Acta est fabula

— О, так теперь это твой рабочий кабинет, — Осаму крутанул головой, в легком прищуре глаз стараясь рассмотреть изрядно темное, освещенное лишь экранами мониторов, помещение, и, зацепившись за провода, чуть не распластался на полу под чужой насмешливый взгляд, — миленько. — Ты думаешь? Фёдор плавным движением прошел мимо и залез прямо с ногами на массивный кожаный стул. По комнате пронесся приятный клацающий звук клавиатуры, а мониторы постепенно выдавали картинки, от которых по спине Дазая невольно прошла холодная неприятная дрожь. — Честно сказать, мало что поменялось, — протянул Осаму, с напускным интересом оглядывая серые стены и бесконечные нити проводов, — из одной крысиной норы в другую. — Не жалуюсь, здесь меня, как и тебя, вряд ли будут искать, — Фёдор фыркнул, чуть покачнувшись на стуле и перевел взгляд на собеседника, — Дазай-кун, как предпочитаешь умереть? Осаму подошел ближе, склонившись с легкой улыбкой к лицу Достоевского. Глаза того выражали крайнюю степень веселья и было в этом взгляде что-то глубинно темное, отозвавшееся внутри у Дазая приятно закручивающимся узлом непонятного удовольствия. — Конечно самоубийство! У меня так много идей, я хочу достаточно насладиться этим фееричным концом моей тленной жизни, — он опустил руки на спинку стула и принялся восторженно перечислять всевозможные способы, показавшиеся ему наиболее привлекательными… — …как насчет самоубийства в церкви, меня только недавно посетила эта идея, а как ее можно потрясающе обыграть! Фёдор на этих словах поморщился, и бледная кисть его руки указала на фотографию на экране. Там, во множестве одинаковых лиц, человек, как одна капля воды Дазай, неотрывно смотрел глубокими голубыми глазами прямо на Осаму, — этот подойдет. — Из всех, — продолжил Достоевский, — он наиболее легкая цель, к тому же сходство просто потрясающее, за исключением глаз, но это — не большая проблема. Тон его голоса показался Дазаю несколько ребяческим. Фиолетовые глаза двумя яркими пятнами сверкали в полутьме и, отражая слепящий свет мониторов, казались еще более насыщенными, словно неон. И взгляд этот — под стать тону. Концентрированным весельем и мягким наклоном головы Достоевский, словно избалованный ребенок, с упорным наслаждением потрошил дазаевские неправильные эмоции своими неправильными взглядами. Фёдор считает себя правой рукой бога, но глаза у него безбожнее самого отчаянного грешника. — Предлагаешь их вырвать? Вопрос сорвался у Дазая с губ слишком быстро. И Фёдор лишь мягко засмеялся, под тенью ресниц скрывая промелькнувший вопрос. — Можешь придумать сам… вырвать, вырезать, залить кислотой — главное, чтобы от них ничего не осталось. Остальное можешь предоставить мне, я… — Достоевский слегка опешил, когда чужие ладони обвили хрупкость его тонких плеч, и горячее дыхание Дазая он липким ознобом почувствовал на своем затылке. — Я предлагаю залить кровью твою горячо любимую христианскую церковь, опорочить ее не только лишь одним своим присутствием, а свершить один из ваших страшных грехов прямо в доме божьем… Шепот почти неуловимо касался чужой обнаженной шеи и, наклонившись совсем близко, Осаму засмеялся: — Может перед этим я даже прочту молитву, для общего антуража! — Грешник совершает самоубийство в церкви, действительно неповторимый антураж, — Фёдор слегка заторможенно кивнул, прикусывая большой палец руки. И сложно было сказать по его нарочито ровному тону голоса, испытывает он смятение, омерзение или опаску. Ему вовсе все равно или за подчеркнуто флегматичным тоном скрывается нечто большее. Дазай с неуместным любопытством медленно придвинулся ближе, так, что почти касался носом чужой щеки, и в такой опасной близости он мог четко разглядеть каждую складку и морщинку на матовой коже. Каждое мимолетное движение мышц и сжатые сильнее обычного бескровные бледные губы. На фоне общей расслабленности Фёдора, от Дазая не укрылось, как межбровная складка чужих бровей угловатой тенью ярче проступила на красивом лице; как дернулся в нервозности тонкий кадык, лишь