Acta est fabula

Умиротворенная тишина постепенной мягкостью опускается на кладбище, обрастающее в вечернем сумраке глубокими тенями. Чернильными разводами они въедаются и обрисовываются резкостью, сливаются воедино в гротескные фигуры и едва видимо подрагивают с единичными порывами ветра. Там, где еще пробиваются последние лучи закатного солнца, тени смягчаются, позволяя случайным прохожим разглядеть глубокие прорези имен на ледяных камнях. — Ода Сакуноске, — человек в черном плаще едва заметно кивнул, медленно очерчивая длинными пальцами могильный крест. Безынтересно он кинул в очередной раз взгляд на имя, едва ли его знакомого, и отвернулся, позволяя своему внимаю полностью сконцентрироваться на совсем свежей могиле рядом. Бледная рука стянула с головы мягкую шапку-ушанку, и слабый порыв ветра тут же растрепал его черные локоны волос. Человек наклонился к могиле. В легком прищуре рассматривая волнительную надпись, он костяшками фаланг дотронулся до хладеющего камня и, в особой задумчивости, опустил взгляд на неловко зажатый между пальцами белоснежный цветок. И тут же вздрогнул, услышав шаги. — Фёдор, — мелодично протянул Осаму, поднимая руку в приветственном жесте. Слегка неряшливой поступью он совсем скоро оказался аккурат позади замершего в полусогнутой позе Достоевского, который, кажется, с его приходом сделался еще более задумчивым. — Ох, что за нелепость, моя могила сплошь усеяна одними красными розами! — Дазай ловким шагом переместился, склоняясь и с напущенным недовольством подцепляя пальцами один из бутонов, — Фёдор, надеюсь это сделал не ты? Осаму рассмеялся, чуть склоняя голову на чужое, такое привычное и обжигающее, недовольство во взгляде. И растекся в улыбке, когда заметил белесый цветок, так и оставшийся зажатым между худых дрогнувших пальцев. — Белый ликорис — необычный выбор, обычно на могилы приносят красные. У них… немного разные значения, дорогой Достоевский. Фёдор кивнул, протягивая руку и аккуратно, как-то даже томимо нежно, укладывая цветок поверх пестрого алого моря роскошных бутонов. Акцентом тот прелестно смотрелся, ярким пятном выделяясь на фоне, и Дазай удовлетворительно хмыкнул, склонив голову с лукавым интересом. Фёдор тихо вздохнул: — Я слышал в Японии ликорисом высаживают целые кладбища, полагая, что этот цветок указывает путь мертвым душам. Такой мрачный, красивый и такой символичный — жаль его несколько недолюбливают из-за глупых предрассудков. — Неужели тебе нравятся ликорисы? — Осаму удивленно приподнял брови, но тут же нахмурился, — на самом деле луковица цветка ядовита, и это довольно практично применяется на кладбищах от каких-нибудь грызунов. — Вот как, в Христианстве ликорис связан со смертью Христа, именно на основе этого растения ему дали яд, я полагаю… — «Я думаю только о тебе»? — резко перебил его Осаму, припечатывая своими выразительными глазами, радужка которых в сгустившейся темноте словно бы едва подсвечивалась изнутри. И этот липкий вязкий, словно трясина болота, взгляд чужих карих глаз заставил Фёдора нахмуриться. И лицо его исказилось в лисьей усмешке. — Дазай-кун, неужели твоя тонкая романтичная натура не дает тебе мыслить рационально? И если бы не едва дрогнувший в сдерживаемой нервозности уголок тонких бескровных губ, язвительное высказывание Достоевского могло бы показаться потрясающе натуральным. Но Осаму, пожирающий глазами каждое малейшее движение человека, больше похожего на фарфоровую куклу с едва ли заметными признаками жизни, тлеющими на дне аметистовых глаз; Осаму, цепляющийся, за призрачные намеки