Трое против всех

Как Александр Балунов, давно уже нашедший за океаном своё «долго и счастливо», вместе со спокойной, далёкой от постоянной нервотрепки жизнью, голодный, вспотевший и небритый, оказался вдруг на пороге отечественной больничной палаты, примчавшись туда прямиком из аэропорта — вопрос в корне неверный. Правильный вопрос, если они вообще имели здесь место быть: как, учитывая обстоятельства, он мог там НЕ оказаться? С Мишей их связывает в этой жизни, наверное, даже слишком многое. Нет, с Андреем у Михи там, конечно, вообще какой-то абсолютно недосягаемый уровень близости, не иначе как мистическая связь родственных душ. И дело здесь вовсе даже не в том, что они пара. Эти двое срослись давно друг с другом так плотно, что не понятно уже, где начинается один и продолжается другой, они друг у друга в головах живут, наплевав на то, возможно оно вообще или невозможно. Однако и про свою с Мишей связь Шура тоже может смело сказать, что она особенная. Сложно перечесть, сколько же всего пережили они вместе за эти долгие годы, что прошли с тех самых пор, как впервые Балу мальчонкой ещё подсел за парту к новенькому: забитому беззубому чижику с тугой длинной косичкой, в форменном платье пуританской длины ниже колен и со свежим пятном от пасты на белоснежном фартуке, на которое он смотрел, выпучив глаза и прикусив дрожащую губу. У Миши потекла ручка, и он, забывшись, схватился грязной рукой за подол, оставив на белой ткани синий отпечаток ладошки. Отстирать пятно было нереально, в этом они убедились, провозившись целый час с мылом в школьном туалете. Мыло со стиркой не справилось, сделав всё только хуже. В тот же день Шура, наивно взявшийся утешать невезучего одноклассника, узнал, что Мишин отец — военный, очень строгий человек, требующий от своих детей идеального порядка во всем, и за порчу вещей по голове он сына точно не погладит. Стоя перед зеркалом в туалете, мокрый, растрёпанный и очень несчастный Миша смотрел на злополучное пятно и трясся, предвкушая взбучку, которая ждёт его дома, и именно в тот судьбоносный момент Шура, тогда еще даже не подросток, но по убеждениям уже настоящий альфа, по сути подписался под весь тот пиздец, который в будущем вместе с Мишей стал частью его жизни. Он приобнял нового друга за плечо и заявил, хитро щурясь: — А знаешь, Мих, у меня есть одна идея. В тот день он вместе с Мишей пришёл к нему домой, и хотя хмурое лицо и строгий голос Юрия Михайловича его напугали, не забуксовал и, как и планировал, честно соврал, что Миша не виноват ни в чем, и это он его задирал и испачкал чернилами. С этого и началась их дружба, а фартук тот злополучный Татьяна Ивановна отстирала в итоге нашатырем и содой. Миша, правда, всё равно через пару недель его порвал случайно, перелезая через забор, вместе с Шурой же, и в этот раз уже не избежал отцовского ремня, но это уже совсем другая история. Первой серьёзной проверкой на прочность для обоих стала Мишина первая течка. Им тогда было немного за пятнадцать, всё началось в школе, на перемене, и если Шура к этому возрасту частенько хаживал с друзьями в салон поглядеть порнуху и даже сам уже пару раз успел позаниматься сексом, поэтому обо всей этой теме хоть какие-то представления имел, то Миша был до неприличия целомудренным, а родители тот самый неловкий разговор про пестики и тычинки с ним заводить и не думали. Так или иначе ситуация для обоих была новая и непонятная, Мише было плохо, его мутило и трясло всего, он вцепился в Шуру, как в спасательный круг, и тихо скулил от стыда, боли, страха и переизбытка новых незнакомых ощущений. Шура тогда не придумал ничего умнее, чем притащить его к себе в квартиру. Благо это был конец мая, и родители неделями пропадали на даче. Шура историю ту вспоминать не любил. Подробности её были убраны в самые дальние уголки памяти под грифом строгой цензуры, и всё же для обоих она была чертовски важна. С высоты прожитых лет пиздец как неловко было