Трое против всех

До выпуска из больницы остается пара дней, а Миша уже изнемогает от скуки и бессилия. И всё же в этот раз нельзя больничный опыт назвать прям плохим: обращаются с ним здесь вежливо, осторожно, парочка санитаров и одна медсестра даже отважились, извиняясь при этом десять тысяч раз за то, что беспокоят, попросить черкануть автограф. На одиночество тоже не пожаловаться. Навещают его все, кому не лень. «Устроили паломничество к мощам» — ворчит добродушно на это пожилая санитарка тёть Рая, которая приносит Мише еду. Андрей, когда впервые это слышит, смеётся, как дурак, и с «мощей» и со скуксившейся Мишкиной физиономии, кивает тётушке и активно соглашается с ней в том, что Горшка срочно нужно откармливать. Смеётся он даже не от того, что ему настолько уж смешно, а больше потому даже, что вот теперь наконец он может действительно искренне и без всяких «но» смеяться. Они снова вместе, они живы, Миша идёт на поправку. Это смех облегчения, немного истеричный пока ещё, но всё поправимо. Андрей в Мишиной палате, скрючившись на неудобном стуле или примостившись кое-как рядом на кровати (спасибо гастрольному опыту сна вдвоём на одной полке) дежурит почти безвылазно. Миша его, конечно, гонит порой домой, чтобы хоть иногда по-человечески высыпался и ел, но сам смотрит несчастными глазами ему вслед, когда он уходит, и каждый раз так радуется его возвращению, словно боится снова и снова, что вот теперь его бросят. Хотел бы Андрей, чтобы Мишка наконец поверил в его «не брошу», «никому больше не дам нас разлучить», но вынужден с досадой признавать, что не всё сразу, и для того, чтобы доверие вернуть, обоим им понадобится время. Разрушить что-то легко, а вот восстановить… Но главное оба они этого хотят, делают робкие пока ещё, но все-таки шаги навстречу друг другу, а значит всё у них однажды будет хорошо. Шаги навстречу делают не только они двое. Наконец-то тронулся лёд и во взаимоотношениях семейства Горшенёвых, и если от Лешки чего-то другого Андрей как-то и не ожидал, то вот Юрий Михайлович сумел его приятно удивить. В свою копилку теплых воспоминаний Князь без сомнений готов вложить тот момент, когда вошел в палату, а Миша его встретил радостным «папа приходил». Рассказывает Мишка, что как, а у самого глаза блестят, как у ребёнка, которому долгожданную игрушку подарили, и улыбка до ушей, не выстраданная такая, нежная, но болезненная, которые Андрей как драгоценные камни собирает (после этих двух ужасных лет и им радуясь), а впервые действительно беспечная и счастливая, детская совсем. Князь на него тогда смотрел, как он сияет, словно новенькая десятирублевка, хвастается гостинцами, а у самого сердце щемило, вроде от любви и бесконечного умиления, но черт его знает, лучше перестраховаться с такими-то нервными потрясениями, сходить к врачу. Конечно же не остаётся Миша и без внимания сына. Владька теперь после школы сразу прибегает и сидит в палате до тех пор, пока батя его за шкирку почти не утащит. Болтает без умолку обо всём на свете, смеется, ластится, но в глазах все еще тень тревоги, тень пережитого страха таиться. Так он вроде и шутит, но руку чужую холодную держит крепко, боится отпустить. Да будь его воля, он бы и не уходил вообще из больницы, но родители настаивают, что последнюю неделю перед каникулами надо бы уже и доучиться по-человечески. Все-таки Владька учится сам любит, уж с этим никогда не давил на него никто из них, сами, что называется, университетов не заканчивали. А сын вот отличник. И дело даже не в учебе здесь, уж кому кому, а им бы про учебу помолчать. Андрей — так и вовсе опасный пример того, что даже будучи отъявленным двоечником, при желании можно добиться успеха в этой жизни. Андрей собственно в принципе готов был уже написать объяснительную, из которой следовало бы, что по семейным обстоятельствам, Князев Владислав Андреевич на занятиях с такого-то и по такое-то число