Eight hundred & eighty eight

      Хонджун устал.       Он просто очень устал — от грязных сплетен, от отсутствия Сонхва в его жизни, от того, что он не может написать ни строчки текста. Хонджун чувствует себя из-за этого отвратительно, но ещё больше из-за того, что сбежал, оставив в доме плачущего Сонхва.       Хонджун действительно ненавидит себя.       Он слабый и ничтожный, разве нет? Бросил и сбежал лишь при второй проблеме, которую сам же выдул из мухи, а теперь сидит и страдает, раздражённо постукивая карандашом по столу. Он не выходил уже, кажется, около недели, разве что спускался на первый этаж — в продуктовый магазин, — дабы прикупить очередных пачек рамена.       Упав лбом на стол, Хонджун тяжело вздыхает и прикрывает наверняка покрасневшие от долгого отсутствия сна глаза. Он устал. Он очень, мать его, устал, а в такие моменты помогали лишь объятия Сонхва. Ну, или изоляция от всего мира на добрый месяц — эмоциональное выгорание оно такое, — но сейчас Ким прекрасно понимает, что отвык от одиночества. Даже если Сонхва не было рядом — он был всё равно близко, к сердцу, к душе, сидел и смеялся в голосовых сообщениях или жаловался в чате на то, что всё клубничное молоко закончилось.       Но Сонхва теперь вновь не его. Всё кончено для них, и, сколько бы Ким не сидел на диванчике, глотая слёзы, их не вернуть. Он не хочет этого. Сонхва заслуживает намного большего, он заслуживает любви более чистой и искренней, а не той, которую ему даёт грязный рэпер. Хонджун уверен, что давал Сонхва мало любви, ещё и не самой лучшей, и после этих мыслей он чувствует себя ещё более разбитым, чем когда-либо был.       — Опять убиваешься? — вздыхает зашедший без стука Уён.       — И тебе привет…       Уён закатывает глаза, а после подходит к кимову столу, сгребает все листы в одну кучку и ставит на освободившееся место термос-ланч, состоящий из трёх небольших боксов. Хонджун смотрит на него удивлённо, с поражением признавая, что действительно успел соскучиться по нормальной еде. Уён расставляет все боксы перед Кимом с невозмутимым лицом, будто делает так каждый день, выкладывает палочки и ложку для ароматного супа, с робкой улыбкой наблюдая, как загорелись глаза старшего от вида домашней, недавно приготовленной еды.       — Я ж знаю, что ты опять на всякой хуйне сидишь. — пожимает плечами Чон. — Приятного, я сейчас вернусь.              Хонджун и опомниться не успевает, как дверь уже тихо хлопает. Не намеренный отказываться, он хватает ложку и принимается хлебать вкуснейший суп с большими кусочками жареной курицы и клёцками, с удовольствием пихая в рот листочки нори. Бульон чуть острит, и Ким морщится, но продолжает с лёгкой жаждой уплетать, пальцами свободной руки подхватив помидорку черри с другого бокса.       Уён возвращается минут через десять, когда уже всё опустошено, а Ким сидит с довольным лицом на диванчике, развалившись. Чон лишь мелко фыркает, протягивая ему большой стаканчик кофе, и после тянется своим, дабы чокнуться. Хонджун его мотив понимает, осторожно соприкоснувшись краями стаканов, после чего с благоговением отпив горячего напитка. Вкусно. Уён даже запомнил, какой кофе Хонджун любит, хотя они обсуждали это буквально единственный раз, тогда, когда Чон этот же кофе пролил на кимову одежду.       И в один момент, когда они оба отставляют стаканчики на столик, Хонджун вдруг тянется к Уёну ближе, сокрушённо падая в объятия и тяжело вздыхая. Чон с этого, мягко говоря, знатно удивился, но с кривой улыбкой старшего обнял, принявшись поглаживать его по слабо дрожащей из-за напряжения спине.       — Больно? — тихо.       Хонджун сипло усмехается прежде, чем протянуть такое же тихое «очень». Уён его понимает, как никто и никогда, но учтиво молчит и просто прижимает к себе поближе, уместившись щекой на грязной макушке.       — Ощущение, что сердце вырвали. — шепчет Ким, прикрыв глаза. — Как у Дэйви Джонса.       — И в рундук заперли? — в голосе Уёна слышится тихая улыбка.       — Да, и перед этим пару сотен тонких игл воткнули… Иначе бы так не болело. Умереть кажется не таким страшным, как постоянно чувствовать это.       