Acta est fabula

— Шахматы? — Чаю? Вопрос прозвучал одновременно, и Дазай ухмыльнулся, откидываясь на спинку внушительного стула с жесткой красной обивкой. На фоне весьма скромного убранства комнаты стул этот являл собой вопиющую пошлость, с резными узорами и позолотой он резко контрастировал с неброским серым дизайном помещения. Осаму улыбнулся, очерчивая и цепляя ногтями уже изрядно потертую древесину шахматной доски, любезно поставленной Фёдором по центру стола. — Предпочитаю виски, но у тебя вряд ли найдется, — облокотившись на локоть, Дазай подался вперед, смешливым взглядом рассматривая человека напротив. Его тусклое лицо освещали лишь всполохи горящих свеч, отчего Фёдор весь, до самых кончиков длинных черных волос, казался не живее восковой фигуры. — Дазай-кун, не вежливо отказываться, все же ты желанный гость, — приторно протянул Достоевский, и в ту же секунду его худая рука поставила две маленькие фарфоровые чашки. — Жасмин? Необычный выбор, — повертев чашку в руках, Осаму заинтересованно поднес ее к губам и, не отрывая взгляда от Фёдора, сделал глоток, слегка улыбнувшись, — еще теплый. Какое гостеприимство! — Какое потрясающее доверие, неужели тебя даже не посетила мысль, что там может быть яд? — Фёдор хмыкнул и на манер Дазая пригубил напиток. — Это было бы слишком тривиально, особенно для тебя. Да и убивать меня пока не входит в твои планы, — Дазай растянул губы в улыбке и легким движением руки подхватил со стола увесистый череп и, повертев в руках, поднял его на уровень глаз, — Привет. Достоевский изогнул бровь, его глаза внимательно следили за каждым действием Осаму и последний, широко улыбаясь, щелкнул череп по лобной части. — Видно жизнь тебя потрепала, как ты заработал себе такой шикарный шрам на все лицо, выглядит просто потрясающе, хочу себе такой же! — Дазай воскликнул в театральном восхищении и провел пальцем по рваной линии глубоких борозд, его рука обвела неровность кости, и спустя долгие секунды тишины он уныло протянул, — Молчаливые собеседники такие скучные. Фёдор, неужели без меня тебе было настолько одиноко? — С ролью собеседника этот череп справляется куда лучше, чем ты, Дазай. — О, так это все-таки твой друг! Фёдор прикрыл глаза, усталость отпечаталась на его лице синюшностью тонкой кожи под веками и натянутым изломом изящных губ. Осаму невольно замер, словно на мгновение увидел что-то непозволительно тайное, и его игривое настроение моментально испарилось, стоило встретиться взглядом с яркостью аметистовых глаз. — Итак, дорогой Достоевский, ты вполне себе жив, а значит все то — было лишь очередной театральной постановкой. Однако, для чего ты раскрылся? Сомневаюсь, что лишь из-за того, что просто соскучился. Осаму подпер лицо ладонью, и медленно, с едва уловимой улыбкой, принялся расставлять фигуры на шахматную доску в хаотичном порядке. — Планы слегка изменились, — Фёдор ухмыльнулся и тут же холодом пальцев внезапно коснулся руки Осаму, забирая из нее черную пешку, и отставляя её в сторону. — Вот как, — Дазай облизал пересохшие губы, — тогда у меня только два варианта. Первый, — он взял белого короля и протянул Достоевскому, — из этой комнаты я больше не выйду. А второй — тебе нужна помощь, или, точнее, моя способность. Белый король перекатился в бледных пауках-пальцах, и Дазай наблюдал, как Фёдор обводит ногтями изгибы деревянной фигурки. И смотрит прямо в упор. Его взгляд проникает под кожу, насмешливым движением ресниц он запускает по коже Осаму тысячи холодных мурашек, и лишь его секундное замешательство позволяет Дазаю вдохнуть. — Мой ответ, — Достоевский едва заметно улыбнулся и поставил фигуру обратно на доску. Но лишь затем, чтобы быстрым движением забрать с нее уже двух королей. — И что же это все значит? — Осаму внимательно проследил, как Фёдор оставляет фигуры вне доски, словно незримых наблюдателей и тянется к собственным волосам, поправляя выбившуюся прядь волос. Его движения плавные, несколько грациозные, по-своему несуразные и откровенно женственные, но неуловимо отдающие тянущим за грудной клеткой щемящим чувством собственной беспомощности. Оно скребется у Дазая там, где должно находится сердце и чувство это бесформенное, удушливым спазмом вибрирует в горле и вяжет на языке кислотой, словно гроздья красной рябины. — Неужели не понял? — Достоевский ведет рукой, скидывая все расставленные на доске фигуры, и череп водружается посреди всего этого хаоса огромной гротескной фигурой. — Как интересно, мне казалось вы заодно, но получается крыса всегда остается крысой, как ты ее не назови, — Дазай ухмыльнулся на обжигающий раздражением чужой взгляд и, обдумывая сложившуюся ситуацию, сложил пальцы в замок, — идея ужасна, впрочем, как и все твои идеи. — Есть предложения лучше? — Фёдор махнул рукой, — так прошу. Повисло молчание. В этой тишине, не нарушаемой и малейшим звуком, Дазай чувствовал, как непомерно сильно он просто банально устал, мысли роились в его голове, словно жужжащие мухи, и вереница мыслеобразов складывалась в по-нелепому ужасные картины, по-ужасающему смешные выводы. — Можешь на меня так не смотреть, — Осаму отмахнулся, не в силах выносить этот внимательный острый взгляд, — я согласен. — Только одного не пойму, — когда Достоевский кивнул, — у вас же одна цель, зачем это все? — Моя цель создать безгрешный мир без эсперов, а не уничтожить его полностью или подчинить себе. — А что потом, дорогой Достоевский, есть ли резон помогать тебе, если потом ты вновь вознамеришься претворять в жизнь свои влажные фантазии об идеальном мире… Не проще ли подождать пока вы оба не перегрызете друг другу глотки? Дазай смерил его насмешливым взглядом, и в ту же секунду лицо его вытянулось от удивления. Федор беззвучно, движением одних лишь губ позволил внутри Осаму что-то болезненно разбиться на сотни мелких осколков, рассыпаться в пыль то незыблемое, казалось, равновесие, и едва ли те сотни масок-образов смогли бы сдержать сейчас кричащее во взгляде карих глаз ошеломление. И смех Осаму разнесся тихим эхом по помещению. Тетрадь нужно уничтожить.