Трое против всех

Той ночью они так и не расходятся. Сидят допоздна, разложив диван перед телевизором в гостиной, и так и засыпают все вместе причудливым кублом, даже собаки и те укладываются с хозяевами рядом. Всех сморила усталость, и только Лешке не спится. Он лежит, обнимая Мишу со спины, и словно только сейчас осознает наконец в полной мере, что действительно чуть не потерял брата окончательно. Того самого брата, что мальчонкой до КПП его на санках тащил по сугробам, когда он на стекло напоролся; того брата, с которым пускал в ванне бумажные кораблики и играл в Робин Гуда; того брата, что его, подростка вредного, продолжал со смехом чмокать по утрам в кончик носа; того брата, с которым не общался почти несколько лет, и, умри все-таки Мишка, даже попрощаться бы не успел. Лёша сглатывает появившийся в горле болезненный ком, и обнимает Мишку крепче, чувствуя с горечью и страхом, как сильно выпирают под ладонями чужие ребра, будто только тонкий слой кожи и не даёт им остаться голым скелетом. Миша в ответ прижимается к нему сильнее. ***** Реабилитационный период дается им в этот раз куда сложнее, чем в молодости. Тогда достаточно было просто дать Мише отлежаться несколько дней, а дальше худо-бедно всё приходило постепенно в порядок. Тогда они еще не были богатыми, у них не было ребёнка, о котором тоже нужно заботиться, не было большой квартиры, которую нужно держать в чистоте, Мише не нужно было по часам глотать горы таблеток и взвешивать порции еды, высчитывая калории, а по вечерам лежать под капельницей. Тогда со всем они справлялись как-то сами. Срач в квартире никого не беспокоил, Миша очапывался потихоньку сам, в качестве еды вполне годились подгоревшая яичница, гречка с тушенкой или макароны по флотски. Но, увы, здоровье в двадцать-тридцать и в сорок лет — это совершенно разные вещи. Теперь каждую несчастную простуду и ту приходится лечить, не говоря уже о чём-то серьёзном. И как же хорошо, что в своей борьбе они не одиноки. На первый месяц настоящими спасителями положения становятся для них мамы. Миша ещё слишком слаб, чтобы заниматься бытовухой, а Андрей с Владиком и Шурой, если на какое-никакое поддержание порядка в доме и способны, то вот с готовкой сложного Мишиного диетического меню никто из них точно не справится. Их потолок — не подгоревший омлет и съедобные макароны, хотя помаленьку Андрей все-таки пытается чему-то учиться у мамы и Татьяны Ивановны. Усердие его в этом возрастает по мере осознания того факта: что борщ, гречка, отварная сухая курица, овощные смузи и прочая лабудень — теперь лучшие их друзья не на неделю и даже не на месяц, а на всю оставшуюся жизнь. Из всех этих диет проще сказать, что Мише можно есть теперь, чем перечислить бесконечный список того, что нельзя. Когда они читают вместе список запретов, то оплакивают каждый своё. Миша сокрушается о потере сигарет и сладкого алкоголя, Андрей о потере надежд на то, что супруг вернется когда-нибудь к той прекрасной, здоровой аппетитной форме, в которой был еще каких-то два года назад, когда они колесили по стране с «Театром демона». Увы, на вареной курице и овощах боков особо не нарастишь. Как бы там ни было, в целом они справляются. У Владьки начинаются каникулы, Андрей с Мишей по понятным причинам берут для себя отпуск. Новоиспеченный «Северный флот» во главе с капитаном Леонтьевым отправляется в свободное плавание, и Мише даже удается добиться того, что, скрипя зубами, Андрей соглашается позволить ребятам на первое время исполнять его песни, пока не разживутся своим материалом. Балу уезжает от них только через полтора месяца, убедившись, что больше никто точно помирать не собирается, и пообещав (хотя было оно