Acta est fabula

— В месте упокоения Твоем, Господи, где все святые Твои обретают покой, упокой и душу раба Твоего… Дазай смиренно опустился на колени, не поднимая головы. В его подрагивающих руках серебряный крест отливал золотом в мягком свете тускнеющих свечей. Пахло ладаном и парафином, благовонным дымом от тлеющего огнями кадила… И кровью. Удушливым ароматом она постепенно заполняла все помещение, и ее металлический запах забивался в ноздри, отдавая на языке кисловатым привкусом ржавчины. — Аминь. Осаму неловко покачнулся, бледными бескровными руками цепляясь за дощатый пол, с неудовольствием отмечая, как пачкаются его перебинтованные пальцы о темную влагу, успевшую набежать с его слабеющего тела. Под ним — целая лужа крови, и боль, давно отступившая, троекратно усиливается, стоит ему поднять голову. С титаническим трудом он сжимает пальцы левой руки, стараясь удержать равновесие, и неровность досок впивается в кожу, дерет мягкость ткани и оставляет ссадины. Дазай лишь жмурится, не открывая глаза. — Аминь. На его лице — излом — оскал. Кривизна синеющих губ лишь чем-то отдаленно напоминает улыбку. Правая рука уверенно скользит в карман и кожу холодит тяжесть металла. Дазай хрипло смеется, пока лезвие в его руке уверенно нагревается, пачкается в крови и едва не выскальзывает, тут же подхваченное резким движением. Он задирает голову, словно обезумевший и не смотрит, лишь улыбается шире, настолько, что сухость губ трескается и капля крови стекает по подбородку. — Тебе же нравится то, что ты видишь? — говорит он куда-то в небо, и замирает, словно бы ждет ответа. Блеск металла в темноте внезапным светом секундно отражает всполохи свеч, чтобы тут же остротой лезвия разнести по маленькой церкви душераздирающий болезненный крик. Лицо Дазая обрамляет кровью, она стекает из травмированных глазниц и, словно бы ему действительно мало, он делает второй порез, еще более глубокий и неровный. И падает замертво, обессиленный. Истощенный, пока его слабый пульс не затухает вместе со светом тусклых свечей… …экран монитора гаснет, видеозапись обрывается нетерпеливым нажатием клавиши худых бледных рук. — Дазай-кун, у тебя действительно актерский талант, — тянет Достоевский и тихо смеется, его взгляд, возбужденный от впечатлений, скользит по фигуре рядом, с безумными искрами вглядываясь в чужое лицо. Чуть более открыто, чем нужно. Чуть более живо, чем следует. — Я смотрю, демон Фёдор действительно впечатлен, неужели такой редкий шанс впечатлить тебя выпал именно мне? — Дазай криво ухмыляется, подхватывая со стола полупустую бутылку виски и, отсалютовав, делает глоток, довольно прикрывая глаза. — Признаюсь, я ожидал от тебя несколько другого. Чего-то более экстравагантного и неординарного, — Фёдор хмыкнул, — уж точно не того, что ты действительно сделаешь это как… — Как отчаявшийся самоубийца? — перебил Дазай, резким движением разворачивая покачнувшийся стул и примостившегося на нем Достоевского, едва ли шокированного этим действием. — Как человек, который давно утратил смысл собственного существования, и теперь тяжесть ответственности за мир упала с его плеч и он, наконец, может совершить то, о чем денно и нощно мечтал, сколько себя помнит? Достоевский улыбнулся. Аккуратным движением пальцев вытащил из чужой руки алкоголь и припал к горлышку бутылки губами, делая небольшой глоток. — Надо же. Мечты сбываются. Можешь сказать мне спасибо, — и от наглости в его взгляде Дазаю нестерпимо захотелось улыбнуться в ответ и вместе с тем никогда больше не видеть этих демонических аметистовых глаз, раздражающих внутри Осаму нечто темное, глубинное и голодное. Словно бы Достоевский — действительно самый