помнить, как они, нескладные подростки, лежали вдвоем в ванне с прохладной водой, оба в одежде, и Миша, горячий, как печка, метался, выгибаясь в судорогах и упираясь пятками в дырявых носках в узкий эмалированный бортик, а Шура, красный от дикого смущения, разминал его напряженные плечи и шею и шёпотом до хрипоты твердил, что всё будет хорошо. Мише было необходимо, чтобы он остался рядом, и Саша согласился, тогда ещё не понимающий, какой пиздец их ждёт, но на всё готовый ради друга. Шура давно уже предпочёл забыть, как в какой-то момент, когда всё стало совсем уж плохо, они перебрались из ванны в кровать, и Миша всё ещё лежал спиной на его груди, широко разведя ноги, а сам Шура, зажмурив глаза, заикаясь, пытался пояснить, вспоминая порнуху, где и как ему нужно прикоснуться к себе, чтобы доставить удовольствие и помочь себе хоть так. Можно было просто отпустить ситуацию и трахнуть его, пока он такой нуждающийся и уязвимый, но Миша был всегда в глазах Балу личностью, свободной и имеющей право выбора, и он ясно дал понять, что не хочет секса, а Шура его выбор уважал, как бы у самого у него уже не болели от невольного возбуждения яйца. Мишино доверие стоило того, чтобы помучиться. Слава богу, первая течка была короткой, и к вечеру следующего дня всё закончилось. Измученный Миша спал у него на груди, доверчиво прижавшись и закинув на него ногу. Его пуританское платье было расстегнуто до последней пуговицы и совсем не по пуритански задралось до талии, бельё висело где-то на спинке кровати, коса расплелась, и длинные чёрные локоны рассыпались по плечам и щекотали Шуре лицо. Не воспринимай альфа его исключительно как друга-брата, подумал бы, что обычно нелепый, неуклюжий и несуразный в своей подростковой угловатости Миша сейчас выглядел действительно красивым. Простыня под ними и Шуркины штаны были липкими и мокрыми от пота, смазки и спермы. Это был по всем фронтам тотальный пиздец, но Балу только потянулся за покрывалом и накрыл их обоих, благоразумно решив, что они разберутся со всем завтра. На завтра Миша, ожидаемо, готов был провалиться от стыда сквозь землю, и Шуре не то что весь этот день, а весь следующий месяц пришлось заверять его клятвенно в том, что ничего ужасного не произошло, и на их дружбу это никак не повлияет. Солгал Балу. Повлияло. Дружба стала ещё крепче, потому что Шура понял тогда, что ради Миши он на всё готов, а Миша понял, что у него есть друг, который всегда и во всем его поддержит. Особенно ярко Шурино благородство, за которое даже отец пожал ему руку и с чувством сказал, что гордиться тем, что им удалось воспитать сына таким хорошим человеком, смотрелось на контрасте с тем, как повели себя Мишины родители. Сам Миша очень так очевидно контраст этот ощутил, когда, стыдливо краснея и морщась от боли и обиды, сидел, раскоряченный в кресле гинеколога, к которому притащили его родители, совершенно не веря в то, что он мог провести течку в одной кровати с альфой и остаться после этого девственником. Врач ему не поверила тоже, поэтому не нежничала от слова совсем, и всё, на что хватило её тактичности в итоге, это короткое: «Ой! Ну извините, молодой человек! Ошибочка вышла». Для неё «ошибочка», а Мише было погано, он себя таким грязным чувствовал, грязным и преданным, что жить не хотелось. Впервые тогда он оттолкнул от себя мусю, пытающуюся его утешить, и убежал к Шуре. Шуры дома не оказалось, но оказалась его мама. Она за руку завела собравшегося делать ноги Мишу в квартиру, усадила за стол и, налив чаю, спросила, всё ли у него в порядке, тем самым тоном, присущим взрослым, в ответ на который ты, который вроде и держался до этого, отвечаешь дрожащим голосом «все нормально», а сам и не замечаешь, как начинаешь реветь в три ручья. Она ему всё объяснила. Спокойно, предельно честно и при этом без лишнего стыда, как есть. Что естественно, то не безобразно. Миша от всего этого был не в восторге, ну хоть то, что все это дерьмо происходить