сказано так, что походило скорее на угрозу), что вернётся к моменту их свадьбы, чтобы проследить за тем, чтобы всё прошло, как надо. Это он в общем-то и убеждает Андрея со свадьбой не торопится. Расписаться сейчас, по тихому, раз уж так не терпится, а само торжество все-таки провести по-полной, уже когда Миша поправит здоровье. Аргументирует он это тем, что после всей этой чернухи они заслуживают большого праздника. Андрей и сам согласен с ним, в том числе и по своим причинам. Он вспоминает их свадьбу, бедную, совершенно дурацкую: втиснутый в тесную комнату стол, свой костюм в аренду, пришибленного очередной пост героиновой депрессией Мишу в ужасном синтетическом платье с мерзким колючим гипюром на рукавах, которое тоже было одолжено у кого-то и на его фигуре сидело просто никак: натягивалось на широких плечах, болталось на груди и талии, а сам Миша, который последний раз имел дело с платьями в школе, путался в тюлевых юбках и не понимал от слова совсем, куда в тесном пространстве под столом ему девать всю эту громаду ткани, под которой скрывалась чудовищная конструкция из колец, удерживающих юбку в форме той самой бабы на чайнике. Вспоминая это всё, Андрей решает, что хочет подарить Мише настоящий праздник, который он сможет вспоминать с теплом, да хотя бы в принципе помнить. Когда он впервые обсуждает это с Мишей, то ожидает заранее, что тот начнёт бузить, мол все эти ваши рестораны и пышные церемонии — это сопли в сахаре, не панк всё это, ё-моё, и вообще не нужно им; но Миша только кивает молча и, прижавшись сильнее, кладёт голову ему на плечо. ***** Постепенно всё у них налаживается. Хотя, конечно, далеко не все и не всегда идет гладко. Бывают и плохие дни. Например, где-то пару недель спустя после возвращения домой, Миша путается, потерявшись между кошмарами и реальностью, когда проснувшись посреди ночи от дурного сна, идет всё ещё не до конца проснувшийся на кухню попить воды, и обращает внимание на свои вены. Ему снится в ту ночь, что он сорвался, и когда омега видит на сгибах локтей колодцы, оставшиеся от нескольких недель под капельницами, для его беспокойного разума это слишком много. Поддавшись захлестнувшей его панической атаке, он царапает вены короткими ногтями, а потом кричит, потому что ему, черт возьми, слишком страшно, что он снова всё испортил, и в этот раз его точно уже не поймут и не простят. На шум прибегает сначала Влад, испуганный и растрепанный со сна, а следом за ним Балу, тут же утаскивающий младшего Князева в его комнату, и проснувшийся наконец Андрей. Он подхватывает Мишу под локоть и ведет в ванную. Мише плохо, его рвёт от нервного перенапряжения, и Андрей держит его волосы, другой рукой успокаивающе поглаживая кругами ссутуленную спину. Когда Мише становится лучше, они сидят на полу, привалившись к бортику ванны, и, прижимая омегу к себе как можно крепче и одновременно бережнее, Андрей внимательно вслушивается в испуганный чужой шепот. — Я подумал на мгновение, что сорвался, что всё испортил снова. Я очень испугался! Я не хочу никогда больше иметь с этим дело! Я не могу! Я не хочу, Андрюш, правда! Я так боюсь! — бормочет Миша сбивчиво сквозь подступающие рыдания, лихорадочно цепляясь паучьими пальцами за ткань чужой пижамы и с животной слепой паникой заглядывая в чужие глаза. — Я не хочу снова с этим связываться! Это так ужасно! Я не хочу от этого умирать! Не хочу снова быть в одиночестве! Я хочу быть здесь, с вами! Я хочу, чтобы не было больше больно! Это так больно! — воет Миша хрипло на одной ноте. — И я так боюсь, что ты снова уйдёшь! Не уходи! Не оставляй меня, пожалуйста! — умоляет он. — Я буду всегда тебя слушаться, буду хорошим, буду таким, как