стоило Осаму с лукавой улыбкой провести руками ниже от плеч и проворными пальцами скользнуть по выступающим ребрам. — Ты такой худой и костлявый, ты что-нибудь вообще ешь? — будничным тоном поинтересовался Осаму и тут же аккуратными движениями огладил складки на чужой белоснежной рубашке и, словно бы случайно, провел ногтями по тонкой талии. Фёдор дернулся. И тут же обворожительно улыбнулся, поворачивая голову к Дазаю, чтобы моментально столкнуться в ним взглядами в непозволительной близости. — Дазай-кун, тебя совсем не волнует, что из-за тебя погибнет невинный человек, обычный гражданский, которому просто не повезло быть настолько похожим на тебя самого? — и голос — сладкая патока — приторный до тошнотворности, игривый до умопомрачения. — Ничуть, когда-то я делал и более ужасающие вещи, — и Дазай наблюдал, как юркий язык секундно оставил влажный след на чужих губах. И почему-то от этого мимолетного действия Достоевского, от вида все еще улыбающихся влажных губ внутренности обдало холодным жаром. И Достоевский, словно читая его возмутительные яркие мысли, фантасмагоричным потоком пронесшиеся в голове, словно мог действительно услышать немного сбившееся биение дазаевского сердца, закусил губу. И тут же наклонился к самому уху и, едва не касаясь, тихо прошептал: — О, из мафии можно уйти, но мафия от тебя никуда не уйдет, так? — Я пропитан чужой кровью, вся моя жизнь уже давно пропахла дурманом чужой смерти, и мне никогда не отмыться. Ровно как и тебе, ты ведь понимаешь это так же, как и я. И пахнешь ею так же, — Дазай в подтверждение своим словам глубже вдохнул воздух вблизи достоевских волос. Фёдор утвердительно кивнул и на манер Осаму глубже втянул воздух, чуть касаясь носом нежной кожи чужой щеки. Дазай на секунду замер от неожиданного прикосновения, и эта игра, которую он начал, внезапно обернулась против него самого, в желании прочитать чужие эмоции он едва смог сдержать свои собственные, когда Достоевский с дьявольской хитростью провел носом вдоль его линии скул. Его оппонент действительно искусный игрок. Дазай отодвинулся, и, как ни в чем не бывало, улыбнулся одной из своих фальшивых улыбок. — Когда приступаем? Достоевский хмыкнул и отвернулся, вновь впиваясь взглядом в монитор. Пальцы его рук на автомате поправили выбившиеся пряди волос, все тем же плавным грациозным движением, движением которое сейчас несколько неуловимо отличалось. Пальцы его рук слегка подрагивали, почти незаметно, словно невесомая легкая вибрация прошлась по его худому хрупкому телу. И Дазай, все еще смотрящий в затылок Фёдора, вдруг кристаллически ясно понял, ярко ударило в голову отчетливое осознание и он, повинуясь спонтанному порыву, невесомо провел по черным, словно смоль, мягким волосам, и тоже направил взгляд на экран. Фёдор был смущен. То, что Осаму с необычайным упорством пытался разгадать в веренице чужих напускных эмоций называлось смущением. И это до нелепого по-человечески живое чувство во всей своей неловкости искренне шло Фёдору. Намного больше всех его неснимаемых масок. — Завтра же, не хочу долго возиться с этим. А еще уверен тебе тоже не терпится посмотреть на предстоящее шоу! — Осаму воодушевленно воскликнул и облокотился поясницей о стол. — Значит, завтра Дазай Осаму умрет, молодой и трагичный… — Фёдор фыркнул, пальцы его рук быстро и четко заскользили по клавиатуре, мониторы запестрели различной информацией от которой у Осаму голова пошла кругом и он скучающе отвел взгляд. — Придешь навестить мою могилу? — Сдалась она мне. — Какая жалось, а я бы сходил, всегда мечтал посмотреть, на собственные похороны! Наверняка придет куча людей и будут навзрыд рыдать, сожалея о моей кончине. Мне даже жаль, я принесу многим людям в этот день столько страданий и скорби! — Дазай прикрыв глаза рукой в полуулыбке пригнулся, изображая всей позой собственные невыносимые страдания. — Кажется ты немного напутал, Дазай-кун… Нет, рыдать, конечно, будут. От счастья. — Фёдор, это как-то жестоко! И насмешливая улыбка бесстыдно растянулась на лице Достоевского.