присутствовать не будет, но Миша неожиданно высказал по этому поводу свое очень твёрдое «нет». — Я же это не из-за учебы, Дюсь, ё-моё, — пояснил он сбивчиво. — Может я и неправ, но, мне кажется, мы ему этим плохой пример подадим. Важно, чтобы Владик понял, что нельзя всё на тормозах спускать, когда что-то плохое происходит. Плохое может никуда и не деться в итоге, а сверху добавятся ещё проблемы, и станет только хуже. — Голос у Миши слабый, срывающийся от волнения, и Андрей в ответ на него инстинктивно уже переплетает пальцы их рук и целует мягко выпирающую косточку на чужом узком запястье. Про «мощи», конечно, шутки шутками, но диетолога личного он для Миши уже начал подыскивать, потому что хотя для него его Мишенька в любом виде будет самым красивым на свете, смотреть на то, как за два года болезнь и внутренние демоны превратили Мишку в бледную тень самого себя, больно. — Просто, Андрюх, разве мы с тобой не так поступали? — глаза у Горшка грустные и виноватые. — Нам было плохо, мы не справлялись, и вместо того, чтобы бороться, — он замолкает ненадолго и продолжает с тяжёлым вздохом: — кололись… — Бухали, — подхватывает Андрей, — пропускали репетиции… — А проблем становилось всё больше и больше, пока мы не утопали в них с головой. Князь признает, что в этом вопросе супруг целиком и полностью прав. А дальше, и это становится началом новой эры их семейных отношений, они говорят об этом с Владом, решив, что достаточно им самим уже было обжечься об вошедшее в привычку пресловутое неумение и нежелание словами через рот доносить друг до друга то, что их беспокоит, а потом ждать, пока на партнера снизойдет озарение. Владька слушает внимательно, и хотя поначалу дулся из-за отказа, соглашается в итоге с их правотой. Помимо семьи навещают Мишу в больнице и друзья. Заскакивают быстренько убедиться, что жив, и пусть и не здоров, но вроде в надёжных руках, и бегут себе дальше. Пару раз пытаются в больницу пробраться журналюги, но их Андрей, не церемонясь, так художественно на хуй шлёт, что невольные зрители в лице врачей и больных ему поаплодировать готовы. Остается радоваться, что хоть фанаты не знают ничего, иначе бы даже в больнице бы им покоя не было. Что же касается группы… первым его, ожидаемо, навестил Захаров. Явился сразу как Мишу из реанимации выписали. Припер с собой большой букет роз из собственного сада, красивых, причудливых, редкого сорта Поль Гоген (чтобы глаз радовали посреди больничной серости). Как про них потом сказал Владик, они словно из сказки про Алису, будто жёлтые розы кто-то пытался перекрасить в красный цвет. Ругался Серёга, не крича, но занудствуя, конечно, долго: мол я ведь говорил, что нужно было на обследование; я ведь под ручку, считай, тебя к врачу сводил; напоминал про таблетки; помочь пытался. Извинялся зачем-то перед Князем за то, что недоглядел, словно в этом его вина была, просил впредь беречь себя хоть немного. Мише перед ним было совестно, поэтому он со всем был согласен, пообещал, как паинька, что больше так не будет, и на этой благой ноте они расстались, договорившись встретиться уже после выписки из больницы. Остальные то-ли виноватятся так, то-ли Андрея боятся, в любом случае «не звонят не пишут». Но на четвертый день с момента выписки из реанимации, пока Андрей отсутствует, уехав решать какие-то свои дела с группой, на пороге палаты робкой тенью таки возникает наконец Саня-Поручик. Стоит в дверях, понурив голову, как виноватая псина, и на Мишу украдкой поглядывает: видно, что и стыдно ему, и переживает он. — Ну чего встал?! — не выдерживает наконец Миша. — Проходи, раз пришёл. — Ты как? — бормочет Пор смущённо, приближаясь к чужой кровати так медленно и осторожно, словно на ней не Мишка Горшенёв — его друг со школьной скамьи лежит, а бомба, которая бахнуть готова, только тронь её хоть кончиком пальца. — Лучше всех! — с раздраженной усмешкой цедит Горшок в