с его телом будет не раз в месяц, как у бет, а раз в два месяца, чередуясь между собой, немного радовало. Когда все объяснили, оно уже не казалось таким страшным и невыносимым. Опять таки Миша правда в итоге с голодовками и наркотиками оба цикла благополучно проебал, но речь не о том. А потом вернулся домой Шура, и Миша остался ночевать у него. Плохие это были дни, тяжёлые, но зато тогда омега усвоил несколько простых и при этом важных истин. В первую очередь он понял, что в его жизни есть человек, который всегда поймёт его, поддержит, утешит и защитит. Вторым пониманием было то, что человек это, увы, не кто-то из его родителей. Даже на мусю, хотя она и любит его безусловно, положиться нельзя. Ещё этот день был примечателен тем, что именно тогда Миша впервые задумался о том, чтобы сбежать из дома, что несколько месяцев спустя и осуществил. Сбежав, Миша новой своей свободой начал наслаждаться по полной, а вот Шура искренне радоваться этой его свободе не мог. Мишу нужно было в ежовых рукавицах держать, а не на вольный выгул отпускать, потому что иначе Мишу несло, а когда Мишу несло, то легче было скорый поезд на полном ходу тормознуть, чем его. Поначалу, пока Горшок жил по друзьям, качуя по кругу из квартиры в квартиру, всё было ещё относительно неплохо. Миша подуспокоился как-то и даже на человека относительно был похож, до тех пор, пока вдруг резко как-то не перестал напрашиваться на пожить. Тут все они немного насторожились и сами уже пытались Миху зазывать к себе, но тот только отмахивался от них, как от надоедливых мух, говорил, мол все у него в порядке, даже от еды и то отказывался. С этого момента Миша, и так тощий словно жердь, начал худеть. Худел, худел, худел, в обмороки валится начал ещё и с завидной регулярностью. И так тягомотина эта вся продолжалась до тех пор, пока он однажды не соизволил куда-то пропасть на целую неделю, а потом Шура нашёл его, едва живого, скрючившегося на грязном матрасе, который заменял ему кровать. — В больнице врач Михе диагностировал острую степень истощения, ещё и не отказал себе в удовольствии поинтересоваться, из какого же Бухенвальда его такого достали. Состояние Горшковское было столь плачевным, что даже у Шуркиных родителей, которые до этого высказывали своё недовольство по этому поводу (мол времена голодные, и самим тяжело прокормиться, так тут ещё лишний рот, к тому же у него свои родители есть, пусть они его и кормят) на этот раз язык не повернулся что-то возразить, когда Шура считай на руках принёс Миху к ним домой, как бездомного котенка. Мама, когда его увидела, всплеснула руками и в ужасе запричитала, даже отец выматерился. Шура слышал потом, как они весьма нелестно отзывались о Мишкиных родителях, обсуждая их на кухне за закрытой дверью. Шура тогда работать начал, чтобы покупать продукты и не позволять родителям видеть в Мише обузу. Миша, к слову, и так не то чтобы их объедал. Это раньше он на еду бросался, как бездомный пёс, заглатывая кусками, слово боялся, что отберут. Теперь он склевывал, как птичка, пару кусочков и утверждал, что наелся. Тут даже мама Шуркина напряглась и всё норовила подложить ему на тарелку побольше, но всё бестолку. Горшок много есть отказывался и, как выяснилось, правильно делал, наверное. Однажды его таки удалось накормить как следует путём долгих уговоров и манипуляций, и всё это в итоге оказалось выблевано, не успев даже толком переварится. Хотели как лучше, а получилось… Ну как оно обычно по закону подлости и получается. Худо-бедно, но за пару месяцев Миху на ноги поставить удалось, а он, едва живчиком почувствовал себя, так сразу и лыганул, как тот волк, которого сколько не корми, а он всё равно в лес смотрит. Михиным лесом был ТамТам. Шура, когда взялся расспрашивать Горшка о том, зачем тот сбежал, на ответ какой-то нормальный и не надеялся, поэтому в итоге был нехило так удивлён. — Что же я не знаю, как родители каждый кусок хлеба считают? — ответил