Acta est fabula

— И все же, разве ты не боишься смерти, Фёдор? — с придыханием Дазай склоняется к чужому лицу с фарфоровой кожей, и еле заметно рассматривает в непозволительной близости аместистовые глаза. — Смерть неизбежна и изысканна этой самой неотвратимостью. А потому, не считаешь ли ты несколько глупым бояться того, что рано или поздно произойдёт? Он говорит вкрадчиво и словно бы с некоторой осторожностью подбирает слова, однако ничто в его голосе не позволяет и на секунду усомниться в их искренности. И все же Осаму цепляет взглядом, как Достоевский задумчиво ведёт пальцами по губам, и как едва дёргается под тонкой кожей аккуратный кадык. — Считаю, что ты невероятный лжец, — тянет Осаму и с улыбкой подпирает ладонью щеку в легком наклоне головы. — Страх перед смертью — самый сильный и базовый, присущий всему живому без исключения… И даже наш с тобой интеллект, дорогой Достоевский, не отменяет забавного факта, что мы все ещё люди, и все человеческое нам совсем не чуждо, как бы ты не пытался это отрицать. Фёдор склоняет голову и с мимолетным взмахом ресниц медленно кивает. Его пальцы скользят по щеке, аккуратным движением закладывая за ухо выбившуюся тёмную прядь волос, и улыбается он так по-необычному отстранено, словно услышал что-то невероятно глупое. — Смерть всегда привлекала людей, будь то искусство, литература или их собственные мысли. Но неужели твоё желание оказаться на грани равно желанию испытать первородный дикий страх, Осаму? Последний ещё с минуту сверлил заинтересованным взглядом, как Достоевский в задумчивой отрешенности прикусывает подушечку указательного пальца, с завидным упорством стараясь, кажется, откусить от нее кусок кожи, и совершенно точно не замечающий собственных действий. — Я жажду смерти и в то же время испытываю перед ней невероятное смятение. И лишь на грани я чувствую ценность собственной жизни, а потому, отсутствуй у меня страх, как общепринятая концепция, я бы, наверное, уже давно бы удобрял эту грешную землю. Дазай поспешно склоняется ближе, всматриваясь в глубину чужих переливов зрачка, жадно цепляя каждое мимолетное движение. И улыбается сытым котом, когда Фёдор едва ли заметно расширяет глаза и совершенно случайно на долю секунды его взгляд падает на губы напротив. — А потому, Фёдор, чужая или своя собственная, я абсолютно уверен, она будоражит и пугает тебя нисколько не меньше, чем меня самого. Достоевский ухмыляется, впиваясь взглядом в многозначительный прищур век Осаму, и холод его пальцев проходится по чужому затылку, притягивая ближе. Так, что Дазай с замиранием чувствует его горячее дыхание на своих губах. — Чужая или собственная, да? Как интересно, Дазай-кун, чья же смерть может принести твоему отсутствию сердца хоть каплю беспокойства? И Осаму не отвечает, лишь завороженно прикрывает глаза и томимо медленно оставляет поцелуй на холодных губах Достоевского, проводя горячим языком по нежной мягкой коже с привкусом крови и недавно выпитого вина. И открывает глаза. Темнота плотно окутывает помещение, и с ошалелым взглядом Дазай не сразу понимает, где он находится. Сбитое дыхание вовсе не желает выравниваться, он садится на мягкой кровати и с непреднамеренной резкостью откидывает в сторону одеяло. Пот тонкой линией стекает по его виску, огибает изгиб выраженных скул и спускается вниз по шее к ключицам. И отчаянный стук сердца он чувствует где-то в собственном горле. Влажные бинты, растрепавшиеся во сне свисают с его тела тонкими полосами ткани, где-то разъехавшиеся, они открывают вид на несколько глубоких шрамов. Расстегнутая рубашка скатывается с худого плеча и свисает бесполезной тряпицей. Почти полностью обнажённый, он, тяжело дыша, всматривается в сумрак собственной комнаты и с неудовольствием замечает знакомое тянущее чувство внизу живота. Поцелуй и вкус достоевских губ фантомным прикосновением волнующе приятной волной распространяется по телу. Дазай, все ещё мало понимающий, прикусывает губу и откидывается обратно на подушки, и нестерпимо медленно спускается рукой, с нажимом проводя по низу живота. Глаза устало прикрываются и тихий выдох судорожно срывается с губ. Рука аккуратно касается горячего твёрдого члена, обводя большим пальцем влажную головку, размазывая вязкие капли смазки. Дазай приоткрывает рот, жадно глотая разгоряченный воздух, и тихий стон заполняет пространство маленькой комнаты, когда он, обхватив основание, делает первые движения. Хаотичный поток мыслей не формируется во что-то единое. Осаму пытается вспомнить что-нибудь изрядно возбуждающее, представить обнажённое красивое женское тело, его приятные формы и чувственный секс. Он напряжённо хмурит брови и еле слышно скулит, когда картинки в собственной голове никак не желают складываться и лишь подбрасывают воспоминания недавнего сна. Мнимые ощущения холодных губ горят на его собственных, он чувственно проводит рукой по члену, ускоряя темп и видит перед глазами, как Достоевский мягко и настойчиво целует его. Воображение рисует, как чужая тонкая шея и острые ключицы обрастают алыми пятнами, как длинные пальцы изморозью водят по его собственному телу, и как мягкий румянец проступает на вечно бледном лице. Хриплые стоны срываются с влажных губ и Осаму вдруг представляет, как стонет сам Фёдор. Наверняка тихо и очень нежно, почти неслышно и изредка, но очень тонко. Пальцы сильнее сжимают член, и Дазай выгибается от избытка чувств, а воображение само дорисовывает чужие пальцы вместо своих собственных. В безумном исступлении он, распластанный в ворохе одеяла, волнительно дрожит, срываясь на бешеный темп. Дурманящие мысли яркими красками вырисовывают все новые подробности, и Дазай чувствует, как последняя капля разума покидает его сознание, стоит только представить распластанного под ним Достоевского, разгоряченного и раскрасневшегося, с сладострастно приоткрытыми губами и жарким стонами. Член пульсирует в руке невероятно и тягуче приятным ощущением, вязкая сперма стекает по пальцам и горячими каплями мажет живот. В голове — плотный вакуум застилает глаза, и совершенно знакомое, но одновременно новое чувство собственной омерзительности скребется где-то внутри и мажет чернотой по рёбрам. И с каждой секундой к Осаму возвращается здравый рассудок, а вместе с ним и тошнотворное жалящее чувство неправильности и отвратительности произошедшего. А после приходит потрясение, вызванное неосторожными желаниями, и это потрясение влечёт за собою глубокую трещину, распадающуюся на сотни паутиновых нитей. И внутри постепенно пустеет. Дазай на негнущихся ногах поднимается, подхватывая с полки новенькую пачку сигарет и, наспех вытеревшись собственной рубашкой, выходит к окну, подставляя лицо под прохладу холодного ветра. Он скуривает сразу три сигареты, пока не чувствует тошноты от избытка никотина и невесело улыбается, рассматривая ночной пейзаж. А телефон на прикроватной тумбочке мигает одним единственным уведомлением от неизвестного номера: С одной из высоток Йокогамы открывается прекрасный вид на полуночный город.