Трое против всех

Как же Андрей ненавидит это стремное чувство, когда вот вроде же и хорошо всё, а вроде и ну какое здесь блять хорошо?! Что может быть хорошего сейчас, когда Миша бледный и тонкий такой, словно он на бумаге нарисованный, лежит круглыми сутками на больничной койке и от слабости едва говорить может? Что хорошего в том, что сгибы локтей у него все синие опять? Пусть это и от капельниц, но когда Андрей смотрит на синяки эти, его, один хрен, трясёт всего и наизнанку выворачивает. Или может хорошее что есть в том, как дико, по-животному почти Владик завывал, трясясь в рыданиях у муси своего на груди, когда ему наконец-то позволили его навестить? Нет, Андрей понимает, что вообще-то благодарен должен быть, что Миша хоть живой остался, но вот смотрит он, как заебись всё у других людей, у других семей, и думает, да какого же хрена?! Почему, когда у всех всё хорошо, он жизнь благодарить должен за одно то, что не пиздец полный у них хотя бы вот сейчас? И ведь даже про пиздец — утверждение сомнительное. Да, они вроде снова вместе теперь, но ведь проблемы между ними не решены. Не в один день всё в их отношениях, сначала рабочих, а потом и личных, по пизде пошло, годами претензии, обиды и упрёки накапливались, как снежный ком. И не факт ещё, что сейчас им удастся починить все, что было сломано. Андрей останавливается перед дверью палаты с мыслью о том, что впервые за последние почти неделю покинул это место дольше чем на пять часов. Так уж вышло, что ему пришлось делами заниматься сегодня, срочно устаканивать всё со своими и Мишиными продюсерами, а сверху того ещё и Владькиными учителями. Заебался он, честно говоря, поклоны отвешивать, ещё и мысли эти дурацкие ни минуты покоя не дают. Но раскисать нельзя. Если он раскиснет, это будет тотальный пиздец всему, потому что мало того, что семейство их несчастное, что называется, на соплях держится, так ещё и почётная роль этой самой сопли животворящей отведена ему. Потому что это же Андрей Князев — ебаный человек-фиксик из мультиков, которыми, кажется, еще только вчера Владик засматривался. Андрей делает глубокий вдох, начиная с живота, всё как тренер по йоге учил, и на медленном выдохе открывает дверь. Следующий вдох — перешагивает порог, выдох — поднимает взгляд от пола. В палате тихо, мерно гудит аппаратура, тяжело и немного со свистом дышит Миша. Лицо у него расслабленно, но по-нормальному, как и положено спящему, не та жуткая восковая маска, которую Андрей имел «счастье» лицезреть в реанимации. Рядом, свернувшись клубочком и пристроив голову у него на животе, спит Влад. Мишка видимо его успокаивал, по голове гладил до последнего, так и осталась его ладонь лежать на светлой макушке, вторая рука рядом, и с Владькиной рукой у неё переплетены трогательно пальцы. Андрей вспоминает невольно, как когда из роддома они вернулись наконец в свою квартиру, Миша Владика всё к себе прижимал и на всех вокруг смотрел затравленно так, словно боялся, что они сейчас сына у него возьмут и отберут. Обычно молодые родители устают сильно и рады только, если кто посидит с малышом, а им поспать даст, но Миша вёл себя, как кошки часто ведут, когда котята их слишком малы ещё: шипеть готов был на всех, кто руки к малышу тянул, весь напрягался сразу и не успокаивался, пока ребёнка ему не возвращали. Друзей он обычно отгонял, а вот бабушкам, дедушкам и прочим родственникам волей неволей приходилось уступать. Те над Владиком охали ахали, восхищаясь, какой же он прехорошенький кукленок, с рук не спускали, а Миша так и вился вокруг, на Андрея глазами несчастными смотрел, взглядом просил, мол ну сделай что-нибудь. Ну а что Андрей… Делал вид, что не замечает эти мольбы безмолвные. Говорил сам себе, что Миха глупостями занимается опять. Ничего плохого ребенку не сделает никто, а с роднёй ссориться, ещё и считай без повода, ему не хотелось от слова совсем. Он ведь обижался даже на Мишку, за то, что тот истерит. Дурак… Вот так оно потихоньку, из-за мелочей, всё на хуй и пошло. Ему бы нынешнему, поумневшему, остепенившемуся, повзрослевшему, в прошлое вернуться. Он бы тогда всё как надо