ему Миша, глядя куда-то в сторону и жадно затягиваясь догоревшей почти сигаретой. — Сейчас время такое, всем не сладко живётся. А лишний рот — это всегда тяжело. Я ведь, знаешь, не задумывался даже об этом сначала, — теперь Мишин голос стал виноватым, а плечи грустно опустились. — Мне просто хотелось есть всё время, я ни о чем думать не мог, кроме того, что желудок вечно болит и жрать просит. А сейчас я уже привык ну… — Горшок поймал на себе неодобрительный взгляд и, пытаясь подсластить бочку дёгтя ложкой меда, заменил честное «голодать сутками, если не неделями» на смягченое «не есть иногда», — поэтому голова работает, и я теперь всё понимаю. Там главное четвёртый день пережить, когда ломает, как с похмелья, а дальше уже и не чувствуешь ничего. Шура только вскинул выразительно бровь в какой-то сложносчитываемой эмоции и сжал в кулаки руки, до боли впиваясь ногтями в ладони. — Вот вы все молчали о том, что я семьи ваши объедаю, а я сам даже не думал об этом. Хорошо хоть Андрей мне сказал, — продолжил Миша, втаптывая бычок в асфальт. Шура на этом моменте напрягся ещё сильнее. Наконец-то он, кажется, нашел, откуда ноги растут у всей этой ситуации. — Он молодец. Честно всё выложил, спасибо ему. Я ведь всё это не со зла, правда! — зачем-то попытался Миша объяснить и так совершенно очевидные вещи. — Просто ну есть хотелось, а где её взять то, еду? На работу меня брать никто не хочет, омега ведь, ещё и дохляк, пробовал раз на завод, так спину сорвал, неделю пластом лежал потом. А воровать я не могу! Мне стыдно! Шура это хорошо знал. Он ещё помнил, как отец Мишу на молокозаводе работать устроил, и как они ссорились всё время из-за того, что Миша отказывался молоко домой приносить, хотя рабочим его бесплатно выдавали. Вот такой он принципиальный, их Миша*. — Нет, Андрей, конечно прав! Он молодец, что сказал! Молодец, но… Просто, — и вот теперь Мишин голос сорвался. — Иногда жрать хочется очень, вообще никак невмоготу терпеть. Я по помойкам шарюсь у магазинов, просрочку ищу. А её блять как будто один я беру! — к истеричной дрожи добавились короткие всхлипы. — Хорошо, если банка консерв или пачка печенья перепадёт после того, как там бомжи и другие мне подобные поживятся, а поперек них попытаешься полезть — убьют! — Миша замолчал резко и замер, сам себе зажав ладонью рот. Явно сболтнул то, о чем говорить не хотел. — Забудь! — очнувшись, рявкнул он хмуро и почти выбежал за дверь. Как же сильно Шуре тогда хотелось Андрею морду расквасить, жаль тот в армии был. Тоже блин правдоруб хренов! Дал ещё один повод для чувства вины человеку, который и так считает себя виноватым буквально за то, что вообще появился на свет. Ай да молодец! Благо Миша за то время, что под присмотром жил, боле менее поправился. Работу себе вскоре нашёл через знакомых, какие-то деньги у него появились, немного, но выжить можно. Шура только собрался выдохнуть, как пришла другая беда: Миха вдруг ещё сильнее сблизился с Анфисой, подругой своей, и вместе с ней они подсели на наркотики, и начался пиздец. Первый передоз, первая ломка, первая клиничка, за ней вторая, третья… После рехаба на Мишу было страшно смотреть. Одни кости, весь в синяках, живого места нет. Как овощ, не реагирует ни на что. Надеялся Шура, что сойдутся они когда с Андреем, всё станет лучше, не стало. А потом однажды, прямо посреди ночи, ему позвонил Миша и замогильным глухим голосом сообщил: — Шурк, у меня ребёнок будет. — Балу тогда в таком шоке был, что выдавить из себя смог только растерянное «ну пиздец». Это потом они уже узнали, что Владик — то самое их спасение и последняя надежда, а тогда это был пиздец. Пиздец был, когда ждали около приемной Мишу, который туда зашел с лицом ведомого на казнь. Все, и Миша в том числе, уверены были, что его направят на аборт, потому что какой у наркомана может быть здоровый ребёнок, это было бы чудом, а в чудеса им по жизни верить как-то не приходилось. Будет аборт, это понимали