Acta est fabula

Белоснежные бинты тонкой марлей постепенно скрывают выпуклые линии шрамов, плотно прилегают и срастаются второй кожей с бледным телом. Каждый открытый участок ловкость пальцев прячет за слоистостью ткани уверенными движениями. Бедра, руки и шея постепенно обрастают покровом персональной защиты от острых любопытных глаз. С последним мотком на запястье Дазай откидывает в сторону бинт, проходясь пальцами по собственному телу, и секундно, с досадой, отмечает выступившие под марлей капли крови от свежей раны на выпирающих рёбрах. Концентрированная кислота оседает на языке и губах, стоит ему зацепиться мыслями за недавнее сообщение от неизвестного. Догадаться, что все это значит не составляет труда, и оттого ещё больше хочется забыться в бесконечном опьянении — лишь бы не слышать ни собственных мыслей, ни фантомов чужого знакомого голоса. Он педантично оглаживает лацканы чёрного пальто и натягивает на губы мерзкую улыбку, изломами уродующую его лицо в отражении зеркала. И легко подцепляет заряженный пистолет с прикроватной тумбочки. Может, стоило прихватить ещё и пару тонких лезвий, думает Дазай, когда вечерняя улица встречает его мягкими лучами закатного солнца и шумом людской суеты. Выбор места встречи от неизвестного до нелепого ужасен своим смехотворным намёком. И одновременно, до ужаса, романтичен. В полночь он, с зажатой между зубами сигаретой, уверенно покачивается на перилах крыши главного чёрного здания базы портовой мафии. Дазай, со знанием дела, в уме прикинул насколько быстро и незаметно его неожиданному визави удастся проникнуть сюда, в самое сердце подпольной организации. И усмехнувшись, подкурился от дрожащего на ветру огонька зажигалки. Вид действительно представился потрясающим, горящие огни ночного города мелкими точками складываются в тянущиеся магистрали, и с такой ужасающей высоты Дазай чувствует свое существование, как нечто скоротечное и невероятно ничтожное. Его ноги свисают над высотой, и лишь устойчивые перила разграничивают его между крепким бетоном и свободным падением. И Осаму медленно наклоняет корпус и прикрывает глаза, с наслаждением представляя, как его тело устремляется вниз. — И почему я не удивлён? Внезапный стук шагов по бетону заставляет Осаму вздрогнуть и резко распахнуть глаза, с замиранием вцепляясь пальцами в толстые железные прутья его импровизированного сидения. До боли знакомый голос издевательски тянет гласные и даже не поворачивая головы, явственно представляется его елейная широкая улыбка. Дазай ведёт руками, неловко укладывая голову на собственное плечо и игриво вытягивает ноги, рассматривая огни города снизу. — О чем ты? — и смерть от падения с невероятной высоты внезапно представляется не сильно-то и плохой идеей. — О твоих неизменных суицидальных наклонностях, Дазай Осаму. Собеседник подходит ближе, и каждый его шаг эхом отдаётся в черепной коробке оглушительным стуком. Дазай на интуитивном уровне чувствует, как тот останавливается, и раздраженный взгляд неприятным ощущением мажет по его телу острыми иглами. Осаму откидывает голову, подставляя лицо под прохладу порывистого ветра, невероятно медленно перекидывает ноги через перила, нащупывая подошвой твёрдость земли. И смотрит прямо в упор. А Достоевский, словно живой, усмехается в неизменной улыбке, и кривизна его губ отдаёт чем-то болезненно знакомым. Тяжёлая усталость оседает на плечи неимоверным грузом, заставляя пальцы лениво отпустить холодный металл. И руки, словно тряпичные, повисают мёртвенным грузом. — Ты опоздал на семь минут, Фёдор, неужели возникли проблемы? — он безутешным взглядом ведёт по худобе чужой фигуры, отмечая знакомую бледность и залегшие тени усталости на красивом лице. В полумраке, освещенный лишь далекими огнями ночного города, его эфемерный облик кажется настолько зыбким, что Дазай в глубине души представляет, как с очередным порывом ветра Достоевский полностью растворяется сизой дымкой. И отчего-то его пальцы сжимаются, и ногти болезненно впиваются в кожу ладони. — Пришлось подниматься по лестнице, — Фёдор рвано вздыхает и тянется пальцами к собственному лицу, подрагивающим движением убирая длинные пряди, растрепавшиеся на ветру. И от внимания Дазая не ускользает мелкая дрожь, ознобом проходящая по хрупкому телу напротив. Фёдор едва ли стоит на ногах, анемичное, явно