А для этого беречь надо себя и друг друга, заботиться. Для этого им с Мишей нельзя расцепляться в этой жизни, потому что поодиночке они оба под откос в пропасть летят, пусть и на разных скоростях. Да, накосячить они уже порядочно успели, и как родители, и как супруги. Но это не значит, что остаётся им теперь только утонуть в чувстве вины, ничего не делая. Наоборот, пока живы, пока судьба еще дает им, идиотам, шанс, пусть даже если и последний, они должны хотя бы попытаться стать друг для друга лучше и исправить, починить всё, что ещё возможно. Андрей думает о том, что уж в этот раз точно он не имеет права подвести сына, Мишку, и себя в том числе, потому что, как известно, начинать что-то к лучшему менять всегда с себя надо. Андрей целует нежно сына в кончик вздернутого веснушчатого носа, как Миша делал всегда, и обещает…