все. Не понимали, что с этим делать. Миша очевидно себе этого прощать не собирался, и как его из этого состояния вытянуть, идей ни у кого не было. Когда Миша бледный и зареванный, но почему-то улыбающийся, как дурак, до ушей, вылетел из кабинета и бросился к нему на шею, заполошно бормоча сквозь рыдания, что с ребёнком всё хорошо, это всё ещё был пиздец, но в хорошем смысле. Настоящий пиздец пришёл, когда уже на солидном сроке у Миши едва не случился выкидыш. Шура, к своему огромному сожалению, даже слишком хорошо помнит тот день, когда они Владика чуть не потеряли. Помнит Мишино серое отрешенное лицо, скомканную окровавленную простыню между ног, то, как минуты казались часами, пока они ждали скорую. Помнит их переплетенные на выпирающем животе пальцы. Своё собственное обещание: «Всё будет хорошо и с тобой и с малышом, клянусь!» — дрожащим голосом. Миша ему не верил. Смотрел мимо него пустыми глазами и едва слышно шептал: — Это всё я виноват, Шур! Он из-за меня умрёт! Я виноват! — и это «виноват» бесконечное множество раз по кругу. Андрей тогда был у родителей, дозвониться до него Шура смог только в больнице уже. Балу тогда смотрел на него и думал о том, что пусть только он заикнется о том, чтобы Мишу чем то попрекнуть, он его убьёт, но Андрей только прижал Мишу к себе и, целуя беспорядочно куда получится, уверял горячо, что всё теперь будет хорошо. Никакого «Хорошо» в итоге не получилось. «Хорошо» там и не пахло, когда, прям как в сказках оно обычно бывает, Миша чуть богу душу не отдал на родильном столе, едва не оставив Андрея красивым молодым вдовцом с новорожденным ребенком на руках. Впрочем, ребёнок этот, по общему негласному признанию, в итоге всех хождений по мукам таки стоил. Миша с ним другим человеком стал, и на счастливые, но, увы, недолгие два года они забыли про слово «хмурый». А потом прямо около дома Мишу похитили и, чтобы потише был и лиц запомнить не мог, накачали. Переломался. Вдвоём с Андреем сидели дежурили на даче, сменяя друг друга. Дома ревел, никак не успокаиваясь, Владька. Мучались все, но вроде пронесло. А потом, на ближайших гастролях, под самый конец, Миша поставился. Андрей тогда в такой ярости был, что Балу боялся наедине их оставлять, казалось, он Миху убить был готов своими же руками. Миша сам знал, что виноват, поэтому сам лёг в рехаб, когда вернулись, из него приполз серой оболочкой себя прежнего, и долгое время только на Владика и реагировал. Сложно было, но пережили как-то. Дальше уже самого Шуру ждал переезд в Америку, счастливая семейная жизнь, да и у Андрея с Мишей всё вроде было хорошо. Приезжали изредка в гости, сам он у них гостил иногда тоже, идиллия. Так было до одиннадцатого года. Потом вдруг наступило странное какое-то затишье, ни Миша ни Андрей не звонили, а если Шура звонил им сам, быстро сливались с разговора под предлогом важных дел. А потом одним не прекрасным днём Балу зашел в интернет и, мягко говоря, охренел. Андрей Князев официально покинул группу. На звонки ни один ни другой больше даже не отвечали, и не успел Шура от одной новости шокирующей оправиться, как пришла другая, так сказать контрольный в голову. Миша и Андрей развелись. Следующие два года были тяжелыми. Балу, стараясь быть объективным, общался с обоими. Оба были обижены и злы и вины своей признавать не желали. Шура же подумывал о том, чтобы приехать и придуркам этим накостылять, но всё ждал чего-то. Надеялся, что к сорока годам они научатся наконец решать проблемы в своих отношениях без посредников. Зря. Надо было приехать сразу, когда о разводе узнал. Сказали оба «Не лезь!», а вмешаться надо было. Как же чертовски сильно Шура сейчас жалеет о том, что не вмешался. Ему в тот злополучный день позвонили посреди ночи. Балу даже уже не помнит, кто это был, слишком сильным оказался шок. Сказали: " Миша в реанимации, состояние тяжелое. Сердце не выдержало». Андрей на звонки не отвечал… На следующий день появились видео. Боря