ты хочешь, только не уходи!!! Разбивает ли всё это Андрею сердце? Конечно да! Хотел бы он никогда этого не видеть и не слышать? Разумеется! Ведь так было бы гораздо проще. Но… Но чужие чувства сейчас важнее. Чтобы потушить этот пожар в чужой душе, ему самому придётся обжечься, но оно того конечно же стоит. Миша стоит того, чтобы бороться за него со всем миром, со смертью, с судьбой, и даже иногда с самим собой, как бы тяжело не было. Пусть упрямый брыкается мол «не вытянешь». Вытянет. Андрей он сильный. Он человек такой, что ему нужно навстречу первый шаг сделать, а он остальные девять сделает сам. Андрей со дна Мишу тянул, тянет, и обязательно вытянет однажды. Мише только и нужно, что руку ему подать. Довериться. Позволить себе помочь. — Я хочу, чтобы ты был собой, Миш! Потому что я люблю тебя, не какую-то твою часть, а всего тебя! — говорит Андрей как можно спокойнее и убедительнее, чтобы Миша чувствовал, что ситуация у него под контролем, и Андрей может предложить ему решение. — Просто будь собой, Миш, настоящим. Мне покорная кукла не нужна! Мы с тобой как две равные личности в эти отношения вступили, так и должны продолжать! Анархисты мы в конце концов или где? — добавляет он в заключение с лёгким смешком. Миша кривовато улыбается и бормочет смущенное «угу» куда-то ему в плечо. — Будет нелегко, но вместе мы со всем справимся! — Андрей перебирает осторожно кончиками пальцев спутанные со сна чужие волосы. Миша прижимается к нему отчаянно, крепко, и он чувствует, как успокаивается постепенно бешеный ритм чужого сердца, как выравнивается дыхание, как уходит медленно напряжение из мышц. — Я тебе верю, — шепчет Миша едва слышно, и для Андрея сейчас эти слова звучат громче даже чем «я тебя люблю». ***** Лето за всеми этими хлопотами пролетает быстро. Миша наконец перестает выглядеть как живой мертвец, хотя всё ещё бледноват и тощеват, как Кощей, и едва оклемавшись, рвётся уже вернуться к работе. На это он, впрочем, получает категоричное «нет» разом и от Андрея и от врачей. Работать в том темпе, в каком Миха привык, сейчас ему ещё точно рано. Зато здоровье уже вполне позволяет наконец сыграть свадьбу. За организацию, как и обещал, берется отвечать Балу. Так и говорит: — Я ж вас, дебилов, знаю как облупленных. Ещё и из-за этого посретесь наверняка опять. Так что мы всё устроим сами. От вас требуется только хорошее настроение, список пожеланий, ну и непосредственное присутствие. Приходится смириться, а потом и признать, что это здорово облегчает им жизнь. Никто из них двоих действительно не любит бегать по агентствам и договариваться: какими там будут цветы в оформлении, шторы в ресторане, и что будут подавать на стол. Единственное, с чем приходится иметь дело им самим, это выбор нарядов. Андрей, не долго задумываясь, покупает себе белую рубашку и черный сюртук в псевдовикторианском стиле, нарядно и необычно, но без лишних рюш. Мише сложнее. Одно дело отправить его за новой косухой или гадами: там его стихия, и он может долго перебирать, казалось бы, одинаковые кожанки, ища лучший вариант, но в обычном вещевом магазине, точнее не в обычном, а во вполне себе модном бутике, ему неуютно, да и в целом он, откровенно говоря, мало представляет, что хочет видеть на себе в этот торжественный день. Ему его отражение в зеркале не нравится в принципе, так что по его скромному мнению, можно пойти хоть в мешке из-под картошки, хуже не станет. Немного спасает положение то, что ему, в меру сил, помогают в выборе Лёшина Аллочка и приехавшая из Москвы Галя. Но и с их помощью дело идёт туго. Миша куксится, бракует всё, и даже если находится что-то, что хорошо на нём сидит, сливает варианты: то ему мол не по