Уён лишь тихо что-то бубнит, не особо важное, и Хонджун просто чертовски благодарен ему, что тот никак не комментирует его излитие души. Ким ведь никогда… При Уёне он никогда и ни за что бы не стал говорить о своей нестерпимой боли, он бы закрылся и ощетинился, огрызаясь на любого, кто бы захотел попробовать заглянуть в его, на самом деле, чуткую и нежную душу.       Но потом случился Пак Сонхва, и теперь Хонджун прекрасно понимает, что нужно разговаривать с близкими, не прятаться от них и не умалчивать правды.       — Выступление завтра. — лениво тянет Чон. — Sanavabitch?       Солнечный пляж. Песня о том, что большинство людей теряются и начинают пить, употреблять наркотики и пробуют бежать от собственных проблем. Хонджун писал её, когда ублюдок Гюхо был с его мамой. Он ясно помнит, как тот обращался с самой прекрасной девушкой в его жизни и не ценил её, а после и вовсе спился. Хонджун помнит, как писал текст, когда сам готов был на стенку лезть от отчаяния, пытаясь донести до людей, что проблемы можно преодолеть, не убегать от них и справляться, несмотря ни на что.       Даже дождь не потушит его горящий факел — огонь жизни, искра в глазах, которую он никому не позволит потушить, каким бы сокрушительным не был ливень.       Но Сонхва оказался не ливнем, а бесконечным водопадом, из-за которого Ким промок насквозь, потеряв последнюю горящую искорку на его дне, что неумолимо потухла.              — Иронично, Уён.       — Думаю, Сонхва придёт.       Хонджун выпрямляется, заглядывая в чоновы глаза, и откидывается на спинку дивана. Уён по-прежнему обнимает его одной рукой за плечо, и Ким даже не хочет отстраняться.       — Не думаю, что готов увидеть его.       — Боишься, что на сцене разревёшься? — Уён легко улыбается, надеясь развеять обстановку шуткой, но, глянув на страшего, понимает, что в каждой шутке лишь доля шутки.              — Боюсь, что на сцене и разрыдаюсь, и выскажу, какой я еблан и идиот, раз сам отпустил единственный смысл своей жизни.       Он даже не думал, что однажды перестанет называть музыку своим смыслом жизни, но, опять же, случился Пак Сонхва. Сонхва — почти как Дэйви Джонс, только намного прекраснее и искреннее, Сонхва, который будил его, грязного рэпера, поцелуями, и который улыбался так красиво и лишь для Хонджуна. Сонхва, который забрал его сердце себе и не отдаёт обратно, лелея и любя.       Но Хонджун говорил, что однажды это всё закончится. Он знает самого себя, знает, что его не вытерпит ни один человек.       А Сонхва в отместку вонзил тысячу игл в его сердце.       — Не знаю, как мы теперь будем работать вместе. — вздыхает Ким. — Хотя я сомневаюсь, что теперь он считает меня своим кумиром. Скорее просто… Придурком, которого нужно вычеркнуть из жизни и… И вряд ли он продолжит так же любить меня, как Баланса. Как Хонджуна он меня уже точно не любит…       — Дурак ты, Хон.       А Хонджун бы и рад возразить, только вот Уён прав — он тот ещё дурак, и он даже не отрицает этого, лишь сокрушенно вздохнув.       — Я бы на его месте тебя просто тысячу раз проклял, но разлюбить бы не смог. — Чон говорит тихо, практически шепчет, откинув голову на спинку диванчика и прикрыв глаза. Хонджун невесело усмехается, прекрасно поняв, что речь не совсем о нём.       Уён уходит примерно через полчаса, сославшись на встречу с однокурсниками, и Хонджун вновь проваливается в пучину самокопания, так и просидев весь вечер и последующую ночь над столом, буквально насильно вытягивая из себя нескладные строчки и биты. Ближе к пяти утра он решает всё же немного поспать, а после, проснувшись от пугающей пустоты во сне, в десять утра плетётся в кафе, натянув огромную для своего роста худи, дабы скрыть лицо в мешковатом капюшоне.       День пролетает так же, как и, кажется, те секунды счастья с Сонхва — быстро и невозвратно.       Некогда родные стены клуба встречают Хонджуна не так тепло, как раньше — не успел он подойти к зданию, как его тут же заметила столпившиеся возле главных ворот толпа разъярённых «фанатов». Благо, охрана у входа и запасного выхода среагировала молниеносно, выстроив небольшой защитный круг. Словно сорвавшиеся с цепи голодные псы, люди кричали проклятия и умоляли оставить Сонхва в покое. Хонджун на эти слова горько усмехается. Как же легко порой запутать людей глупыми сплетнями.       