Acta est fabula

В помещении светлой церкви пахнет ладаном и плавленным парафином, усталыми каплями стекающим по толстому воску горящих свечей. Деревянная мебель в храме отдает душистым ароматом старости и запахом почти выветрившегося формальдегида. Резные витражные окна пестрят цветом, и лучи солнца забавными узорами оседают на гладкий лакированный пол, в фантасмагории пятен, они распадаются на причудливые картинки, и воображение Дазая от скуки дорисовывает сюжет. — Страха же вашего не убоимся и не смутимся. Ибо с нами Бог… Тучный человек в рясе, размеренным тихим голосом читает Священное Писание, изредка поправляя, выбившиеся из-за уха пряди, узловатыми пальцами. У него нет лица — настолько простое, скрытое за седой бородой, оно нисколько не отпечатывается в памяти и не цепляет взгляд. Дазай устало вздыхает, и лениво потягивает ноги, с потрясающей наглостью примостившиеся на спинке скамьи напротив. Редкие прихожане изредка косят недовольный взгляд и презрительно сжимают губы в тонкую нить, не смея нарушить своим раздражением мелодичный голос чтеца. Перебинтованный, во всем черном он, верно, выглядит так гротескно и жутко на фоне светлого убранства храма, что любая решительность во взгляде тонет за омерзением и опаской. И Дазай улыбается, стоит ему подумать, что, будь здесь Фёдор, тот обязательно бы высказал в своей острой элегантной манере все, что он думает об Осаму. Телефон в кармане внезапно вибрирует, и Дазай с насмешливой бесцеремонностью отвечает на входящий звонок. — Здравствуй, Ацуши-кун, какими судьбами? — он говорит деликатно тихо, откидывая голову и переводит взгляд в потолок. — Дазай-сан, вы уже вторую неделю не появлялись в агентстве, пусть всё и закончилось, но Куникида… Голос внезапно прерывается неловким молчанием, словно человек на другом конце задумчиво подбирает слова. Осаму устало усмехается, не желая слушать дальнейшую фразу. Он изгибает губы в натянутой улыбке и сообщает таким тоном, словно речь идёт об утреннем прогнозе погоды. — Я не вернусь в агентство… И, предупреждая твои вопросы, да, это моё окончательное решение, — Дазай прикрывает глаза, лениво сползая по деревянной узкой лавочке ниже. — Где вы сейчас? — вопрос, довольно резкий и неожиданный заставляет Осаму едва слышно прыснуть, сдерживая смешок. — В церкви, — сообщает он нарочито будничным тоном, и с абсолютно потрясающей яркостью представляет, как лицо Ацуши вытягивается в неподдельном удивлении. — В церкви?.. — Да, Ацуши-кун, в самой настоящей христианской церкви, — и улыбается легком удовольствии, чувствуя на осязаемом уровне чужое непонимание и беспокойство. — Но что вы делаете в… — собеседник внезапно прерывается и тут же взволнованно повышает голос, — неужели вы собираетесь совершить в ней самоубийство? — О, отличная идея, Ацуши! Никогда бы не подумал, что ты настолько тонко и хорошо разбираешься в искусстве самоубийств! Слишком громкое восклицание заставило еще более недовольные чужие взгляды буквально начать прожигать в нем дыру. Дазай повел плечами, и, повернув голову, с чарующей улыбкой встретился взглядами с недалеко сидящей одинокой женщиной. И заговорчески подмигнул. С изрядно испуганным, словно она увидела самого дьявола, лицом женщина резко отвернулась и, кажется, больше ни разу не взглянула на жуткого, но, несомненно, колоритного, человека. — А что, по-твоему, люди делают в церкви? — предупредил еще незаданный вопрос Дазай, театрально закатывая глаза и выводя чернотой носка лакированных туфель непонятные фигуры в воздухе. — Молятся, ставят свечки, отпевают усопших… Но, если честно, я с трудом могу представить вас, делающим хоть что-то из этого, — неуверенность в голосе Ацуши даже забавна. — Это так, но я действительно пришел сюда лишь за тем, чтобы поставить свечу за упокой, — и ледяной холод в его голосе пронес липкие мурашки по коже Ацуши. Дазай, не желая более продолжать диалог, скинул вызов одним уверенным нажатием и отключил телефон, небрежно опуская его в карман. И все же до чего отвратительно сонная атмосфера стоит в этой церквушке, и люди, такие печально серые — ни одного яркого интересного пятна. На фоне пестрой цветастости помещения они выглядят, словно призрачные. Он с ленивым равнодушием окидывает взглядом все помещение и внезапно застывает. Неприметный человек с идеальной, натянутой словно струна, осанкой сидит в первом ряду, сложив тонкие руки у себя на коленях. С его тёмными волосами, аккуратно подстриженными под каре играют лучики света и некоторые пряди невероятно прекрасно переливаются в мягком свете, отдавая фиолетовой синевой. И Дазай не смеет отвести взгляд. Даже когда чтец, наконец, закончил и молитвы были озвучены тихим пением; даже когда то немногое количество прихожан начало, наконец, расходится; и когда этот самый человек медленно повернул голову и его ртутные серые глаза пронзили Осаму могильным холодом. Это похоже на помешательство. Перед глазами — извечно знакомый силуэт болезненно худой фигуры, преследует его день изо дня на оживленных улицах и в тёмных переулках. И слишком часто стали заметны черные до плеч волосы и мягкая шапка ушанка, фантомным силуэтом мелькающая где-то на периферии сознания. Фёдор мерещится днем и сопровождает в ночи, удушающими сновидениями уничтожая у Осаму что-то внутри под ребрами. Дазай тяжело поднимается и скалистая усмешка обрамляет его губы холодной неприязнью, стоит ему вновь столкнуться с монотонной серостью чужих глаз. И он находит что-то болезненно приятное, когда незнакомец едва ли не дергается и слишком резко проходит мимо. Ритмичный стук каблуков собственных туфель выразительно звучит в уже изрядно опустевшем помещении. И Осаму позволяет себе отвлечься на небольшие, аккуратно оформленные иконы — золотом по светлому дереву, они акцентом привлекают внимание. И в свете свечей их резные красивейшие рамы отражают всполохи огня мягкими переливами форм. А Дазай чувствует что-то глубинно едкое, поднимающееся из недр своей души и обрастающее клокочущей в утробе темнотой, та разливается по венам и омерзительна приятна. Во всей этой подчеркнутой праведности, он чувствует себя самым настоящим смертным грехом. И с детским азартом он достает из кармана немного погнутую, купленную заранее тонкую свечку, и подходит к прямоугольному небольшому столу с большим христианским крестом. Пара таких же свечей, почти догоревших, освещают его тусклым свечением. Он не крестится. Лишь поджигает её и ставит в узкий подсвечник, улыбаясь одними губами. Восковая нелепость тут же склоняется, словно под тяжестью, и тонкое пламя горения слегка подрагивает, постепенно тускнея. Дазай шепотом произносит что-то невнятное и тихо смеется, когда поставленная на алтарь панихиды, она полностью затухает. И символизм произошедшего, приправленный изрядной долей предрассудков, заставляет Осаму невольно ухмыльнуться. Покидает он церковь в приподнятом настроении духа и даже промозглый ледяной ветер не способен и на пару мгновений стереть с его лица блаженно наглую улыбку.