возрасту, то полнит, на том открыты руки, то слишком вульгарное. В итоге, измаявшись вконец от шопинга, Миша, что называется, пальцем в небо тычет наугад в один из манекенов в очередном бутике, даже не глядя, и внезапно попадает в десятку. Длинная, приталенная лаконичная туника-платье из натурального шелка, с глубоким острым вырезом и широкими макси рукавами, идущая в комплекте узкими классическими брюками, на нём сидят, как влитые. Охают одобрительно продавщицы, охают Аллочка с Галей, но самое главное — впервые за долгое время и самому Мише приятно посмотреть на своё отражение. Это непохоже ни на что, что он носил в своей жизни, особенно по собственному желанию. Такие образы именуют обычно утонченными, элегантными, вот будь оно чуть гламурнее, Миша бы психанул и забраковал и этот вариант, как все предыдущие, но здесь соблюдена золотая середина, всё строго и просто. Когда Миша просит продавщицу упаковать товар, Алла с Галей готовы прыгать на месте от радости, что этот бесконечный шоппинг наконец закончился. Сам «виновник торжества» в общем-то рад ещё сильнее. Стоит ли говорить о том, что и Андрею наряд в итоге нравится тоже, да ещё как. Нравится здесь слабо сказано. Идея свадьбы в ресторане на воде под конец вечера кажется ему уже совсем не такой хорошей, когда рядом просто какой-то абсолютно божественно красивый Миша, от которого у Князя крышу срывает напрочь, и хочется его такого просто до помутнения рассудка. Но уединиться здесь негде. Как говорится: с подводной лодки… А тащить его ТАКОГО в туалетную кабинку для быстрого грязного перепиха кажется кощунством. У них не было толком ничего с тех пор, как они расстались. После больницы первое время Мише было вообще не до того, потом уже и сам Андрей боялся как-то заходить дальше невинных ласк, из-за чего Миша на него даже обижался в какой-то момент, упорно ворча, что он мол не хрустальный, и вот теперь получается, что первая брачная ночь у них действительно в какой-то степени первая. Так что как бы не хотелось Князю секса здесь и сейчас, он сдерживается, потому что еще больше ему хочется, чтобы всё было как в сказке, нежно и романтично: на красных, мать его, простынях; с лепестками роз, свечами, шампанским, клубникой в бельгийском шоколаде, и долгими прелюдиями. Да, это не по панковски ни разу, но черт возьми, у них свадьба, ради такого случая можно и сделать исключение. Интересным открытием для Андрея становится понимание того, что вот этот, казалось бы, совершенно новый Миша на самом деле ему знаком. Этот Миша, хрупкий и уязвимый такой, с этой своей обезоруживающей счастливой улыбкой и мягким светом в глазах, который сегодня не пытается что-то строить из себя на публику и скрывать свои чувства, такой откровенный, такой настоящий, это окружающим он не знаком как правило, а Андрей его такого видел: когда в деревне, сидя в обнимку у костра, пекли в золе картошку; когда Миша через плечо заглядывал в его тетрадку и восхищенно комментировал свежие рисунки, а Андрей рассказывал ему с удовольствием новую сказку; когда Миша ответил «да» на спонтанное предложение с дешевым медным колечком с черепком, сделанное прямо там, у прилавка, где оно было куплено, в грязи и толчее какого-то очередного фестиваля; когда впервые они заговорили о том, как назовут своего будущего ребёнка; когда шутили, что пацан то у них кажись футболистом будет, очередной бессонной ночью ощущая под ладонями бойкие толчки; когда впервые вместе держали Владика на руках, когда потом смотрели, как он делает первые шаги, когда провожали его в первый класс, гордо шмыгая носами; когда танцевали под скрипучий граммофон на дачном пыльном чердаке, дурачась, будто им не тридцать с хвостиком, а