ответ. — По мне разве не видно? Саня то-ли тупит, то-ли по серьезке поговорить пришёл, но чужой сарказм он принимает за чистую монету и, хмурясь, отвечает: — По тебе видно, что хуево тебе очень, — Поручик долго смотрит на него несчастным взглядом, особенно заостряя внимание на его исполосованных тонкими красными линиями запястьях, и на выдохе роняет тяжелое, как камень на шее утопленника, «прости». — Мих, я… Миша не хотел сначала ссориться, видит бог, и зла на ребят так-то не держал, но сейчас чувствует, как невольно начинает закипать. — Головка от хуя! Саша, блять, — огрызается он, — я не пойму, ты что, наконец очки себе купил?! Или наоборот снял…розовые, ебись оно всё коромыслом! Раньше же не видно было совсем, да? — заканчивает Горшок уже не столько злобно, сколько банально устало. Так-же быстро, как пришла, вспышка гнева затихает, оставляя после себя покрытую пеплом пустоту. Гнев — сильное чувство, а у Миши в чувствах сейчас тот ещё режим энергосбережения. Последние полгода выпили из него все эмоциональные силы, и будет преступлением против себя и своей семьи эти и без того ничтожные крохи тратить так бездарно на гнев. — Сашка, — говорит он тихо, не глядя даже в сторону товарища, — хватит яйца мять, ё-моё! Давай говори уже, че вы там группой надумали. И чего Ренник сам не пришёл? Зассал? — все-таки находит в себе Миша силы, чтобы поязвить. — Кишка оказалась тонка, или совесть, прости господи, замучила? Саня тянется слепо рукой к чужой руке и вздрагивает, когда Миша отдергивает ладонь. Взгляд у Горшка тяжелый, строгий, Поручик же в ответ смотрит на него виновато и тоскливо. — Мих, — мямлит он, — меня не посылал никто. Я сам пришёл. Мы же все-таки с детства знаем друг друга, со школы ведь дружим. «Что-то как-то оно тебе не мешало раньше» — хочется Мише плюнуть в ответ ядом, но ссориться — последнее, чего ему стоило бы делать сейчас. Пошло оно всё… — Ну друзья, ну со школы… — тянет он равнодушно, — и что с того? — Я же переживаю за тебя. — То-то, я вижу, испереживался весь! — огрызается Горшок, опять начиная злиться. — Ну какого хрена, Саш, ты хуйню эту сейчас городишь? Я же блин даже не обвинял вас ни в чем. Живи да радуйся. Я может и эгоист, но все-таки не конченный. Понимаю, что никто не обязан нянчиться со мной, как понимаю прекрасно и то, что всем вам нужно было деньги зарабатывать. У всех семьи в конце концов. — Миш, — перебивает его Поручик неожиданно твердо, — ты ведь тоже семья для нас, по крайней мере для меня уж точно. Бля… Я даже не знаю, что мне говорить, — он нервно смеется и лохматит рукой короткие волосы. — Как теперь извиняться перед тобой? Миша, честно говоря, не любит, когда перед ним кто-нибудь извиняется вот так вот всерьез. Это всегда неловко, а зачастую ещё и болезненно. — Да забей! — цедит он устало. — Проехали, как говорится. — Забьешь тут, ну конечно… Миш, — голос у Саньки дрожит на грани истерики, словно расстроенная гитарная струна, — мы ж тебя чуть не убили. — Хуйню не неси! — перебивает Горшок тут же. — Я же сказал, проехали! — Миш… Миша чувствует усталость вперемешку с раздражением, но в тоже время и с жалостью. Уж кому как не Мише знать, каково оно, вечно варится во всём этом дерьме под названием «чувство вины». Да он этого врагу не пожелает, а Поручик ему не то что не враг, он друг. — Да успокойся ты! Че думаешь, Андрей меня простил за всю хуйню, а я тебя не прощу? Буду на соринку в чужом глазу смотреть, когда у самого там бревно? Ты вон лучше для Шуры прибереги свои оправдания, он приедет скоро. Поручик неловко, криво как-то, но все-таки улыбается и бормочет после короткого нервного смешка: — Здесь мне оправдания не помогут. Шура убьёт меня, тут к гадалке не ходи. Он на днях звонил, орал страшно просто. На самого Мишу не орали, но исключительно по той причине, что пока ему волноваться запрещено. Но по приезде выесть чайной ложкой мозг пообещали. Ну что поделаешь