Бан Чан встречает его на крыльце, громко прося «фанатов» прекратить слежку и буллинг, грозя вызвать полицию и предупредив, что, если кто сбежит, то на этот случай у них установлены высококачественные камеры. Охране он приказал запомнить немногочисленные лица и не впускать их ни при каких обстоятельствах, лишь после чего нервно выдохнул и вместе с Кимом прошёл в клуб.       — Ты прости за этот пиздец, — Чан неловко чешет затылок, виновато улыбаясь. — Мы делаем всё, что в наших силах.       — Да не парься. Это я виноват, нехуй было к айдолу лезть. Можно было и додуматься, что до такого дойдёт.       Чан мелко хмурится на его слова, но лишь молча кивает и провожает до гримёрки, после убежав по другим делам — Чонин достаточно громко крикнул на весь коридор, что пора Бану укладывать волосы и делать макияж.       Подготовка к небольшому концерту проходит быстрее, чем обычно, либо же это просто Хонджун в этот раз не заморачивался, как обычно — не стал перецеплять серьги, надел первую попавшиеся в гардеробе худи и рваные чёрные джинсы. На запястьях не блестят множества перепутанных между собой цепочек, волосы торчат в полном беспорядке, никакого макияжа.       Сегодня он не BLCe. Сегодня он — Ким Хонджун, про которого знает так мало людей. Хватит прятаться, постоянно изображать другого, и сегодня он выступит с песней, с которой ещё никогда не выходил на сцену, ибо не видел смысла грустных песен в подпольном клубе, где толпа желает лишь жарких треков и оглушительных битов.       — Через пять минут. — бросает Чан, который пробегает мимо, и Хонджуну остаётся лишь молча кивнуть, зная, что его не увидят.              Пять минут до полного краха. Самоуничтожения, самоунижения.       Выходит Ким из гримёрки за минуту, крутя микрофон в руках. Чан энергично отсчитывает от трёх до одного на сцене, а после, под взрыв толпы, убегает, мягко хлопнув Хонджуна по плечу, мол, ты справишься.       А Хонджун знал, что это будет полный провал.       Он не пытается сделать всё красиво, как раньше. Он просто выходит под ноты фортепиано, медленно растекающиеся по клубу. Толпа затихает в неприятном восторге, наверняка надеясь попрыгать и поорать под треки, и недоумённо дружно оглядывает вышедшего Кима, что сейчас больше походил на побитого студента, нежели на грозного рэпера.       Хонджун начинает читать, просто стоя на сцене у микрофонной стойки. Многие из толпы сразу подключаются, поддерживая кумира, и даже включают фонарики на телефонах, размеренно раскачивая руки над головами, другие же просто огорчённо покидают зону танцпола, возвращаясь к столикам.       Хонджун выпадает из реальности, пока читает и в припевах тихонько напевает. Глаза закрылись сами по себе, и где-то там, далеко, в воспоминаниях, ему тепло улыбался Сонхва. Там, где ещё не было проблем, там, где им было хорошо и спокойно. Тех проблем, от которых Ким позорно бежал.       Но сейчас… Он учится жить заново. Без ласковых рук, без прекрасных глаз, без нежной улыбки. Без Сонхва.       Открыв глаза, он так и замирает, перестав читать и тупо вглядываясь в зал.       Там, с краю, стоял Сонхва. Стоящие рядом фанаты направили на него свои фонарики, выделяя на тёмном фоне, и Хонджун просто рассыпается внутри, забыв про песню и накрыв рот ладонью.       «Даже если ты потеряешь меня, я стану твоим светом, чтобы ты нашёл меня вновь».       Хонджун смотрит и не может поверить, прямо на сцене роняя слёзы — плевать! Он даже не думал, что видеть Пака после всего будет настолько… Больно. Видеть и понимать, что отныне вас ничто не связывает.       Ким сбегает со сцены — плевать ему на то, о чём подумают фанаты, плевать, что подумает Сонхва.       Он учится жить заново. Он обязан.       В гримёрке его встречает встревоженный Уён, который, кажется, сам уже вот-вот разревётся, и сразу же обнимает Кима, прижав к себе. И Хонджун впервые в жизни позволяет самому себе «просоплявить» — как выразился бы Чон, — чужое плечо, содрогаясь в крепких объятиях и прижав руки к собственной груди, потому что болит ужасно. Болит даже не сердце, а душа. Рушится, словно хрупкие здания после цунами, ломается, словно цветочки из LEGO на паковой кухне, которые Хонджун случайно снёс, когда сбегал.       