настоящий дьявол. Словно бы он — действительно единственный, кто может приблизиться к тому, чтобы его по-настоящему понять. — Через пару часов агентство поставит на уши всю Йокогаму, Фёдор, почему ты так уверен, что поддельное тело сможет их убедить? — Ты уже их убедил. Достоевский с выразительным удивлением посмотрел, когда перебинтованная ладонь коснулась его колен и Дазай, с видом меланхоличной отчужденности сжал его тонкие кости под светлыми штанами. Он приблизился, явно намеренно, и испытующе уставился в чужие глаза с хмельной улыбкой. — Тигр, — Достоевский не отодвинулся, лишь сильнее прижал колени к собственной груди, и склонил голову набок. От этого действия пару локонов его волос, заправленные за ухо, выбились и неаккуратно легли на белоснежное лицо. Явно мешающие, Достоевский попытался их стряхнуть, но замер шокированный, когда чужие пальцы невесомо заправили их обратно. И на этот, несомненно, беспардонный жест Дазая, Фёдор ответил обжигающим недовольством во взгляде. — Ацуши? Не понимаю, о чем ты, — обворожительная улыбка, растянулась на его лице и он, чувствуя чужое раздражение на осязаемом уровне, с каким-то детским азартом удобнее перехватил достоевские колени и, лучезарно улыбнувшись, оперся подбородком на собственные пальцы. — Дазай-кун, ты ведь знал все еще тогда, а потому намеренно не стал утаивать от тигра свое местонахождение. Ты мог бы сказать что угодно, и Ацуши-кун поверил бы каждому твоему слову, но ты не стал. Почему? Фёдор слегка прищурился и тут же подался вперед, обхватывая ледяными пальцами левой руки чужой затылок и ощутимо надавливая, заставляя приблизиться. Его улыбка, безумной наглостью обожгла нежное ухо Дазая. Последний невольно вздрогнул, едва удержав равновесие. — Потому, что милый наивный Ацуши пожирающий сам себя за свое равнодушие будет твоим идеальным алиби. Дазай-кун, как это жестоко, мальчик будет всю жизнь нести с собой в душе груз с твоим именем. А что еще более печальное, он ведь будет думать, что это он подал тебе такую потрясающую идею, как самоубийство в христианской церкви. — Неужели ты следил за мной? Достоевский провел ногтями по чужой напряженной шее, с улыбкой оставляя пару росчерков красных пятен под возмущенное шипение Дазая. Но тот, лишь легко дернул плечом, не уходя от прикосновения. — Ты объявил, что уходишь из агентства и намеренно таскался по несколько странным для тебя местам. Ты знал, что я жив, Дазай-кун, и ожидал встречи. Хриплый смех Осаму и его горячее дыхание прямо над ухом практически вплотную прижатого Достоевского, заставили последнего слегка дернуться в намерении поменять положение, уйти от зудящего жара чужой близости. Но руки, все еще удерживающие его колени, не позволили сдвинуться ни на миллиметр. — Не думал ли ты когда-нибудь, дорогой Достоевский, что поступаешь несколько опрометчиво в своем желании сделать из меня некое подобие союзника? Дазай, с мягкой улыбкой внезапно отпрянул и, пожав плечами, внимательно посмотрел на взъерошенного Фёдора. Тот, со всей своей присущей наглостью во взглядах и жестах, с упрямой линией поджатых бескровных губ на кукольном лице, представлялся Дазаю по-ужасающему нелепо. И отмечая про себя едва краснеющие пятна на чужих бледных скулах, Осаму с широкой улыбкой неожиданно прытко ухватился за его холодную тонкую лодыжку и потянул на себя. — Чудный голосок, — когда болезненный полувскрик, явно не ожидавшего ничего подобного Достоевского, тихо сорвался с его губ и последующее за ним шипение от удара о затылком о твердый пол, разнеслись в помещении. Не теряя ни мгновения, Осаму ловко уселся на колени, все еще дезориентированного Фёдора, распластанного на полу. Глаза последнего