с Иришкой его не трогали, когда он их смотрел, сам не замечая, как плачет, молча искали билеты на ближайшие рейсы, зная, что он сам об этом попросит, когда придёт немного в себя. Чертовых билетов на ближайшие дни не было. Хотелось прибежать в аэропорт и орать там на всё это сраное руководство: — Мне срочно нужно в Россию! У меня там друг умирает! Он может не протянуть эти несколько дней, как вы не понимаете?! Мне нужно к нему! Я должен быть с ним рядом! На второй день стало немного легче. Наконец-то ответил Андрей, сказал, что операция прошла успешно. Шура всё это время старался руку держать на пульсе, поддерживая круглосуточно связь с Андреем и с Лешей. Относительно успокоился он только тогда, когда перекинулся наконец по телефону парой слов с очнувшимся наконец, слава богу, Михой. Следующие дни прошли как в тумане, и вот Шура уже стоит перед дверью больничной палаты и никак не решается войти. Открыть дверь страшно, но и дальше тянуть больно физически почти, поэтому альфа выдыхает и на счёт три решительным рывком открывает дверь. Миша выглядит прозрачным, восковая белая кожа, заострившиеся, как у покойника, черты, седина в волосах, которой и в помине не было, когда последний раз они виделись вживую. То самое состояние, про которое говорят обычно «краше в гроб кладут». Это такое странное чувство, когда знаешь человека почти всю жизнь, а потом вдруг смотришь на него и словно впервые видишь. Внезапно к Шуре приходит абсурдная какая-то мысль о том, что Миша напоминает ему балерину из мультика про стойкого оловянного солдатика. Такой же тонкий, как струна, те же длинные непропорционально, но отчего-то в целом потрясающе гармонично конечности, те же покатые плечи, та же беззащитно-длинная тонкая шея, и на лице, кажется, видны одни огромные тёмные глазищи и упрямо поджатые пухлые губы. — Привет, Шурка! — зовут его, вырывая из пучины глупых странных мыслей. — Ты приехал! Ну наконец-то! — голос у Мишки надломленный, его ели слышно. Едва языком ворочает без всякой иронии, но выглядит счастливым. Вот же дурень. Шура тяжело вздыхает, подходит быстро, отвешивает ему легкий подзатыльник и с тихим задушенным: — Больше никогда не смей нас так пугать, дурак! — притягивает к себе и целует, куда попадет: в лоб, в висок, в заострившийся нос, в холодные впалые щеки, кажется один раз попадает даже по губам, но до этого им нет дела. — Шурка! Ну Шурка! — Миша тихо смеётся. — Ну хватит! Ну чего ты? Обслюнявил всего! И какие мы панки с такими телячьими нежностями?! Балу дёргает его за уши и кусает легонько за кончик носа. — Ну что, — интересуется Шура с самым серьёзным видом, — теперь достаточно «не как у людей», чтобы соответствовать панкам? Миша обиженно хмуриться и показывает ему язык. Они вместе смеются, а потом Шура притягивает Мишку к себе и, соприкоснувшись лбами, они замирают в тишине. Их дружба такая, что чтобы понять друг друга, говорить что-то им совсем не обязательно… ***** И всё же совсем без разговоров обойтись не получается. Сначала Миша упорно старается уклоняться от любых острых тем, сводя всё к бытовушным вопросам из разряда «как дела?», но и эта крепость имеет свои слабые места, по которым Шура сейчас беспощадно палит из всех пушек, и Горшок наконец таки капитулирует. Он меняется резко в лице, и его вдруг прорывает на откровения, словно гнойный нарыв лопается. Он рассказывает Шуре быстро-быстро, путаясь, глотая окончания, перескакивая с мысли на мысль: о том, как сильно устал, как запутался в своих желаниях, перегорел. О том, как последние концерты отыгрывал на пределе обморока. О творческом кризисе, о судорогах в ногах, которые бывает мучают его часами напролёт, о бессоннице и мигрени, своих нервных срывах, панических атаках, мыслях о самоубийстве и вернувшемся вновь желании поставиться. Делится мыслями о том, что думает распустить группу. Признается, что очень боится снова потерять Андрея, потому что ему страшно, что тот обидится из-за его