Сразу после того, как истерика отступает, Хонджун быстро собирается и в чём было едет к маме. Он не удосуживается даже позвонить ей и предупредить, он просто садится в такси и под грустный взгляд Уёна уезжает прочь — так похоже на него; Иронично выходит — сам пару минут назад перед толпой людей пел о том, что нужно бороться и не сдаваться, а сейчас сам позорно бежит от Сонхва.       Мама открывает не сразу. Хонджун даже начинает нервничать, что той нет дома, но через пять минут та открывает с бардаком на голове и максимально недовольным лицом, и Ким криво улыбается её виду.       — Джун? — она искренне удивляется, пропуская сына внутрь. — Ты чего это?..       Он не знает ответа. Он просто резко почувствовал, что ему необходимо увидеть маму и обнять её, что он и спешит сделать, обняв её крепко-крепко и уткнувшись лбом в достаточно сильное для тридцати девятилетней девушки плечо.       — Ох, сына, что случилось?       — Я просто соскучился… — Хонджун не скрывает своего отчаяния, в эту же секунду вновь позволив слезам стекать по чуть красным щекам.       И его, кажется, сразу же читают, как книгу — соскучился он не по ней.       — Милый…       Она уводит его на кухню, заваривает ромашкового чая и долго успокаивает его, обнимая и просто молча выслушивая о том, какой же он хреновый человек и какой ублюдок. К ним даже приходит чуть недовольный кот, не без помощи уместившись на кимовых коленях, и начинает тихо мурчать, словно тоже желая успокоить своего старого спасителя.       — Я… Я просто не достоин его, ма… — Хонджун крепко сжимает чашку двумя ладонями, смотря, как клубится пар на сладкой поверхности. — Он… Он просто само воплощение идеала, его не портит даже то, что он курит, я… Мы просто не подходим друг другу, но… Я, блять, так сильно люблю его, ма, но… Я ему не нужен.       — Он сам тебе так сказал? — осторожно спрашивает девушка.       — Нет, он бы ни за что так не сказал… Он бы не смог. — Ким мотает головой, чувствуя, как глаза вновь намокают. — Он слишком хороший, но… Ма, это видно. Он… Идеальный, ма, а я что…              — Малыш… — Хонджун мелко вздрагивает от этого прозвища. Слишком больные ассоциации. — Малыш, послушай. Только нелюбимым приходится быть идеальными. Любимым можно всё.       — Что ты имеешь в виду?       — Он — айдол. Артистам всегда приходится труднее, сына. — она ласково гладит его по плечу. — Им нужно быть идеальными, они обязаны. А любимый человек рядом, он… Он заставляет поверить, что ты любим и без макияжа, без дорогой брендовой одежды, без сотен тысяч фанатов и без толстого кошелька.       Хонджун вновь опускает взгляд в чашку, хмурясь.       Если так подумать, то Сонхва ведь действительно старался выглядеть идеальным перед Кимом. Он готовил для него завтраки, испугался, когда Ким впервые увидел, что Пак курит, пусть и под, а не сигарету. Он старался заботиться о нём по любому пустяку — будь то посещение сауны, где можно было заказать массаж, или как всегда беспокоился, хорошо ли Хонджун поел и отдохнул. Как он переживал и боролся за то, чтобы наладить отношения, а Ким… Он просто взял и всё разрушил. Вновь. Сломал эту идеальную картинку, которую Пак так упорно и трепетно собирал, едва ли не целуя каждый складывающийся пазл.       — А ты… Ты просто боишься разрушить его жизнь, да? — осторожно уточняет девушка, мягко улыбнувшись и слегка склонившись, дабы заглянуть поникшему сыну в глаза. На её вопрос он лишь мелко кивает. — В этом и есть ваша проблема, Джуни. Он думает, что недостаточно хорош для тебя, не такой идеальный, каким ты хочешь его видеть, и ты думаешь точно так же, но ещё и считаешь, что своей славой можешь разрушить его репутацию. Так, Джун, почему бы вам не показать всем, какие вы на самом деле?       — Между нами уже всё кончено, мам… Я не думаю, что он захочет продолжить пытаться быть со мной. Я не думаю, что ему нужна ещё одна причина головной боли в жизни.       — Ничего ты и не головная боль! — обижается девушка, улыбнувшись и начав тискать сына за щеки. — Вон, смотри, какие щёчки! Какой красавчик у меня!       Она не отстаёт от него ещё минут пять, причитая, что он — лучший мужчина в её жизни, и Хонджун впервые за день улыбается искренне, посмеявшись с неё.       