теперь? Накосячили — готовьтесь расхлебывать. Такой вот он, их Шурик. Наисполняли хуйню всякую — будьте готовы за это от дяди Шуры получить пропиздонов. Шурик он так-то добрый, но доводить его не надо. А если уж довели, то он всем щедро хуев в панамку насует, и что важно — сделает он это с хладнокровием философа и точностью математика, тобишь насует не больше и не меньше, а ровнехонько столько, сколько по моральным его ГОСТам положено за каждое конкретное прегрешение. — Я бы за тебя вступился, — отвечает Миша, хмыкнув, — но меня он убьет первым. А потом Ренника с Андреем, ну а за ними уже твоя очередь, а в конце ещё и себя для полного комплекта порешит. И получится у нас братская могила, — не самая смешная шутка, но под конец Горшок довольно громко и задорно гыгыкает, а вслед за ним смеяться начинает и Поручик. Смех затихает быстро, и сразу после в палате повисает неловкая тишина. Пусть оба и «поняли и простили» вроде как, но на пути к настоящему возрождению прежней дружбы — это только первый робкий шаг, а таких шагов потребуется ещё много, поэтому пока и говорить им особо не о чем и рядом находится тяжко. — Ну я побегу, — высказывает Саня общую их мысль, а затем тянется снова к чужой руке и спрашивает непривычно робко: — Можно? Миша кивает и кривится недовольно, когда его ладонь осторожно, почти невесомо, сжимают чужие шершавые от мозолей пальцы. — Да че ты со мной, как с омегой кисейной-то, ё-моё?! — вскипает в нем волной праведный гнев. — А теперь с тобой только так и надо! Наглость такая тут же карается попыткой стукнуть по плечу и возмущенным воплем: — Вали давай отсюда! — Впрочем на самом деле Миша и не злится вовсе, и Поручик прекрасно это видит. То-ли осмелев, то-ли оборзев так-то в край, он тянется рукой, чтобы растрепать чужие волосы, а потом, замерев на пороге, бросает дрогнувшим предательски от эмоций голосом: — Ты давай выздоравливай побыстрее, придурок! В ответ ему летит ворчливое: — Да уж постараюсь! ***** Не даром народная мудрость гласит, что между первой и второй перерывчик небольшой. Видимо убедившись, что навестить Горшка в больнице и остаться после этого в живых, вполне реально, на следующий день на пороге возникает Яша. С ним, прям как со второй стопкой водки, всё уже идёт полегче. Того самого прям близкого общения между ними было меньше, поэтому меньше и личностных обид. Да и Яха всеж пытался иногда как-то позаботиться о нём: воды там принести, когда он валялся бревном на диване в гримёрке перед концертом, волосы подержать, пока его выворачивало в раковину очередного грязного придорожного туалета во время тура, бросить порой пусть и риторическое, но вполне натурально участливое «Мих, ты как?». Принимая во внимание всё вышеозвученное, Миша лоялен. Он терпеливо выслушивает извинения, бормочет в ответ, мол и сам — не подарок, хуйню творил, уверяет в том, что претензий не имеет, и обид не держит. Радостный Яша на это облегченно кивает, как ребёнок, ожидавший получить от родителей нагоняй за сломанную игрушку, а получивший внезапно утешение; желает ему скорейшего выздоровления и, пожав на прощание руку и похлопав по плечу, уходит с чувством выполненного дружеского долга и предательски мокрыми глазами (не чужие все-таки люди). И всё же, как и с Сашей, да вобщем-то как и с Андреем, даже после того, как они расставили вроде как все точки над и, одно жирное «НО», подразумевающее под собой вопрос будущего группы, все еще висит над их головами Дамокловым мечом. Тем не менее все понимают, что для решения ЭТОГО вопроса время ещё не пришло, поэтому усердно закрывают глаза на слона в комнате. По всем законам жанра, теперь очередь скрасить своим визитом унылую жизнь больного товарища наступает для Ренегата. Но, слава всем богам, Леонтьев оказывается благоразумнее. На данный момент для всех является очевидностью тот факт, что столкновение между Ренником и Князем обернется катастрофой. А в