нежелания вернуться к тому, как они работали раньше. Говорит о том, что в театре ему хорошо. Там он может заниматься искусством ради искусства. Там его понимают и поддерживают, заботятся о нём. Эти театралы, они ведь похожи на него, на самом деле. Большинство из них тоже не от мира сего, и в театре никто не пытается их за это высмеивать. — Я не такой, как Андрей, ты пойми! — говорит он. — Мы из разного теста слеплены. Андрюха другой, он может вот так на чужое мнение забивать, а я нет. Я делаю вид, что мне всё равно, но да, меня ебет, что там думают про мою музыку, потому что моя музыка — это моя жизнь, второе самое важное, что у меня есть после семьи. А в театре я свой, мне снова интересно творить, у меня планы, идеи в голове крутятся только в путь. Столько всего. А как альбом берусь делать, так хоть ложись и помирай. Ничего не получается. Пусто. Я от всего этого акульего бизнеса рок-н-ролльного устал. Надоело всё время кидаться на всех и ждать, когда кто-то со стороны нападёт. А в театре иначе всё, никому ничего не надо доказывать, не нужно выгрызать себе место под солнцем. Там меня принимают, как своего; на монологи мои глаза не закатывают, действительно слушают; когда видят, что мне плохо, разговаривают со мной, пытаются понять и помочь, а не просто бухнуть предлагают. Относятся с уважением, потому что мы все там творим искусство, мы все равны, — Миша говорит таким тоном, и выражение лица у него в этот момент такое, что Шура ему охотно верит. По всей видимости действительно в театре он нашёл свое место и там ему хорошо. Не сомневается Балу и в том, что однажды Миша заскучает по концертам и большой сцене, заскучает по миру «Короля и шута», поймет, что может не выбирать между этими двумя, а иметь и то и другое, найдет тот самый баланс, при котором ему оно будет приносить радость, а не убивать медленно сумасшедшими графиками и сутками без сна. Миша же тем временем продолжает тоскливо: — Шурк, это ведь не я всё это начал на самом деле. Мне правда нравится театр и весь этот образ жизни, другой совсем, понимаешь? Я может впервые начал в зеркало без отвращения смотреть на себя. Впервые посмотрел на себя и захотел одеться не так, чтобы для образа, а так, чтобы красиво, чтобы Андрюха мог гордиться тем, что на мне женат. А он весь тот тур смотрел на меня, как отец. Знаешь как это? — голос у Миши дрожит, а в глазах блестят злые слезы. — Как на дерьмо. — Да ревновал он, дебил этот! — не выдерживает Балу. — Так и сказал бы тогда, что ревновал! Я же намёков не понимаю нихрена! И всё равно, даже если так, травил он меня зачем? Это ведь он меня первым гасить начал, типо я лицемерю, фанатов наших и мир наш предаю, интеллигенцию вшивую из себя строю. А я может панка всю жизнь из себя строил отбитого, потому что иначе не получалось, потому что думал, что это мне свободу даёт, а здесь я свободен и без этого всего, и мне хорошо. Почему сразу лицемерю?! Я устал просто от того, что меня всерьёз не воспринимают. Мне ведь сорокет скоро, ну какой я им Горшок?! Я дальше идти хочу, что-то такое делать, чтобы даже снобы вроде бати моего не могли нос воротить уже. Приходили на мои спектакли, хлопали и сопли платочками выглаженными подтирали. — Ну так, Мих, а чем тебе сказки Андрюхины не угодили? — вопрошает Балу, выразительно вскинув брови. — Есть же взрослые сказки, «Властелин колец» тот же. Попросил бы Андрюху. Разве же он не написал тебе чего-нибудь такое, от чего бы всё попадали просто? — Да мне уже хватило «Голых кок» и «Сосиски», спасибо! — гундосит Мишка, дуясь, как ребёнок. — А «Воспоминание о былой любви» разве не Андрюха тебе написал? — не сдаётся Шура. — Ты лучше меня знаешь, как он хорошо пишет, когда хочет. — Вот в том то и проблема, что он не хочет! — перебивает Миша, тяжело вздыхая. — А меня ты спросить сначала не хочешь? — вступает внезапно в их беседу третье лицо. Миша вздрагивал и поднимает взгляд. В дверях, облокотившись об косяк стоит Андрей.