𝄞

             С квартиры матери Ким уезжает лишь на следующий день, отлично выспавшись на гостином диване — он сам же пару лет назад не пожалел денег на него, — и теперь едет на метро до дома. Всё же, мама агрессивно настояла на том, чтобы он отдохнул и наконец хорошо поел, впихнув напоследок три наполненных горячей едой термос-ланча.       Мать Природа сегодня явно разделяла унылое кимово настроение, иначе Хонджун дождливый день объяснить не мог. Путь от метро до дома сократился через небольшой парк, и в квартиру Ким проходит сырым до ниточки, тут же ускользая — в прямом смысле, ибо ноги в сырых носках легко скользили по полу — в ванную, дабы согреться.       Мысли в голову лезут не самые лучшие. В какой-то момент ему даже хочется застрелиться, ибо это единственный способ выкинуть мысли. И мозги тоже, впрочем.       А мысли о Сонхва — как он бы мог подойти к нему сейчас сзади, обнять за талию, поцеловать в шею. Как бы ласкал ладонями подтянутые бока, как бы шептал какие-то глупости. Хонджун, кажется, зависим от его дурацких шуток, как и от него самого.       Ким материт себя всеми известными матами, но о стенку душевой одной рукой опирается и вторую опускает, доводя себя до позорного пика меньше, чем за минуту, и всё лишь из-за мыслей, как Сонхва бы ласкал его ртом.       Выходит Ким распаренным и сразу идёт в зал, где в скромном серванте стоит полупустая бутылка коньяка — он, честно, выпивал немного. Стаканчик в день. Всего лишь.       Отрубившись после двух глотков обжигающего нёбо напитка, Хонджун вздрагивает от нового уведомления, с опаской смотря на телефон, словно тот мог причинить ему какой-либо вред. Постаравшись отогнать сон, он садится и чуть нехотя берёт мобильный. Сняв блокировку, он сильно кусает нижнюю губу, замечая новое сообщение от Сонхва, и, уже морально готовясь словить очередной приступ истерики, открывает чат. Это буквально первый раз, когда Сонхва пишет ему после того вечера, когда Ким разорвал их отношения. Angele, 5:34pm Хонджун, здравствуй. Прости за беспокойство. Агентство дало добро на моё тату, поэтому… Ты обещал дать мне контакты своего мастера, я просто не хочу рисковать... И пойти к доверенному лицу…              Тихо выдохнув и даже не заметив, что затаил дыхание, Ким пишет наизусть заученный номер и, чуть подумав, дописывает пару слов.

      

Hong888 5:36pm

Привет, Хва.

Вот номер.

+82 X XXX–XXXX, Ким Джиссу.

…

И прости за всё.

Angele, 5:36pm Спасибо Спасибо за всё, Джун. Мне жаль, что я не смог дать тебе того, что тебе было нужно. Прости.

Hong888 5:36pm

Нет, Хва, не в тебе дело. Не принимай на свой счёт, прошу.

Мне нужно идти.