том, что столкнуться они обязательно, не сомневался никто. Тут уж как пить дать, что закон подлости им это обеспечит. Да и недовольный происходящим Андрей, прознавший о нежелательных визитерах от медсестер, пусть и не говорит ничего по этому поводу, но от кровати Мишиной почти не отходит теперь. Стережёт. Никак теперь мимо него не проскользнешь. Миша не беситься из-за такой гипер опеки потому лишь, что знает: Андрей заботиться о нём, и боится, что разговор с кем-то из ребят будет для него стрессом. Какой-никакой способ связаться с Ренне Горшок в итоге находит через брата. Тот долго отнекивается, но в упрямстве с Мишей ему соперничать всегда было слишком тяжко, а уж когда брат, поджав трогательно губы, смотрит на него этими своими огромными грустными глазенками, манипулятор чертов, ну разве можно ему отказать?! Ренник виноватым себя признавать не собирается, и в целом Миша не против такой позиции. Впрочем позиция эта не равнозначна безразличию. Все-таки слишком много лет они друг друга знают, и хотя между ними всё и сложно: замешано в адский коктейль на творческих и идеологических разногласиях, противоречиях во взглядах на мир, стычках характеров и амбиций, и приправлено сверху щепоткой ревности и теми мимолетными, неловкими, односторонними попытками во что-то большее, о которых они никогда не говорят потом; в сухом остатке остается короткое «береги себя» по телефону. Ренегат становится первым, кому Миша говорит о своих планах распустить группу. Ему это кажется честным. Эти два года Ренне был может и не хорошим другом, но хорошим вторым капитаном, и благодаря ему им удалось обойти многие рифы. Поэтому Миша уверен, что поступает правильно, заранее предупреждая о грядущем кораблекрушении. В конце концов дополнительное время для обдумывания важного решения никогда не бывает лишним. И может в отсутствие чувства вины у друга Миша все-таки и заблуждается, потому что Саня с ним, на удивление, не спорит. ***** За день до выписки Мише позволяют наконец выйти на прогулку в больничном дворе. Впрочем, «выйти» тут скорее громко сказано. На самом деле почти всю прогулку его везет на инвалидном кресле Андрей, и только время от времени ему разрешается встать и походить минут пять под руку с мужем. Голова у Миши кружится, и тело кажется слабым и ватным, до противного непослушным, поэтому он в общем-то и не рвётся отстаивать свою самостоятельность. Гордость — это конечно хорошо, но Миша чувствует себя настолько вымотанным, что ему достаточно пока и самой малости — возможности без чужой помощи выползать время от времени в уборную, и того, что к нему вернулось достаточно сил, чтобы теть Рае не приходилось уже кормить его с ложечки. Не совсем беспомощен, как младенец — и уже заебись. Такой вот нелестный, но, увы, логичный в своей последовательности путь от «Миша молодец, потому что может на отлично затащить концерт в полуобморочном состоянии» до «Миша молодец, потому что может удержать в руках ложку». Прогулка на удивление хороша, при всех своих нюансах. Погода стоит благословенно-замечательная. Больничный парк радует глаз обилием деревьев и цветов. Свежий ветер дарит щедро возможность наконец-то дышать не душным запахом хлорки, спирта и лекарств, а ароматом приближающегося лета и прошедшего утром дождя. Над ухом Андрей оживленно тарахтит что-то про 3D-моделирование, которым увлекся в последнее время, и пусть вникать в его слова сложно, сам звук родного голоса ласкает слух и греет душу. И даже голова впервые за эти несколько дней почти не болит. Так что смело можно сказать, что Мише хорошо. И даже то, что дорожки здесь абсолютно ужасны, и коляску, а вместе с ней и все Мишины кости, трясет немилосердно на каждой выбоине или кочке, приподнятого настроения Горшку не портит. Завтра будет последний его день в больнице, а послезавтра уже он вернётся наконец-то домой. И не просто домой в том смысле, что к себе, в свою съемную