Трое против всех

Миша смотрит на Андрея, и сам не замечает того, как его вдруг начинает трясти от злости и обиды. Бесит этот снисходительный тон, эта бровь, вскинутая в демонстративном «хуйню несёшь, Мих!», бесит весь Андрей, который опять влез, куда не просили. Оказался не в то время и не в том месте. А дело то всё в чем? В том, что Миша, он ведь как бездомная псина с жизнью своей нелёгкой. Он кусаться привык, когда страшно. А сейчас Мише ой как страшно, до тошноты и лихорадочного жара. Страшно, что вот сейчас они сцепятся друг с другом в перепалке, и в этот раз Андрей хлопнет дверью палаты и уйдет теперь уже окончательно. Миша это всё очень хорошо осознает, но Мишу несет, а тормозов у него нет, к хуям сломались с первым приходом. — Обсудить что-то хочешь? — хрипит Горшок, скалясь. — Хочу! — у Андрея голос звенит сталью. — То, например, почему ты Шуре всё это высказал, а со мной нихера не обсуждал ничего? Ничего ещё рассказать не хочешь?! — Рассказать… — в Мише что-то ломается опять с треском, и наружу лезет из-под кожи Гоблин. — Хочешь, чтобы я тебя рассказал всё?! Хорошо же! — голос Мишин так и сочится ядом, и если бы он сейчас посмотрел на Андрея не сквозь пелену слепящих предателей слез, то точно бы увидел, что на лице Князя, во взгляде, да блять во всей его позе, читается отчетливое: «Не надо мне ничего рассказывать!» Но Миша не видит. — Рассказать… Про что тебе рассказать?! — тянет Миша не без доли истерики в дрожащем голосе. — Тебе оно разве нужно?! Разве ты в самом деле хочешь знать мои проблемы?! Вся грязь вокруг меня, клинички мои и ломки, ты ведь избегал этого всегда, когда мог, и это Шура зачастую сутками со мной проходил весь этот рвотно-блевотный марафон. Да, я старался всегда свои проблемы от тебя скрывать, чтобы не упасть в твоих глазах окончательно, чтобы ты, как равного, меня воспринимал, но ведь и ты просто старался не замечать ничего, делать вид, что всё в порядке, потому что так было проще! О чем мне тебе рассказать?! Как меня в рехабах пиздили за каждый писк, как насиловали, голодом морили, к кровати привязанным неделю держали, пока не переломаешься весь в блевотине собственной и дерьме, но зато от твоих глаз подальше? Или рассказать про то, как когда мы Владика чуть не потеряли, — на этом моменте дыхание сбивается предательски, пусть всё и обошлось, но то концентрированное чувство страха, самоненависти и боли в памяти осталось ярким клеймом, — я злился на тебя пиздец как, когда ты меня даже не навещал почти в больнице, потому что надо было работать над ебаным твоим акустическим! А я в этой больнице проклятой лежал, где меня врачихи каждый день с дерьмом мешали: какой я ублюдок, алкаш и торчок, как у меня точно родится какой-нибудь калека, потому что я этого заслужил, и Бог меня за все накажет, и мне, знаешь, как страшно было? Думаешь, просто так я всё это терпел?! Балу на них со стороны смотрит ошалевшими глазами и думает о том, что если сейчас он не выдержит и обоих этих идиотов клинических убьет, то его не осудят за это ни суд ни боженька. А Миша между тем вошёл в раж и рот свой пиздливый закрывать чет как-то не планирует. — Или может мне тебе рассказать, что этот твой акустический я ненавижу не потому, что он попсовый, черт с ней с попсой! Я его ненавижу, потому что для меня он был подтверждением, что группа и без меня прекрасно справилась, а главное — ты без меня справился, и я боялся, что однажды ты просто возьмёшь и уйдешь, что ты в итоге и сделал! Им было хорошо вместе. Правда ведь было. Их мир, их сказка, она для двоих была. Андрей для Миши её придумал специально, чтобы, как редкий нежный цветок в оранжерее, спрятать его там от всего этого мира грязного и жестокого, в котором Миша со своей детской наивностью и нетаковостью считай с рождения уже был обречен не жить, а выживать. А потом сказка перестала вдруг быть сказкой, превратилась в бесконечный марафон рубки бабла с грызней, кому достанется кусок пожирнее с гонораров. И вот добрый шут уже руки не для объятий ему протягивает, а хочет схватить и удержать, как работорговец, на сцене: пой и пляши дальше, Горшочек, пока замертво не упадешь, загнавшись в бешеных гастролях и работе