не подготовленное тело, с трудом преодолело несколько десятков этажей, и не свалиться с ног ему мешает лишь изрядная доля упертости. Осаму давит улыбку и неожиданно расслабляется. Он лёгким шагом преодолевает расстояние между ними, останавливаясь в паре метрах от Фёдора, и тот, с лёгким смешком, делает уверенный шаг навстречу. Вблизи иллюзорность происходящего несколько отпускает, и Дазай смотрит в ожидающие чего-то фиолетовые глаза, на дне которых плещется неприкрытый интерес, от которого за грудиной копошится что-то нервозное. Его изучают, препарируют, словно лягушку в школьных лабораториях, и вытягивают, очевидно, на доселе неозвученные вопросы свои собственные ответы. И руки у Достоевского, худые, очерченные, вновь поправляют тёмные пряди, и непреодолимое желание коснуться до них, развеять эту эфемерность, оседает у Дазая неведомой дрожью на кончиках пальцев. — Ты ушёл из агентства, — не спрашивает, констатирует и издевательски изгибает острые брови. — Как тебе лилии, Фёдор? Я выбирал самые красивейшие, — и с наслаждением Дазай наблюдает на чужом лице искреннее удивление, моментально утонувшее в недовольстве поджатых губ. И следующее резкое движение Фёдора заставляет Осаму хрипло засмеяться. Увесистый пистолет прохладой упирается в его лоб, и вытянутая рука Фёдора, без тени былой дрожи, совершенно спокойно проводит им по щеке и с насмешливым движением давит на нежную кожу. — Белые лилии — интересный выбор, но несколько противоречивый, Дазай-кун. Осаму, внезапно, не давая продолжить, перехватывает руку и ведёт до локтя, и Фёдор дёргается, как от удара, скидывает чужую ладонь, но лишь затем, чтобы холодное дуло пистолета вновь уверенным движением коснулось чужой головы. — Белая лилия росла в райских садах и была свидетельницей искушения Адама и Евы, — и Дазай смеётся, чувствуя фантомные прикосновения к чужому, действительно живому, телу. — Преподнести своему врагу на могилу цветы, означающие чистоту и непорочность — невероятно пошло, — и бесстыдная улыбка Дазая лишь подтверждает его слова. Фёдор устало вздыхает, и щелчок предохранителя равнодушно клацает, разбавляя секундную тишину. — Хочешь убить меня? — Дазай ведёт пальцем по гладкой поверхности пистолета и прислоняется ближе, буквально вдавливая его в нежную кожу собственного лба. — Ты ушёл из агентства не просто так, а еще, я чувствую на физическом уровне твои незаданные вопросы… А потому, тебе придётся пойти со мной, — Достоевский язвительно и даже как-то чересчур грубо, с отвратительной улыбкой, сильнее давит пистолетом, заставляя Осаму слегка прошипеть от впившегося в кожу металла. — О, неужели ты берёшь меня в заложники! Я ещё никогда не бывал в плену у крыс… — Дазай с шутливой театральностью широко раскрывает глаза, и на лице его отображается насмешливое удивление. И тут же, он, резко обхватывая худое запястье, без тени былых напускных эмоций, грубо тянет Достоевского к себе, в секунду оказываясь слишком близко к чужому, со злым прищуром аметистовых глаз, лицу. И склоняется к нежному уху, нарочито нежно проговаривая каждое слово. — Ты забываешься, Фёдор, если думаешь, что сможешь действительно взять меня в плен, — его глаза пробирают холодом, и Достоевский, выдергивает руку из болезненной хватки и разворачивается, отходя на пару шагов. Но так же резко останавливается, с чарующей улыбкой поворачивая голову и намеренно медленно убирая пистолет в карман чёрного пальто. В его глазах Дазай видит лукавые искры веселья. И тошнотворный ком в собственном горле отдаёт кровью. — Ты сам пойдешь, Дазай-кун, и тебе самому это прекрасно известно. И говорит он так тягуче, смеряя оценивающим взглядом застывшего в отрешенности Дазая, что у последнего, от истинности его возмутительных слов, рука непроизвольно сжимается на собственном пистолете. Оживший Достоевский все так же, как и всегда, с присущим изяществом доводит Дазая до персональной точки кипения. И неизменно растягивает губы в острой ухмылке, с невероятным пониманием склоняя голову набок. Фёдор разворачивается на каблуках и медленно скрывается в ночной темноте, и спустя долгие секунды Дазай слышит, как хлопает массивная дверь, служащая единственным выходом на крышу. Он с тихой досадой вдыхает, внезапно ставший холодным, воздух, и собственные ноги сами устремляются за исчезнувшей фигурой.