двушку, где до сих пор он живёт так, словно вчера переехал, и только комната Влада там может похвастаться какими-то обжитостью и уютом. Нет, он вернётся в их с Андреем дом, квартиру, в которой они прожили счастливо столько лет. От мысли об этом Мише так хорошо, что, кажется, ничто не способно испортить ему настроение. Но нет… Андрей, внезапно оставивший его сидеть на лавочке, а сам умчавшийся с кем-то яростно ругаться по телефону, с этой миссией, как выяснилось, вполне справляется. Андрей то-ли не хочет волновать его своим собственным взрывом эмоций, то-ли просто не хочет, чтобы тот слышал, с кем и о чем идёт разговор, а может и всё сразу. Так или иначе он отходит так далеко, насколько это возможно, чтобы оставаться в пределах досягаемости глаз и если что вдруг быстро прийти на помощь, но при этом сохранить содержание этого разговора на повышенных тонах от Мишки в тайне. Со своей дальней диспозиции, Князь то и дело бросает пытливые взгляды в сторону супруга, чтобы убедиться, что с ним, мирно греющим кости под лучами непривычно жаркого для Питерской весны солнца, точно всё в порядке. Миша за ним следит тоже, пытаясь по тому, как он мечется на месте, яростно жестикулируя, все-таки угадать, с кем же тот разговаривает. Предположения, конечно, имеются, но все-таки… Впрочем, довольно быстро это его утомляет, и Миша решает заняться более важным занятием — лениво подремать на свежем воздухе. И опять его покою не суждено продлится долго. — Молодой человек, я могу присесть? — внезапно вырывает его из забытья скрипучий старческий голос, отчего-то кажущийся знакомым. Миша лениво кивает прежде даже, чем открывает глаза, но когда открывает, вопрос о том, откуда этот голос ему знаком, отпадает сразу. — Анатолий Евграфович? — тянет Горшок недоверчиво. Как-то не ожидал он пересечься вновь со своим наставником из реставрационки, еще одним человеком, который пытался его балбеса упрямого уму разуму научить, но пытался не как отец, а по-доброму так, поэтому Мишка наверное даже рад его видеть. А тот ещё бодрячком держится, не изменился почти, хотя даже когда сам Мишка щеглом был пятнадцатилетним, уже седые волосы носил. Евграфович его может и с натяжкой, но всё же тоже узнает довольно быстро и, судя по выражению лица, удивлен этой встречей не меньше. — Горшенёв? Ты что-ли? — вопрошает, поправляя очки и подслеповато щурясь из-под толстых стёкол. Смотрит долго, неодобрительно морщась. Явно делает какие-то свои выводы, но для вежливости спрашивает все-таки: — А ты чего здесь? — А я здесь на реставрации, — вспомнив вдруг тот их разговор на экзаменах, отвечает Миша, криво улыбаясь. — После пожара всё надо заново считай отстраивать. Евграфович хмурится и качает головой, как китайский болванчик. Мише становится неловко. Он думает о том, что препод то наверняка этот их разговор давно забыл и не понимает сейчас, о чем вообще речь, но нет, оказывается понимает. — А я говорил, Горшенёв, тихо тебе надо жить! Иначе сгоришь. — Откуда вы знаете, что я не тихо жил? — спрашивает Миша больше из вредности, чем из любопытства. — Да по тебе видно, — он кивает на татуировки и шрамы, мол вот прямые тому доказательства, и поясняет: — Я такой взгляд, как у тебя, видел только у тех людей, которые дерьма в этой жизни нахлебались по самое не балуй. Черные дыры у тебя в глазах, Горшенёв. Смотреть больно, — добавляет он тихо. — Больно, — соглашается Миша просто и коротко. — Ну хоть с музыкой получилось у вас? — Получилось, — Горшок кивает. — Мы теперь одна из самых популярных в России рок-групп. Стадионы собираем на концертах, — Миша говорит без гордости, так, констатирует факт. Почему-то кажется сейчас с небывалой отчетливостью, что вся эта слава — чепуха и шелуха, а стоит чего-то только та самая «тихая жизнь», в которой место есть лишь семье и близким друзьям; и их с Андрюхой творчество, которое никогда ни ради денег ни ради славы не