             Сонхва более ничего не отвечает, а Хонджун просто молча надеется, что его мама не поймёт, что к ней придёт тот, из-за которого её любимый сын так страдает.       Решив особо не выедать себе мозги этими мыслями, Хонджун вновь едет на студию и тонет в черновиках и новых битах, выжимая себя до последнего, лишь бы написать хоть что-нибудь.       

𝄞

             Смерть его души наступает достаточно быстро — вместе со следующим сообщением Сонхва.       Это происходит в четверг, когда Хонджун, надеясь проветрить голову, гулял по парку и, вспоминая школьное хобби, фотографировал всё подряд. В момент, когда он хотел зажать кнопку затвора, телефон в кармане тихо завибрировал, а в наушниках, приглушённая музыкой, капнула капелька, оповещая о входящем сообщении. Уличный фонарь с сидящей на нём чайкой так и остаётся не запечатлённым, ибо Ким повесил фотоаппарат на шею и потянулся за телефоном, прекрасно зная, что написал именно Сонхва. Вслед за одним сообщением посыпались и остальные, и Хонджун едва заметно улыбнулся тому, как нервничает Пак. Ким же спокоен, как пульс покойника — две таблетки успокоительного дают о себе знать.       Но, даже несмотря на внутреннее спокойствие, его пальцы немного подрагивали, когда он читал и после печатал ответ. Angele 1:42pm Здравствуй Я уже закончил работать над своими песнями, так что… Осталась только наша. Если ты не передумал, конечно… Ещё в силе всё разорвать, если хочешь… А если нет, то дай мне знать, когда тебе удобнее встретиться, чтобы записать её.       Хонджун согласился сразу же, и они решили, что попробовать можно и сегодня, потому Ким немедленно выдвинулся в агентство, чтобы начать работать. В этот раз, на удивление, он был полон решимости и надежды на то, что Сонхва не пошлёт его после того, как они запишут песню.       Но это, конечно же, длилось лишь до окончания действия успокоительного. Хонджун понял это, когда перешагнул порог огромного здания — слабая паника прокатилась от шеи до самого копчика, оседая в животе неприятным осадком. Его даже немного затошнило.       — Привет! — Сонхва появляется рядом намного раньше, чем Ким рассчитывал, и криво улыбается. А Хонджун стоит и думает, что никогда ни в чьих глазах не видел столько боли и нежности одновременно. — Эм… Как дела?       — Привет… Нормально. — он натянуто улыбается. — Ну, пошли?       Он не стал спрашивать в ответ, как дела у Сонхва, искренне боясь подать тому ложные признаки надежды на продолжения их общения. Даже как коллег. Хонджун действительно не хочет, чтобы он портил будущее Пака, и он готов ради этого на всё, готов исправить все свои старые ошибки — и он перестанет проявлять интерес, словно их отношения правда были тем, чего быть вообще не должно было. Он виноват, что не ушёл той ночью, виноват, что вернулся в тёплые объятия после минут чистого наслаждения и удовольствия.       Работать с Сонхва оказалось намного, намного сложнее, чем Хонджун думал. И пусть Пак буквально ничего не делал из того, что они делали раньше, ничего не говорил и даже не просил объясниться, Хонджуну всё равно было очень тяжело. Он мало того, что постоянно отвлекался на мысли о том, как же чертовски сильно хочет прикоснуться хотя бы на секунду, как же хочет вновь почувствовать эти прекрасные губы с рубцами от укусов на своих, как же хочет, в конце концов, поговорить. Объясниться, извиниться, сказать, что он не со зла, что он хочет лучшего для Сонхва. Но вместо этого они говорят лишь о своей песне, пишут инструментал и лирику. Никаких лишних действий, никаких лишних слов.       А сейчас Сонхва поёт — там, за стеклом, с массивными наушниками и такой болью в голосе, поёт о разлуке и, как кажется Киму, даже чуть ли не плачет. Хочется бросить всё, ворваться к нему и крепко обнять, но Хонджун сидит неподвижно, лишь наблюдая.       