снова пятнадцать; когда в больнице, под писк аппаратуры, топот и скрип каталок за дверью, Андрей получил своё второе «да». Этот Миша был настоящим, счастливым, и бесконечно уязвимым, когда вот так сбрасывал свою броню, поэтому его хотелось любить нежно-нежно, прижимать к себе бережно, как сокровище, хотелось просто спрятать его в ладонях от всех, кто может обидеть даже взглядом. «Вот же цербер!» — шутит Шура беззлобно, кивая на Андрея, который наверное не осознает даже этого, но вокруг Миши вьется драконом, который любого испепелить готов, если вдруг кто попытается сокровищу его навредить. Впрочем, в этом нет смысла на самом деле. Никто здесь вредить Мише не собирается. Все за них рады и смотрят на то, как откровенно супруги милуются, пусть некоторые и с лёгким недоумением, но не без умиления. «Воркуют голубки» — говорит тот же Шура, приобнимая за плечо приехавшую по случаю праздника Машу. Та улыбается в ответ, счастливая, что у друзей наконец-то все хорошо. Что же касается организации… Тут в итоге воцаряется полная анархия, несмотря на то, что изначально имелся четкий план праздника. Ожидаемо, что крушение баррикады устоев, сложившихся веками, начинается с самих новобрачных. И начинается оно прямо с порога — со свадебных клятв. Их и Андрей и Миша, как и положено, готовили задолго до, тщательно разучивали и репетировали перед зеркалом, но когда до них доходит время, то все те красивые и в чём-то даже пафосные монологи превращаются в пару скомканных строк дрожащим голосом, обрывающихся комом в горле и слезами. Они своё счастье с таким трудом выстрадали, такую цену заплатили за него, что сейчас размениваться на банальности в стиле «буду с тобой и в горе и в радости» попросту бессмысленно. И так понятно, что будут. За двадцать то лет они имели время и возможность в этом убедиться. А все, что сказать собирались, ими и так уже сказано было: срывающимся шёпотом у больничной постели; нежно сквозь поцелуи в уединении спальни; в горьких объятьях, стоя на обломках разбившегося вновь, в который уже раз, их хрупкого мира… Сказано было сквозь смех и сквозь слезы, с лёгкостью весеннего ветерка и каменной тяжестью, с улыбкой и с гримасой боли, с отчаянием и с непоколебимой уверенностью, действительно и в горе и в радости. Поэтому они теперь ничего не говорят, стоят молча, прижавшись к друг другу крепко-крепко, чтобы точно уже расцепить в этой жизни их никто не смог, и никто ещё долго не решается прервать их даже музыкой или аплодисментами, только всхлипывают некоторые украдкой, отводя к потолку взгляд или пытаясь острожно стереть слезы, чтобы не испортить макияж. Гости очевидно оказываются предоставлены по ходу праздника самим себе, и никто на это в общем-то и не жалуется. Веселиться они умеют, а отрывать вновь воссоединившуюся чету Князевых друг от друга все равно бесполезно, они друг в друге растворились окончательно, и окружающего мира для них просто не существует. Первый танец это в общем-то подтверждает. Изначально и его тоже тщательно репетировали, но по плану он идёт первую минуту, а потом Андрей подхватывает в какой-то момент Мишу на руки и уже не отпускает. Кружит его медленно под симфонию Моцарта, на которую Миша бахнул лёгких рок аранжировок, и взгляд не отрывает от него, такого невероятно красивого сейчас. А Миша на Андрея смотрит так же влюбленно до умопомрачения. Ему хорошо, спокойно, Андрей такой сильный, такой надёжный, так легко рядом с ним себя ощущать защищенным, любимым, счастливым. Словно им снова по шестнадцать, и Андрюха, как кот Баюн, ему сказки бормочет куда-то в затылок, отгоняя прочь ночные кошмары. — Всю жизнь бы тебе на руках носил, — шепчет Андрей влюбленно. Миша в