сделал. Когда надо защитил, когда надо поддержал, остановил, пока не поздно. Да даже вот тогда с Владиком и навязчивой роднёй… Разогнал бы всех, пусть обижаются, ничего страшного. Главное Мишка бы был спокоен и доволен, как на героя бы смотрел на него, а не как на предателя. Сейчас понимает уже Андрей, что Влад для Миши заземлением был, жаль раньше не понимал. Миша сына когда на руки брал, когда смотрел на него не верящими в собственное счастье глазами, осознавал сразу, ради чего и зачем на свете еще живет, знал, ради кого и чего бороться будет со всей той тьмой, что на дно его тянет. Потому что как он сокровище своё оставит?! Влад ведь ему дороже всей этой рок-музыки и, конечно же, дороже мыслей о красивой смерти на пике карьеры. Пусть злого умысла не было ни у кого, но Владьку у Миши тогда забирать было равнозначно тому, как если бы у утопающего спасательный круг отнимать. Да оно и сейчас так. Потому что а за что ему, тонущему, еще держаться, как не за мысли о том, что сыну он нужен, если у самого у него уже не осталось никаких сил, чтобы барахтаться? Родителям, особенно отцу, не угодишь никогда. С любимым младшим братишкой работа и образ жизни его погибельный развели по жизни. Друзья кто разбежались, кто крест поставили на нём, мол «безнадёжный пациент». Коллеги, конечно, хорошо к нему относятся, даже навещать приходили некоторые, но не то это. Просто хорошим отношением чёрную дыру в душе не заполнишь. Раньше Миша за Андрея держался, а потом Андрей ему прямо сказал, когда ругались: «надоело тебя тянуть», оттолкнул и ушел. Могли бы вместе к берегу грести, друг друга поддерживая, но нет, гордыми выбрали быть. Один отвернулся, другой предпочел погибнуть, но не просить о помощи. И вот теперь уже не на плаву держаться нужно стало помогать Мишке, а нырять за ним на самое дно, за волосы вытягивать на поверхность, и одной рукой кое-как к берегу грести, другой прижимая к себе бессознательное тело. Вот так оно обычно и получается, когда близкие люди о проблемах своих не умеют и не хотят словами через рот говорить. Но теперь вроде решили, что учиться будут этому бесценному навыку. Им многое нужно обсудить, но это позже, когда Миша достаточно восстановиться, чтобы его таким вот серьёзным разговором в могилу не свело. Пока достаточно того, что они друг другу сказали о том, что всё ещё любят и вместе быть хотят. Ну и самое главное «да» Андрей тоже получил. С размером кольца правда прогадал немного, по старой памяти брал да и спешил к тому же, слишком уж не терпелось снова своим супругом Мишу назвать. А в итоге такой вот получился пролет. Андрей из-за него больше Мишки расстроился, тот вообще сказал, покручивая кольцо пальцами, мол ну и пусть болтается, всё равно скоро на обручальные сменим, и от этого «скоро» Андрею так легко и хорошо стало. А теперь вот опять накрыло чего-то. И правда, с тем, сколько они наделали ошибок, радоваться надо и судьбу благодарить за еще один шанс, за то, что они с Владом в больнице сегодня Мишу навещают, а не на кладбище! Князь себе отвешивает мысленно оплеуху. Не ради самобичевания какого, а так, мол не кисни давай, возьми наконец себя в руки! Вроде начинает получаться. Андрей делает шаг к кровати. Чем ближе он к своим двум сокровищам, тем легче дышится. Миша и Владик мирно посапывают тихонько во сне, как два огромных кота. Хорошо им, спят такие безмятежные, а Андрей смотрит на них, и его размазывает паштетом из нежности и сожалений. К черту все его сомнения! Как бы сложно не было дальше, хрен он кому отдаст Мишку теперь! Больше никогда он его не оставит одного в этой темноте! Оттащит от края пропасти — нечего Мише там делать с его-то страхом высоты! Прижмет к себе крепко-крепко, как раньше, точнее нет, ещё крепче, чтобы окончательно срослись в одно целое, и спрячет прямо под ребрами, в тепле у самого сердца, где ему законное место. Андрей подкрадывается к постели на цыпочках, боясь спугнуть чужой сладкий сон. Потом целует поочередно обоих в макушку и выскальзывает бесшумно из палаты. Неправильно он пришёл. По-другому надо. Князь спешит к выходу из больницы, вспоминая лихорадочно, что