жило. — Группа «Король и шут». Слышали может? Миша абсолютно уверен, что услышит «нет», поэтому очень удивляется, когда ему отвечают: «Слыхал. Внучок мой любит слушать. Так это вы значит…» — И как вам? Дурацкие песни, скажете? — бьет он на опережение, вновь уверенный в том, какой ответ получит. Высказывание о Цое, как о сомнительного качества певце, Миха помнит тоже. — Да от чего же? Хорошая музыка. Мне нравится. Миша думает о том, что если расскажет об этом Андрею, тот ему точно не поверит. Горшок и сам так-то верит с трудом. Слишком неправильно это всё звучит. -Хорошая, но, конечно, не Кобзон, да? — бросает Мишка недоверчиво. Глаза почему-то по глупому щиплет. Дался же он всем им, Кобзон этот… Евграфович же только плечами пожимает и гудит добродушно: — А что Кобзон? Кобзон — это хорошо, конечно, но мне вот ваша музыка, признаться, больше по душе. Не всё, разумеется, но некоторые песни. Миша этого не видит, но с каждой секундой он выглядит со стороны всё более нелепо, прямопропорционально тому, как округляются одновременно его глаза и рот. Евграфович же продолжает спокойно, улыбается даже между строк, задумчиво так, можно даже сказать мечтательно: — Я вот вас послушал, и молодость вспомнил, детство своё. Как мальчишками в деревне собирались на бревнах у костра по вечерам и страшилки рассказывали друг другу, байки всякие про ведьм и мертвецов, сказки бабкины вспомнил. И так хорошо на душе стало. Молодец ты, Горшенёв все-таки. Да и в любом случае реставратор из тебя был никудышный. Миша тихо смеётся и запрещает себе думать о том, что слова такие очень хотел бы услышать от другого человека. — А этот твой бешеный где? — спрашивает тем временем Евграфович, отвлекая. Быть может даже вовсе и не случайно. — Как там, Князев же, да? — его полная тёплая рука с выпирающими венами и узловатыми суставами ложиться мягко на Мишин острый локоть, чуть выше распятой анархии и следов распятой короткими злыми росчерками бритвы Мишиной души. Уклоняться от этого прикосновения не хочется. Оно доброе и ненавязчивое. В нём простое человеческое участие. Не унизительная жалость, а понимание и какое-то даже утешение. Мелочь, но мелочи такие дорогого стоят. — Да вон он, — Миша улыбается и машет свободной рукой в сторону Андрея. Тот, судя по бурной жестикуляции и нервной ходьбе туда-сюда, всё ещё кого-то проклинает, ну или обещает закопать где-нибудь в лесу. Выглядит это забавно. Даже старый преподаватель смотрит на своего бывшего незадачливого воспитанника со смесью недоумения, веселья и стариковского ворчливого «как был дураком, так и остался». — Всё ещё дружите, получается? — спрашивает Евграфович, повернувшись вновь к Мише. Теперь глаза его любопытно прищурены. Ох уж любит все-таки старшее поколение собирать сплетни о чужой личной жизни. — Не, мы не друзья. Как и я не Горшенёв уже давно, — Миша поднимает руку, демонстрируя кольцо. — У нас сыну через пару лет будет столько же, сколько было нам с Андреем, когда встретились. Такие вот дела. Они беседуют ещё минут пять, а потом к ним подходит немолодая тоже уже интеллигентного вида женщина, дочь Евграфовича, и уводит его осторожно отдыхать в своей палате. Андрей опаздывает минут на семь, и Миша решает, что нет, историю эту он расскажет мужу попозже, а сейчас внезапно чувствует себя утомленным и тихо просит: — Пойдём в палату. Я спать хочу. ***** После стерильной тишины, пустоты и серости палаты, реальный мир действительно оглушает его своими шумом и пестротой, поэтому Горшок, словно телефон на последних двадцати процентах, теряет заряд очередь быстро. Ему отчаянно нужно отдохнуть. На сегодня с него хватит потрясений, сложных разговоров и впечатлений. Жаль только, что новый его посетитель так не считает. Он поправляет наигранно небрежно обесцвеченные блондинистые волосы, тяжело вздыхает, собираясь с духом, и наконец резко и уверенно, не позволяя себе передумать, распахивает дверь.