На последних строчках Сонхва смотрит через стекло на Кима, так искренно и нежно шепнув в микрофон «я люблю тебя», что Хонджун даже не сразу соображает, что нужно делать, выпав из реальности. Этого не было в планах, но то, как чисто звучат эти слова после сильного вокала, заставляет задуматься и оставить эту часть. Закончив запись, он опускает взгляд. По идее, следующий небольшой куплет его, но он чертовски сомневается, что сейчас вообще сможет что-либо нормально записать. У него даже в мыслях голос подрагивает, что уж говорить о том, что будет, если он скажет что-то.       — Хорошая работа. — лишь шепчет он, когда Сонхва выходит.       — Спасибо. — в ответ натянутая улыбка.       Они решают больше не обмениваться дежурными фразами, и Ким сразу встаёт, хватая листочек с текстом и заходя в крохотное помещение, крепко закрыв дверь.       Его часть — о тупой боли, о том, как же сложно после потери родного человека вставать на ноги. О том, что после чёрной полосы обязательно начнётся белая и что всё будет хорошо. Но есть небольшой нюанс: Сонхва убедил его попробовать вокал. Хонджун чертовски не уверен, и поначалу пробует распеться, надеясь, что щеки горят из-за духоты в комнате, а не из-за глупого смущения. Он попросту не может отказать Сонхва, даже когда они… Впредь лишь коллеги. Он всё равно не может пойти против него.       — Всё получится. — слышится тёплый голос Пака из небольшого динамика.       — Сомневаюсь…       Хонджун сбито усмехается, опустив взгляд на листок в дрожащей руке.       Следующие минут десять проходят мучительно — голос никак не хочет слушаться хозяина, и Хонджун постоянно никак не может попасть в ноты, изредка сипит и срывается, поспешно извиняясь после этого. Сонхва смотрит на него то ли взволнованно, то ли как на дурака, через стекло особо не понятно.       Становится стыдно — Пак записал свою часть с первого раза, а он не может и с седьмого.       В очередной раз, когда голос предательски срывается, Хонджун чуть отходит от микрофона и закрывает лицо ладонями, судорожно вздохнув. Сам он никогда в таком состоянии не записывал и откладывал это на потом, но сейчас его результата ждёт Сонхва.       — Закончили. — раздаётся тихий голос Пака из динамика. — Выходи, Хонджун. Хватит себя мучить.       Хонджун послушно снимает наушники и, случайно скомкав лист от нервов, с опущенной головой выходит и сразу падает на диван.       — Прости, я… Я не знаю, почему не получается… — он шепчет, чувствуя, как к горлу подступает всхлип. Он действительно ненавидит провалы, а это — полный крах.       Сонхва оглядывает его, а после медленно встаёт и пересаживается на диван, но выдерживая дистанцию между ними. Ким не знает, что творится у того в мыслях и как он вообще на него смотрит, ибо поднимать взгляд стыдно, словно он — нашкодивший кот.       — Закончим на сегодня? — всё же несмело предлагает он.       Желание напиться сейчас намного выше, чем желание работать дальше.       — Пожалуй, да…       Хонджун мелко кивает и, встав, отходит к столу, дабы забрать свои вещи — телефон и блокнот, — и после уже направляется к выходу. Кажется, с Пак Сонхва он скоро станет заядлым завсегдатаем какого-нибудь клуба, ибо пить дома совсем не интересно.       — Хонджун.       Только не это — думает Ким прежде, чем медленно обернуться и посмотреть на поникшего Сонхва.       — Думаю, нам нужно поговорить? — неловко спрашивает Пак.       — Может, в другой раз?.. У меня дома суккулент стоит не политый, да и я, кажется, забыл выключить утюг, представляешь?.. Так что я, наверное, пой…       — Хонджун.       Ким дёргается. Таким серьёзным он Сонхва ещё не слышал.       — Сядь. — уже мягче добавляет тот.       И Хонджун, кажется, даже не имеет права его ослушаться. Неловко кивнув, он семенит к дивану и послушно садится, сразу опустив взгляд.       Сонхва поначалу молчит, вероятно, тоже собираясь с мыслями — и Ким знает, с какими. Потому что, кажется, они давно начали думать одинаково, словно одно целое.       — Почему… — голос Пака сипит, и он тихо откашливается прежде, чем продолжить: — Почему ты… Бросил меня?.. Скажи хотя бы причину, прошу.       А почему, собственно? Хонджун горько усмехается, скинув обувь и забравшись на диван с ногами, дабы обнять колени.       