через не могу и не хочу. Каждая песня — спор, каждое решение — ссора, вместо драйва — не проходящая усталость. И тут вдруг новая сказка заманчиво открывает свою дверь. Волшебный театральный мир, новый, неизведанный. Для Миши там всё интересно, всё хочется узнать, попробовать, да только Андрей с раздражением или безразличием глядит на театральную дверцу. Ему неинтересно. Ему хочется и дальше стадионы собирать, а не на стульчиках петь в маленьких залах. Он отстраняется, всем видом показывает, что ему это чуждо и скучно, всё чаще сидит, запершись в мастерской, ходит подавленный и отрешенный, раздражается по пустякам и старательно подчёркивает в каждом интервью, что больше нет «мы», говори мол, Миша, за себя. Новый Миша Андрею не нравится, он чужой, далекий, незнакомец почти, и Андрей прямо говорит ему, мол не верю, что ты так изменился. Ты — фальшивка. А Миша и правда изменился, и как к прежнему себе вернуться не знает, хоть убей. Андрей все выслушивает с перекошенным лицом и взрывоопасной солянкой из чувств. Его так-то ведь тоже понять несложно. Он Мишу единственного в голову к себе пустил, целый сказочный мир к его ногам бросил, а Мише вдруг всё не то и не так. То он из шкуры вон лезет, чтобы кому-то что-то доказать на кой-то хрен, то наоборот вдруг потерял ко всему интерес: не радуют его больше новые их достижения, и опять разговоры пошли про то, что вот мы пика достигли здесь, а дальше только деградация в попсу. А потом вдруг театр этот появляется, и да и Бог бы с ним, нравится Мише, пусть попробует, вот только самому Андрею эта тема не близка, а Горшок этого принять не может. И вот нет в Мише этой типичной омежьей хитрости, чтобы своего где лаской, где внушением добиться, он напролом прет, и пытаясь переубедить, начинает яростно дерьмом поливать всё, чем они занимались раньше. То мол фигнёй было для детишек, а вот оно настоящее искусство. А что Андрей? А ему больно, что его сокровенное, мир его волшебный, ногами топчут. Что всё, что он делает, то, чем раньше Миша так восхищался, тот же Миша теперь ядовито критикует. Что на сцене он уже как будто лишний, и в студии с другим человеком теперь Горшок советуется, как лучше. Мише кажется, словно вся история их разлада завертелась так быстро и необратимо, что земля из-под ног метафорически ушла так-же нежданно, как реальная прогнившая доска крыльца вдруг ломается под ногами. Сначала слова-ножи, ничего серьёзного, но больно, паршиво, Андрей избегает его везде, где может. Андрей спит сначала, отвернувшись, на другой стороне кровати, потом и вовсе на диване, не хочет обнимать, смотрит, как на пустое место. Больно. Миша первое время терпит, потом начинает огрызаться в ответ, а в ответных ударах меры он не знает, возвращает сторицей. А потом Андрей вдруг из группы уходит и подаёт на развод. В зале суда Мишу всего трясёт, сердце заходится бешено, он ничего не слышит и ничего не видит. Хочется кричать, выть от боли, хочется броситься Андрею на шею и просить остановить это безумие, но Миша спокойно ставит подпись. Решительно и бескомпромиссно, как на спусковой крючок пистолета нажать. Бах! И из зала суда его, бледного, как смерть, выводит под руку Ренегат, бормоча над ухом про то, что теперь всё наладится, всё будет хорошо, но Миша его не слышит. Мише кажется, словно он разучился дышать. Андрей стоит поодаль, сжимая руки в кулаки, и даже не смотрит в его сторону. Андрей и сейчас так стоит. Руки в кулаки, взгляд в сторону, и Мише страшно до ужаса, что вот теперь он точно также возьмёт и уйдёт. Хотел бы он назад забрать все свои слова, в конце концов жил же с этими обидами своими глупыми столько лет, и ничего, а тут вдруг разоткровенничался, как шпион под сывороткой правды, и, кажется, снова сломал всё, что они только только начали восстанавливать. И переигрывать теперь поздно уже. Слово оно, как известно, не воробей… От мыслей этих так больно в душе, что Миша не замечает даже, как сжимается в груди слабое, недавно совсем пережившее операцию сердце. Картинка перед глазами начинает темнеть и расплываться. — Андрей! — хрипит Миша, стараясь бороться чернотой, в которую его затягивает гудроновая вязкая слабость. — Андрюш, не