ответ усмехается тихо: — Спину сорвешь, дурак! — но обнимает за шею так же крепко и целует нежно в уголок губ. Он так-то непротив. В целом атмосфера на празднике легкая и дружелюбная, и даже Андрей и Балу в какой-то момент перестают волками смотреть на бывших коллег, на приглашении которых Миша настоял. Сначала, конечно, было неловко: Поручик пытался заныкаться куда подальше с глаз Шуры, а Ренегат наоборот держался поближе к Мише, не то рассчитывая на его лояльность, не то желая побесить Андрея, но в какой-то момент все расслабились, и стало понятно, что повторной драки не будет. Почему повторной? Да потому, что в какой-то момент, довольно скоро после выписки из больницы, в квартире таки произошло спонтанное столкновение пришедших навестить больного друга Саш и раньше времени вернувшихся из поездки по делам Шуры с Андреем, закончившееся дракой. Миша тогда очень разозлился и два дня с последними не разговаривал. К концу же праздника, где-то глубоко за полночь, Андрей с Сашей расходятся если и не полюбовно, то уже хотя бы вполне друг к другу терпимо, даже пожимают на прощание руки. Шура с Поручиком молча курят рядом и на прощание похлопывают друг друга по плечу. Жаль только Миша этого момента почти примирения уже не видит. Он всё ещё довольно быстро устает, и поэтому в какой-то момент так и засыпает прижавшись к мужу. Андрей осторожно перетягивает его к себе на колени. Впрочем, к моменту, когда всё заканчивается, и они садятся в такси, чтобы поехать в отель, Миша оживляется, и всю оставшуюся дорогу они целуются на заднем сиденье, как подростки, и до номера своего потом добираются едва ли не бегом. До клубники и шампанского дело доходит нескоро. От нетерпения обоих потряхивает, и внезапно, после стольких то лет брака, за которые где только и как они не занимались сексом: в кабинках туалетов, гримерках, примерочных, где-то за гаражами, на чердаке, на крыше, в углу за кулисами, в купе поезда, в лодке, и даже блин на дереве, так вот даже с таким богатым опытом сейчас они внезапно оба смущаются, как подростки в свой первый раз. Прикосновения получаются осторожными, робкими, пытливыми. Они теперь изучают друг друга заново. Отмечают лёгкими поцелуями новые шрамы, оценивают то, как изменились их тела. Мише было бы пожалуй неловко, потому что он знает, что изменился ну совсем не в лучшую сторону, но сейчас он слишком увлеченно любуется Андреем. Андрею зрелость к лицу. Он крупный, но довольно спортивный, здоровый и крепкий, с мягким рельефом мышц под загорелой кожей, и сильными большими руками, крепкую хватку которых Мише очень нравится ощущать на своем теле, когда Андрей, забывшись, прижимает его к себе; чуть сильнее, чем следовало бы, сжимая ребра. Андрей на Мишу смотрит с неменьшим обожанием. То, какой Миша теперь рядом с ним хрупкий, будит в нём жадное чувство собственничества. Ему откровенно нравится то, каким миниатюрным, каким уязвимым и даже беспомощным выглядит Миша сейчас, когда лежит послушно под ним, прижатый к кровати приятной тяжестью чужого тела. Конечно же всё это игра. Оба знают, что на самом деле трепетной омежкой Миша уж точно не является. Миша упрямый, шумный, дерзкий, со своим мнением, он грубоватый и неуклюжий, совершенно не умеет в омежью хитрость и плох в кокетстве, когда пытается флиртовать осознанно, а ещё он панк, любит выпивку и шумные компании, и уж точно он не беспомощный, что не раз доказывал в драках. Но с Андреем он позволяет себе быть слабым, и для Андрея это — высшая форма доверия. Обычно это Андрей — тот, кто проявляет инициативу, но в этот раз Миша успевает его опередить. Отталкивает мягко от себя, давая сигнал поменяться местами, и когда альфа ложится на