очеловеченных чувств в этом слаженном механизме безупречно выверенных эмоций; Дазай невероятно ярко увидел пугающий своей неполноценностью чужой намек на искреннее волнение. И его внутренности обдало жаром в осознании своей собственной омерзительной ошибки. — Язык цветов — довольно забавная вещь, но потрясающе глупая, в этом ты прав, Фёдор, — Осаму пожал плечами, чувствуя внутренний озноб. Оступился. Будучи так безрассуден в своих высказываниях, переступил невидимую черту — едва не окунулся в зияющую бездну с мертвенным холодом и фиолетовым оттенком чужих глаз. Фёдор заторможенно кивнул, выпрямляясь во весь рост. Но тут же как-то совсем по нелепому снова ссутулился, озябшими руками сильнее кутаясь в складках теплого пальто, пытаясь спрятаться то ли от ночной прохлады, то ли отгородиться от целого мира сразу под двумя слоями вельветовой ткани. И в горле от этой картины сразу все пересохло. Осаму с кривоватой улыбкой медленно покачнулся, опираясь на крест с собственным именем и, разминая затекшие ноги, вальяжно его приобнял. Приобнял и оперся подбородком о ледяной камень, чтобы тут же заметить, как чужие губы искажает усталой усмешкой. — Нам лучше не привлекать внимания, уже стемнело, — Фёдор медленно развернулся, — пошли. Осаму лениво вздохнул и с наигранной сокрушенностью провел рукой по кресту, словно бы действительно прощаясь с умершим. Но прежде, чем сделать пару шагов, с нечитаемым взглядом и легкой улыбкой слабо кивнул рядом стоящей могиле. И поспешил следом за удаляющейся во тьме фигурой. Идти, впрочем, было немного. Вверх по тропинке, скрываясь в тени кленовых деревьев, и повернуть вправо, там, где раскидистый кустарник плотными зарослями надежно скроет их от лишних глаз. — Какие колючие ветви, ненароком можно и глаз себе выколоть, если быть менее аккуратным, — Осаму отодвинул рукой сухую ветку, пропуская вперед Фёдора и, остановившись, надавил на нее так, что та с тихим хрустом осталась у него в руке. Хрупкие иссохшие листья тут же осыпались, и Дазай с детским интересом повертел ее в руках, пальцами то и дело задевая острые шипы. — Это японская айва, плоды ее совсем не вкусные, но цветет она достаточно красиво. Впрочем, эта уже вряд ли когда-то зацветет, она уже мертва. Достоевский, прислонившись спиной к стволу дерева, тихо вздохнул, наблюдая как Осаму с поразительной увлеченностью терроризирует собственные пальцы. Пару капель крови уже проступили, и Дазай, состроив на своем лице недовольство, выбросил ветку, потеряв к ней всякий интерес. — О, я надеялся шипы ядовиты. Какая жалость, я уж было подумал, что смогу повторить судьбу спящей красавицы! Фёдор внезапно замер, весь подобравшись и Осаму, проследив за его взглядом, подошел ближе. Безрадостная улыбка тут же растянулась на его лице. Некогда теплые карие, теперь его глаза отдавали могильным холодом, и Фёдор, поднося палец к своим губам, безумно улыбнулся в ответ. Вдалеке хорошо просматривался темный силуэт человека, выверенной походкой медленно приближающийся к свежей могиле. Он легким шагом преодолел расстояние и замер, его черная накидка с длинным капюшоном скрывала лицо во тьме, не позволяя двум сторонним наблюдателям его рассмотреть. Дазай, впрочем, подметил его достаточно высокий рост и воинскую осанку, в то время, как Фёдор безошибочно указал на тень длинного клинка под плотной тканью. — Как думаешь, он пришел поскорбеть? — одними движениями губ проговорил Дазай, наклоняясь к собеседнику ближе. — Сомневаюсь, — Фёдор улыбнулся, но тут же вздрогнул. Человек в черном едва шелохнулся, и спустя секунду