уходи! — просит он отчаянно. — Я умру, если ты снова уйдёшь! Я не могу без тебя! Не получается… — бормочет он всё тише и тише. Андрюша вздрагивает и наконец смотрит на него с выражением чистой паники на лице. Шура, в очередной раз подтверждая тот факт, что в этой комнате он — единственный человек, имеющий интеллект, не теряя времени выбегает в коридор и криком зовет врача. А затем приходит темнота. ***** Миша много чего ему говорит, местами обидного, местами страшного, что-то Андрея заставляет злиться, что-то вызывает чувство вины. Он пока не знает, как в целом реагировать, и что отвечать. А потом Миша вдруг зовёт его, Андрей поднимает взгляд, и паника бьёт его камнем по голове. Миша выглядит ещё бледнее, чем был, хотя бледнее, казалось бы, уже некуда, он дрожит и прижимает к груди ладонь, стискивая пальцами ткань пижамной футболки. Шура зовёт врача, а сам Андрей подлетает к больничной койке, падает на неё грузно и притягивает Мишу к себе в объятия. Его накрывает страшным дежавю, словно опять он очутился на том треклятом концерте, снова держит Мишу на руках и слышит, как затихает его дыхание, чувствует, как всё слабее бьётся сердце, видит, как закрываются родные глаза. Миша снова умирает у него на руках, и он ничем не может ему помочь. Следующие два часа Андрей помнит смутно. Врач выставляет его за дверь, его тошнит в туалете, а потом он забивается куда-то в угол под раковиной и сидит там, на полу, в полувменяемом состоянии, пока его не находит Шура. Что там Шура ему пытается донести, Андрей не особо осознаёт, словно бы он вдруг разучился понимать человеческую речь, но пара крепких пощечин помогают ему прийти в себя, чтобы узнать, что всё обошлось, слава богу, без серьезных последствий. — Они накачали его сейчас успокоительным, к аппаратуре на всякий пожарный подключили снова, и сказали, что еще несколько дней подержат в больнице, чтобы убедиться, что серьезных осложнений нет, — говорит Шура, сам нервно хмурясь. — Ещё сказали, что ограничат время для посещения и количество посетителей, чтобы не перегружать больного. Андрей заторможено кивает, не замечая того, что плачет. Дома ему очень хочется набухаться, когда он лежит один на новой двуспальной кровати, которую они с Мишей выбирали на днях по журнальному каталогу. В шкафу висит Мишина одежда, Лёша помог перевезти её с его квартиры. Новые книжные полки заставлены Мишиными книгами. В ванной, рядом с супергеройским Владькиным набором из пары флаконов и Андреевым шампунем «три в одном» расставлена батарея всевозможных масел, кондиционеров и масок для Мишкиных избалованных волос. В гостиной, на диване, его ждёт тёплый плед и ортопедическая подушка под вечно больную спину. На кухне вновь появилась его личная посуда. В коридоре, на обувнице, меховые теплые тапочки ждут своего хозяина, и даже такой родной кожаный плащ вернулся на вешалку в прихожей. Все эти несколько дней, когда появлялось свободное время, Андрей обустраивал их квартиру так, чтобы это снова была действительно «их» квартира, где Миша чувствовал бы себя уютно, чувствовал себя хозяином, а не гостем. Но теперь они ещё неделю не смогут забрать Мишу сюда, потому что Андрей был достаточным идиотом, чтобы решить, что поскандалить с супругом, у которого недавно была операция на сердце, — это хорошая идея. Хуевая это идея! Но Андрей достаточно уже наказан за нее: тем ужасом, что едва не испепелил его изнутри, и взглядом Владьки, когда тот узнал, что нет, Мусю завтра они домой не заберут, потому что ему стало хуже. Характером Владик может и пошёл в Мишу, но проницательность ему досталась видимо от бабушки. Так он на отца посмотрел перед тем, как убежать в свою комнату, хлопнув дверью, что сомнений не осталось — понял если не всё, то многое. И даже собаки — две мелкие предательницы, не пожелали остаться с хозяином и убежали вслед за Владом. Шура с ним тоже разговаривать пока не хочет. А вот что хочет — так это морду набить, но при ребёнке устраивать разборки — это уже совсем свинство. Нельзя так! И без того у мальчика сплошной стресс в последнее время. Да и Шура виноватым себя чувствует тоже. Надо было остановить Мишу, пока тот ещё не доорался едва ли не до второго