остекленели. Словно покрытые инеем и уже едва ли имели цвет, большие и распахнутые, они могли бы выглядеть по-настоящему жутко. И в этом своем омертвевшем безумии, в своей опасной безжизненности, они внезапно показались Дазаю невероятно красивыми. — Не забывайся, Осаму. Это мой враг пару месяцев кряду с редкостным упрямством таскался ко мне со своими бесцельными визитами. Осаму понимающе кивнул, и тут же почувствовал, как ледяное лезвие прижалось к шее, аккурат на синеве пульсирующей артерии. Губы непроизвольно растянулись шире, и Дазай откинул голову, позволяя остроте металла сильнее надавить на тонкую кожу. — Признай, Фёдор, тебя ведь тоже тошнит в моей скромной компании чуть меньше, чем в любой другой остальной. — Чуть больше, Дазай-кун, — и в подтверждение выразительно нахмурил аккуратные линии тонких бровей, пытаясь подняться на ослабевших локтях. Едва ли Фёдору удалось встать, как чужие руки тут же прижали его обратно к ледяному полу, с достаточной силой сжимая напряженные плечи. Лицо Дазая в поразительной наглости замерло в паре сантиметрах от его лица и Фёдор, все еще ошеломленный, злобно скривил сжатые губы. Лезвие в его руке, все еще прижатое к чужой горячей шее дернулось, разрезая плоть и окропляя багровыми пятнами складки чужой белоснежной рубашки. Дазай засмеялся. — Ты мог бы меня убить, — Дазай широко улыбнулся, липким взглядом всматриваясь в гипнотические глаза напротив. Его руки аккуратно, даже несколько нежно, коснулись чужих сжатых пальцев, игриво, почти невесомо, огладили выступающие косточки хрупких фаланг и проворно забрали нагревшееся от собственной крови острое лезвие. Тут же откинутое вглубь комнаты. — Предлагаешь действительно перерезать тебе артерию, чтобы искупаться в фонтане крови? — Хочешь сказать, что боишься испачкаться? Отлично, пусть так, не стану рушить эту маленькую ложь, — Дазай с веселой игривостью, склонил голову набок и тут же, нагнувшись совсем близко, так, что почти касался своими горячими губами чужих бесцветных напротив, прошептал, согревая мраморную кожу дыханием, — Есть кое-что, что мы должны завтра оба увидеть, тем более, что моя смерть — это такой важный повод. Достоевский, не шелохнувшись, едва слышимо согласился сквозь сомкнутые губы. Его дыхание слабым теплом мазнуло по дазаевским устам, и шелест слабого голоса тот едва ли услышал сквозь вакуум внезапно сбившегося с ритма пульса. И от того, в какой близости находится лицо Достоевского от его собственного, от их несколько странного положения тел, в голове Дазая внезапно ярко возникли воспоминания недавней ночи. И картинки, нарисованные больным воображением, приобрели еще более четкие очертания. Осаму замер, не в силах что-либо предпринять. — Что такое, Дазай-кун? — и Фёдор, этот до невозможного опасный и этим самым притягательный Фёдор, такой болезненно хрупкий и нелепый в своей немощности, но одновременно с этим невероятно изящный в своей красоте Достоевский, лишь легко улыбнулся. И его улыбка, ласковым изгибом заставила Осаму внутренне содрогнуться. Чтобы в следующую секунду моментальным движением покинуть эту ужасающую близость, оторваться, наконец, от собственного врага и почувствовать невероятное облегчение. Дазай невозмутимо пожал плечами, на висевший в воздухе вопрос и, усмехнувшись, аккуратно посмотрел на все еще лежавшего на полу Достоевского, меланхолично наблюдающего за его действиями. — Завтра, как только стемнеет. И не бери цветы, на свою могилу я предпочел бы получить виски! — Ты просто хочешь выпить, — забавно нахмурился Фёдор, пожав плечами и с уже неприкрытым интересом наблюдая, как фигура, облачившись в черный плащ, выскальзывает из помещения тихой тенью.