в его руках оказалась длинная слегка изогнутая сабля. Ее движения словно бы разрезали само пространство — совершенно беззвучные и не менее смертоносные. Лишь секундный отблеск луны успел скользнуть по идеально гладкому лезвию, прежде чем то уверенно вошло в землю аккурат по середине могилы с вырезанными инициалами «Осаму Дазай». По земле прошла едва заметная дрожь. Достоевский с подступающим ужасом почувствовал, как чужая ладонь грубо обхватила его запястье, и через секунду Дазай всем своим весом прижал его к стволу дерева. — Что ты творишь, — едва успел прошипеть он, как тут же из-за плеча Осаму увидел, что человек, сокрытый в черное, неотрывно смотрит в их сторону. И пусть лицо того оставалось в тени, Достоевский с неудовольствием почувствовал чужой холодный взгляд направленный, казалось, прямо на них. — У тебя все друзья такие болезненно мнительные? — цокнул Дазай, когда фигура в черном легким движением достала меч из земли и двинулась в их сторону угрожающе медленным шагом. Удары собственного сердца отсчитывали секунды, а разум, в судорожных попытках найти решение внезапно опустел. Осаму склонился к чужому уху, практически вплотную прижавшись к худому телу, совсем не под ситуацию мысленно отмечая его невероятную хрупкость. — Не советую даже дышать. Фёдор кивнул, перехватывая ладонью чужую руку, и потянул вниз. Их лица были в каких-то паре сантиметрах друг от друга, и Дазай чувствовал, как смертельно ему хочется искренне улыбнуться, но собственные окаменевшие тело, сердце и разум позволили ему лишь на мгновение перехватить чужой взгляд, крайне сосредоточенный и серьезный. Плавно и беззвучно, словно единый слаженный механизм, они медленно опустились по кроне дерева вниз и тут же замерли, чувствуя приближение человека, по рукам которого медленно ползет смерть. Осаму прикрыл глаза, с улыбкой прислоняясь лбом к прохладной коре дерева. Прошло не больше мгновения, как воздух над ними рассек кленовый ствол, оставляя глубокий тонкий след. Всего один взмах лезвия срубил верхушки кустарника ровной выверенной линией — с пяти метров такая сила меча показалась Дазаю ужасающей. Губы Фёдора растянулись в дьявольской улыбке. Между тем человек в черном убрал меч, равнодушно развернувшись. Он мерно и размеренно зашагал прочь, лишь изредка останавливаясь и прислушиваясь к тишине. Его непринужденная поступь медленно вывела его из кладбища, и лишь после того как он окончательно скрылся, Дазай и Фёдор смогли расслабленно выдохнуть. — Какой интересный клинок у нашего общего друга, — Дазай поднялся, отряхиваясь, и с чарующей улыбкой протянул руку Фёдору, помогая встать. — Твое рвение к смерти приобретает новые очертания, Дазай-кун, ты мог бы просто спросить. — Хотел убедиться вживую, тем более, что узнали мы намного больше! Достоевский кивнул, приглаживая растрепавшиеся волосы, его руку все еще держал Осаму, не выпуская из теплой уверенной хватки сильных пальцев. Нахмурившись, Фёдор поднял взгляд, встречаясь с чужим бесцветным. Тот был направлен аккурат на линию тонкой полосы на стволе дерева и то, насколько мрачным было выражение чужого лица застало Фёдора врасплох. Он в секундном удивлении расширил глаза и тут же мягко вытащил собственную ладонь из чужой руки. — Нам пора, — кинул он через плечо, быстрым шагом направляясь прочь. Лишь горящие фиолетовым глаза, с подрагивающими ресницами могли бы выдать его глубокое смятение. И это смятение, смешанное с внутренним изломом, отдавало на кончиках пальцев болезненной мелкой дрожью. Дазай направился следом лишь спустя долгие пару минут.