вроде как где-то рядом видел ларёк с цветами. Оказывается, и правда видел. Молоденькая продавщица, когда он заходит, на него косится со странным выражением, чем-то между злостью и желанием заплакать. Андрей подмечает краем глаза вереницу цепей на широком ремне чужих джинс и понимает «узнала». — Мне для супруга цветы нужны, — говорит он, разглядывая пеструю витрину, — что-то, что подойдет для больницы. А-то я кольца купил на помолвку, а про цветы совсем забыл. Девушка морщит смешно нос, пытаясь сдержать счастливую улыбку, а в следующие десять минут Андрею воодушевленно объясняют, почему не стоит покупать лилии, чем плохи белые и красные цветы, даже если это розы, и в итоге уходит он оттуда с большим букетом жизнерадостно-оранжевых, как мандарины, георгинов, которые в Японии на языке цветов, как он знает теперь, говорят о верности и восхищении, а еще являются символом жизненной силы, побеждающей смерть. Им подходит. Девчонка-цветочница под конец все-таки набирается смелости попросить автограф и отпускает его с пожеланиями скорейшего выздоровления для Миши. Глаза у нее горят, наверняка ей не терпится поскорее поделиться хорошими новостями с друзьями-фанатами, и Андрей впервые, наверное, не против сплетен. Князю и самому хочется подарить букет как можно скорее и, почувствовав себя влюбленным мальчишкой, в больницу он возвращается бегом. Прохожие на него смотрят, мягко говоря, с удивлением. Вполне справедливо. Не каждый день увидишь на улице бегущего разве что не вприпрыжку с охапкой цветов сорокалетнего мужика в шипованной кожанке, с недельной щетиной и синяками под глазами такими, что туда можно урожай картошки собрать. Андрею, впрочем, до чужого мнения дела нет. На лестнице на второй этаж он едва не сталкивается с Мишиным лечащим врачом, добродушным старичком, словно сошедшим с обложки книжки про Айболита. Тот тоже на него внимательно смотрит, потом кивает одобрительно и говорит: — Молодец, сынок! Это ты правильно! Андрей в ответ улыбается. На душе становится теплее. В палату он заходит бесшумно, но Миша его появление словно даже во сне чует: открывает глаза, смотрит на него несколько долгих мгновений, внимательно так, с прищуром, отчего Андрею кажется, что он в самом деле мысли его читает, как открытую книгу, смотрит растерянно на цветы; а затем вдруг улыбается, робко так, с надеждой. И в этот момент, даже несмотря на седину и мелкие морщинки вокруг усталых покрасневших глаз, Князь видит в нём того самого мальчишку-чижика, в которого влюбился много лет назад без памяти. У того мальчишки душа была нараспашку, карманы всегда пусты, ещё и с дырками, зато голова переполнена планами на будущее, а сердце надеждами светлыми. У Миши нынешнего в голове туман, надежды его в этом тумане отчаяния едва горят тусклыми болотными огоньками, душу свою он от всех закрыл, как в том старом доме, все двери и окна в неё заколотил. Но улыбка всё та же. Она — как уцелевший фрагмент прекрасной фрески. И Андрею думается, что как по кусочкам восстанавливают росписи, так и он, из вот таких сохранившихся осколков Мишиной личности сможет однажды собрать прежнего Мишу, точнее нет, нового Мишу, счастливого, уверенного в себе, забывшего навсегда, что такое боль, страх и одиночество. В конце концов он на реставратора учился. Ну а то, что трещины останутся всё равно — так это не беда. Японцы вон из этого целое направление в искусстве сделали. Каждая трещина — символ того, что в неравном бою с судьбой ты победил. Он подкрадывается на цыпочках к кровати, чтобы не разбудить Владика, целует нежно Мишу в губы, а затем становится около постели на одно колено и шёпотом спрашивает: — Ты выйдешь за меня? — Так я же согласился уже, — так же шёпотом отвечает Миша, но к цветам тянется, пальцами касаясь осторожно тонких лепестков. — Я тебе предложение буду теперь каждый день делать до тех пор, пока мы не поженимся наконец, — заявляет Князь со всей серьезностью. Мишка беззвучно смеётся и бормочет тихо: — Дурак ты, Андрюха! Андрей кивает. — Твой дурак. Миша сам тянется его поцеловать и сквозь улыбку шепчет в приоткрытые губы нежное до боли «мой».