спину, сползает медленно вниз, по пути покрывая легкими поцелуями широкую грудь, теплый мягкий живот, крепкие бедра… А потом Андрей шумно втягивает воздух, запрокидывая голову, и думает о том, как безумно соскучился по тому, какими мягкими ощущаются Мишины волосы, когда сжимаешь их в кулаке, осторожно помогая подстроиться под правильный ритм и глубину. Ему безумно хорошо, но сделать хорошо Мише хочется даже сильнее, чем самому получить удовольствие. Поэтому в какой-то момент Князь прерывает его и тянет к себе поближе, чтобы сначала поцеловать жадно, а потом подмять под себя снова, распяв на красном шелке простыней. Миша дышит тяжело. Ходит ходуном по мальчишески плоская грудь. Глаза горят беспросветной угольной чернотой. Разметались по подушке темные волосы с проблесками ранней седины, будто их тронул иней. На бледных щеках расцвел румянец, и губы, обычно синюшные, сейчас покраснели от поцелуев. — Такой красивый, Миш, не могу! — бормочет Андрей с придыханием. Глядит жадно, пожирает глазами, притирается ближе, а потом отстраняется с дрожащим стоном и просит: — Приласкай себя. Миша всхлипывает коротко и прикусывает губу, прикрывает стыдливо глаза, и когда Андрей уже начинает опасаться, что он откажется, все-таки разводит ноги и скользит рукой вниз. Андрею очень хочется, чтобы Миша смотрел на него сейчас, когда ласкает себя, но они друг от друга порядком отвыкли, и слишком давить Князь не хочет. У Миши с сексом отношения всегда были, что называется, «на Вы», и если пьяный или под кайфом он соглашался с легкостью на многое, то вот на трезвую голову всегда стеснялся и нужно было хорошенько постараться, чтобы помочь ему раскрепоститься. То, что Миша в принципе на такое согласился сейчас — уже большой успех. Миша вводит в себя два пальца и тут же с непривычки вскидывает рефлекторно бедра и прогибается конвульсивно в спине. Также на уровне рефлексов он зажимает себе свободной рукой рот и прикусывает ладонь, чтобы заглушить стоны. Андрей перехватывает её с привычным «не грызи ручку» и осыпает холодную ладонь с синими ногтями горячими короткими поцелуями. Потом спускается вниз по запястью к старым и новым шрамам, которые теперь выделяются на светлой коже розовыми полосками. Андрей целует каждый шрам, спускаясь всё ниже и ниже, к трогательной синеве чистых вен на сгибе локтя. Их Андрей тоже целует и замирает, прижавшись к ним лбом. Миша, загнанно дышит и, тихонько поскуливая, продолжает насаживаться на собственные пальцы. — Мишенька, — шепчет Андрей отчаянно, — ну какой же ты… Люблю тебя невозможно! Родной мой! Я такой идиот был, чуть не потерял тебя. Такой идиот! Миша даже отвлекается от своих дел по такому случаю. Шипит на него и отвешивает легкого подзатыльника. — Оба идиотами были, — говорит он на выдохе. — Винить себя одного не смей! — Прости! — Андрей виноватым псом бодает лбом его в плечо, трется носом о шею и размашисто проходится языком по острой ключице, чуть прикусывая зубами самое тонкое место. Мишина рука ласково треплет ему волосы. А потом Андрей без предупреждений добавляет к Мишиным пальцам два своих, и Мишу выгибает в томной судороге. Андрей осыпает поцелуями костлявые плечи и запрокинутую шею, и бормочет неразборчиво что-то нежное и слащавое, как та подтаявшая клубника, что ждёт их на столе. Миша напряжен, словно перетянутая струна, ему не больно, но с непривычки всё ощущается острее, да и в целом «вот так» они никогда еще этого не делали. В том, как там, внутри его тела, скользят, соприкасаясь, их пальцы вместе, есть какая-то особая интимность. Андрей смотрит на него шалыми глазами, но сдерживается, и пытаясь его расслабить, гладит по плоскому мягкому животу, проходясь лёгкими, невесомыми