сердечного приступа, но он отвык от этих Мишиных эмоциональных взрывов, затупил, и вот чем всё закончилось… Впрочем, закончится ведь могло и хуже, так что стоило судьбе сказать спасибо и на этом. ***** В больницу Андрея пускают только на второй день. В палате Миши нет. Это Лешка, по рекомендации врача, вывез его в парк подышать свежим воздухом. Рядом с Лëшкой выглядит Миша даже более удручающе, чем рядом с Андреем: совсем потерялся на фоне его крупной высокой фигуры. Видеть Мишу в светлой больничной одежде все ещё непривычно. Бумажно-бледный, с поседевшими волосами, в серых спортивных штанах и белой футболке, он весь сливается в одно большое блеклое пятно, даже плед, которым прикрыты его колени, и тот серый, и только огромные глазищи чёрными бусинами блестят на остром лице. От лекарств Миша вялый, и судя по взгляду, природа вокруг и Лешкина непривычная болтовня его интересуют мало, он снова уплыл куда-то очень глубоко в свои мысли. И всё же он реагирует, когда слышит Андреев голос. Лёша, спасибо ему, понимает, что им нужно поговорить, и подкатив инвалидную коляску к лавочке, тактично отходит в сторону, но так, чтобы видеть, что происходит, и если что, быстро оказаться рядом. Лавочка сейчас очень кстати, потому что ноги от волнения и бессонницы Андрея держат плохо. Он оседает грузно на лавку, напротив супруга и осторожно берет его за руку. Миша смотрит на него уставшими больными глазами, а потом вдруг говорит: — Андрюш, прости! Хочешь, я театр брошу, всё брошу: группу, музыку, раз мы из-за этого ссоримся? Только не бросай меня! Андрей вздрагивает. Уж кто как не он знает, как много для Миши значит музыка. Уж чего чего, а того, чтобы Миша ради него жертвовал чем-то настолько для него дорогим, он никогда не хотел. Андрей всхлипывает громко и сползает на землю, обнимая Мишины худые ноги, укутанные в плед, и кладёт голову ему на колени. Миша перебирает ласково его волосы истончившимися от худобы пальцами. — Да в пизду это всё! — хрипит Андрей, с трудом выдавливая из себя слова. — Хочешь, Миш, я всё брошу и в группу вернусь? Ты только скажи. Или мы вместе театром твоим займёмся. Хочешь? — Но как же…? — пытается Миша возразить, но его перебивают раньше. — Миш, я предпочту, чтобы меня слабаком и подкаблучником называли, чем вдовцом! Не стоит оно того, чтобы я снова тебя потерял! Ничего не стоит! Ни творчество мое, ни моя гордость! И тут не выдерживает уже Лешка. Подслушивал таки, гад! Все-таки музыкальный слух — это вам не шутки. — Ну почему вы оба тупые то такие?! — подойдя, спрашивает он со страдальческим тяжким вздохом. — Не надо никому ничего бросать! Просто блин займитесь каждый кому чем нравится и живите спокойно! Отдохните друг от друга в работе, а потом уже поймете: хотите вы вместе делать что-то, или ну его нахрен. А пока просто не гасите друг друга, поддерживайте, ты его с театром, — обращается он к Андрею, — а ты, — Ягода смотрит теперь на Мишу, — хватит уже дерьмом поливать его группу! Тем более, что у самого вон все диски с его альбомами лежат. Миша на этих словах вспыхивает и оторопело моргает. — Ну чего смотришь?! Мы вещи твои перевозили, всё видели. Горшенев старший только отводит взгляд, что-то смущенно бормоча под нос. На самом деле он рад, что рядом с ними есть близкие люди, у которых мозги работают, как надо. В конце концов, без таких людей, как Лешка и Шурик, они бы долго точно не протянули. Остаётся только надеяться, что их твердолобости Владик не унаследует. Пусть вон лучше будет похож на Лëшку. ***** Неделю спустя, Андрей таки заносит Мишу в их парадную в свадебном стиле, прямо на глазах у соседских бабок, уже лопающихся от нетерпения обсудить поскорее их эффектное появление. Все-таки заросший и помятый, как бомж, Андрей, с широкой лыбой на лице держащий на руках такого же неприлично довольного Мишу, вид которого сейчас хорошо могло бы охарактеризовать выражение: «Смерть поссать отпустила» — и их эскорт, в лице груженного пакетами из супермаркета Лешки, похожего в своём привычном готическом образе на мрачного жнеца, и Шуры в кислотно-радужной футболке, несущего подмышкой сложенную инвалидную коляску, а в свободной руке большой букет — зрелище то ещё.