Потому что он чёртов трус? Может быть. Он действительно не уверен в этом, но, скорее всего, так оно и выглядит со стороны.       Потому что он желает лучшего для Сонхва? Определено. Как можно не хотеть желать добра тому, кто сам буквально состоит из чистоты и искренности?       — Потому что я придурок. — по итогу выдавливает из себя Хонджун.       — Почему ты так решил? — Сонхва несмело подсаживается ближе.       — Так и есть, Сонхва. И я порчу твою репутацию. Я… Я всему мешаю. Я всегда был таким…       Всегда всем мешал. Был той самой маленькой собачкой, которая вертится в ногах.       — Ты дурачок, Ким Хонджун. — Сонхва звучит неожиданно нежно, и Хонджун уже готов глупо сдаться, размахивая белым флагом. — Ты мне никогда не мешал. И плевать мне на репутацию.       — Ты не понимаешь, Хва. — Ким буквально сворачивается в клубок, чувствуя, что уже на грани очередной истерики. — Мы не должны… Я не хочу быть тем, из-за кого твоя мечта разрушится, я не хочу б-быть обузой…       — Но, тем не менее, сейчас ты сидишь со мной, в моей студии, вместо того, чтобы бежать.       Хонджун в лёгком удивлении поднимает на Пака взгляд. Ведь действительно — сейчас он не хочет уходить, не хочет в очередной раз сбежать, как трус, поджавший хвост. И то ли дело в том, что он просто чертовски соскучился по Сонхва, стараясь хотя бы немного восполнить этот недостаток внимания, то ли в том, что он подсознательно понимает, что просто вновь накрутил себя, и что их проблема и правда достаточно пустяковая, а не такая, какой её выдумал себе Хонджун.       — Я… Сонхва. Нам не суждено быть вместе. Мы не должны…       — Вот именно. — Пак обрывает его, осторожно сместившись с дивана на пол, и садится перед Кимом, мягко сжав ладонью его ногу. Хонджун мелко вздрагивает от этого прикосновения, не обращая внимания на то, как ликует душа. — Мы никому ничего не должны, Джун. Хватит думать, что то, что говорят какие-то придурки с интернета, может как-то повлиять на нас. Сам же мне говорил: «мне абсолютно плевать, что они там говорят, им бы лишь подняться за чужой счёт». Тогда почему ты так резко сменил своё мнение?       — Да потому что они говорят правду, Сонхва! — вспыхивает Ким, ощущая, как первые слёзы предательски скатывается по щекам. Он выпрямляет ноги, так, что теперь Сонхва сидит буквально между ними, и крепко хмурится, продолжая уже тише, но не менее агрессивно: — Они правы, когда говорят, что я — ёбаный еблан, которому и места нет рядом с тобой! Они правы, когда, блять, пишут, что мы — не пара, потому что я — это какой-то обосрыш с подпольного клуба, потому что я недостоин тебя! Это… Это правда, Сонхва, они, блять, во всём правы. Я тебя порчу, я мешаю твоему карьерному росту, и потому, что я — ёбаный подпольный рэпер, никак не поднимет тебя, а наоборот опустит.       Он замолкает на пару секунд, тяжело дыша и с болью следя, как глаза Сонхва тоже постепенно заполняются слезами. Собственные он уже и не пытается сдержать — позориться, так до конца.       — Ты выбрал не того человека, Сонхва. — уже на грани шёпота заканчивает он, не сразу осознавая, как же крупно дрожит у него голос. — Я не тот, кто тебе нужен. Я не могу дать тебе того, что тебе нужно. Как в карьере, так и в отношениях. Прости.       Он соскакивает с дивана, спешно натягивая кроссовки и вылетая из студии. Время идёт, а он всё такой же слабак — он снова чувствует себя таким чертовски слабым перед Паком. Особенно перед его слезами, и потому он поспешил убраться из этого места быстрее, лишь бы не видеть чужого плача.       И из-за всех нагнетающих и тяжёлых мыслей Хонджун даже не заметил, как потушенный водопадом Сонхва уголёк вновь начал тихонько загораться. Как его вынесло потоком воды на берег и благодаря солнцу, проходящему через толщу воды, он вновь загорелся, пусть и едва ли заметно, но уже достаточно, чтобы разжечь тот же костёр, что был до этого.       Домой Хонджун идёт пешком, списывая потеплевшую душу на то, что он наконец выговорился и дал понять Сонхва причину, почему они не могут быть вместе.