почти прикосновениями от самого низа сначала к выпирающим тазовым костяшкам, а потом выше к пупку, иногда доходит до рёбер. От этих нехитрых ласк Миша выгибается в лёгких сладких судорогах и наконец расслабляется, насколько это возможно. Андрей, наклонившись ближе, втягивает его в поцелуй и вводит в этот момент третий палец. Миша издаёт беспомощный мяукающий стон и смотрит на него из-под слипшейся чёлки огромными своими чёрными влажными глазищами. Андрей, отстранившись, любуется тем, как склеились острыми стрелками от слез его длинные ресницы. — Андрюш, Дюша, пожалуйста…! — умоляет Миша, трогательно хмурясь, и свободной рукой жадно нетерпеливо поглаживает, иногда царапая отросшими ногтями, чужие шею, плечи и грудь. Кто Андрей такой, чтобы ему отказывать?! Засыпают они ближе к утру, когда за окнами в парке вовсю уже горланят птицы. Миша заползает на Андрея почти полностью, всеми своими костлявыми конечностями и греется об него. Теперь он всегда мёрзнет, и если раньше частенько отпихивал горячего, как печка, Андрея подальше, то сейчас греется об него даже летом. Андрею жарко обычно, но он терпит. Впрочем, сейчас, осенью, когда на улице ночами холодрыга, а до начала отопительного сезона еще ждать и ждать, таким положением дел наслаждаются оба. Да и в целом Андрею нравится то, как уютно хрупкий и мерзлявый Миша лежит на его груди. Мишу тоже всё устраивает. Андрей мягкий, большой и тёплый, и Мише нравится до мурашек, когда во сне муж стискивает его крепко своими ручищами. В сонной голове обычно вертятся в такие моменты глупые мысли о том, что такие ручищи расцепить и забрать их друг у друга снова точно будет сложно. Миша сам прижимается к Андрею крепче, чтобы наверняка, и засыпает. Ему спокойно. Миша в этот раз засыпает быстро и крепко. Он не слышит уже, как ворочается тихонько Андрей, и как щелкает камера телефона. Князь пополняет свою заброшенную коллекцию спящих Мишек. ***** Зима приходит быстро, уже в конце октября. За окнами воет ветер и метет мелкий острый снег. Последние годы Миша такую погоду ненавидел, а сейчас почти наслаждается ей, потому что так хорошо сейчас дома всем вместе сидеть на диване под пледом, прижавшись друг к другу, и листая семейный альбом, вспоминать лето, уже планируя, как они проведут следующее. Они как раз долистывают альбом до конца, так и не успев пополнить его свежими, распечатанными вчера фотографиями, когда, тоже захваченный ностальгией, но только наоборот по той самой русской снежной зиме, им звонит Шура, делясь грандиозными планами приезда на новогодние праздники. Они переползают обсуждать всё это на кухню, за чаем и какао. Альбом остаётся лежать открытым на столе. На свежем развороте красуется первое фото. Там они втроем стоят, обнявшись, на берегу. Сплелись в одно целое, прижались друг к другу крепко. Там, на фото, у них из недавнего прошлого всё ещё не слишком то хорошо пока, но они борются и нацелены бороться за своё счастье и дальше. Трое против всех и друг за друга. Смыслов вложить можно много, а само фото так-то простое. У них таких было много: с дачи, с рыбалки, каких-то семейных поездок на природу. Единственное, на нём видны ещё отчётливо отголоски произошедшей недавно беды. Там Миша ещё слишком худой и слишком бледный, с глубокими тенями под глазами и белыми почти губами, и когда Владик с Андреем стоят в футболках и шортах, у Миши накинут на плечи плащ. Но фото всё равно хорошее, тёплое такое. Они улыбаются, устало, но радостно, и небо позади них алеет так красиво. Миша не может сейчас вспомнить уже, рассвет это был или закат, никто из них не смог. «Представим, что утро» — подписано фото кривым Андрюхиным почерком. Внизу дата: 19.07.2013.