Acta est fabula

Ночь близилась к рассвету. Дазай скучающе ленно выхаживал по небольшого размера комнате, размеренными шагами отсчитывая очередной круг. Босые ноги холодило сквозняком, мрачная задумчивость застыла холодной отрешенностью на молодом лице, и озноб, пробегающий по всему телу, лишь углублял в тяжелые мысли. Они вились, змеями оплетали сознание, и яд от их болезненных укусов распространялся по телу беспомощным оцепенением. Дазай остановился. В промозглой комнате дышать стало трудно и, резко развернувшись, Осаму одним нервным движением распахнул окно. Холод тут же пробрал до костей, но, сгибаясь к окну сильнее, Дазай чувствовал лишь как непомерно сильно ему не хватает воздуха. Легкие жгло от частого глубокого дыхания, казалось, внутри него разгорелся целый пожар, болезненным жаром по внутренностям он заставлял дрожащие руки вцепиться в рубашку где-то в районе груди. И обессиленно прикрыть глаза, с глубоким разочарованием осознавая истинный источник боли. Ночная тишина удручала своим безмолвием. Оставляла один на один с мыслями, пульсирующими в черепной коробке так ярко, что, казалось, еще немного — и голова расколется надвое. Единственный звук, едва ли слышимый, спасительной анестезией разносился из комнаты рядом. Там, за стеной, в тихом жужжании компьютеров чужие пальцы ловко скользили по клавиатуре непрерывной мелодией. Фёдор не спал. И Дазай, внезапно ощущая незримое присутствие кого-то живого рядом, наконец, расслаблено выдохнул, поежившись от холода. В его комнату, погруженную во мрак, слабым отблеском тонкой полосы тянулась дрожащая линия света сквозь приоткрытую дверь. Дазай уставился на нее, рассеяно смаргивая навалившееся внезапно оцепенение. Заторможенно, он прикрыл распахнутое окно и, услышав чужую возню, замер посреди комнаты. Фёдор мрачной фигурой возник на пороге, приоткрывая дверь и сонно всматриваясь вглубь темноты комнаты. Неряшливо он поправил съезжающий с плеч махровый плед, в котором, прячась от зудящего холода, укутался едва ли не с головой. — Ты не спишь, Осаму? Последний тихо вздохнул, мысленно подмечая темные тени изнеможения на чужом лице. Лиловые глаза смотрели на него с немым интересом и едва скрываемым недовольством, тонко поджатые губы в усталости даже не постарались изобразить усмешку. Фёдор лишь цокнул стервозно, обводя комнату взглядом, когда Дазай в непонимании склонил голову набок. — Ты выстудишь всю квартиру, неужели тебе так жарко? — Прохлада отрезвляет, — Дазай пожал плечами, но тут же улыбнулся и плотно закрыл все окна, чувствуя как сам весь продрог от холода. — То-то ты уже третий час наворачиваешь круги, тебя что-то беспокоит? — и чувствовалось в его голосе Дазаю что-то насмешливое, что-то совершенно безучастное и оттого несколько приятное в своем равнодушии. — Ничуть. Привык спать в своей уютной приятной квартирке, а в крысином логове — едва ли комфортно. Еще и мышки забегают. На огонек. Дазай очаровательно улыбнулся, не в силах сдержать свои внутренние ребяческие порывы хоть немного поддеть Достоевского. Тот, к слову, только глаза прикрыл, улыбнувшись секундно. — Вот как, — протянул Фёдор, важно нахохлившись и сильнее закутываясь в свой плед, словно в кокон, — придется тебе и твоей тонкой душевной организации претерпеть такие ужасные неудобства, Дазай-кун. — К слову про неудобства, — Осаму прищурился, — ты спишь-то вообще где? Я не заметил здесь второй спальни, а то кресло в твоем подобие кабинета можно едва ли счесть пригодным для сна. Фёдор закусил губу, задумчиво опустив взгляд. Дазай принял это за молчаливое согласие и прикусил язык, что-то тревожное закрадывалось в его подсознании при мысли, что Фёдор действительно будет спать на этом убогом кресле, сиротливо свернувшись на нем в клубок. — Ладненько, — Дазай потянулся, расслабляя уставшие мышцы и, приняв как можно более непринужденный вид, приятно улыбнулся, — в этой комнате помимо кровати еще и неплохой диван. Что выбираешь, дорогой Достоевский? — Надо же, неужели не боишься однажды проснуться с парой колото-ножевых под ребрами? — Достоевский сдержанно хмыкнул, скрещивая руки на груди. Но взгляд его, невесомый, из-под полуопущенных ресниц, плавно очерчивает комнату, чтобы медленно остановиться на мягкой кровати. Дазай улыбается. И Фёдор отвечает ему потрясающе наглой улыбкой и, не давая передумать, демонстративно занимает свое спальное место. — Ты то, как видно, совсем не боишься, — смеется Осаму, внутренне чувствуя какое-то доселе незнакомое, но такое приятное волнение. — Не боюсь, — очень по-деловому сообщает Достоевский, и взгляд его, лиловый, кусается искренними живыми искринками неподдельного веселья. И словно бы наполняется, приобретая приятную глубину. Дазай присаживается напротив, занимая просторный диван, залезает на него прямо с ногами, поджимая окоченевшие ступни. И выглядит при этом настолько непривычно по-человечески, что Фёдор фыркает. И не отводит взгляд. — Неужели настолько мне доверяешь? Достоевский мотает головой, подпирая подбородок рукой и локтем упираясь в собственные колени. Улыбается тонкой лаской, и совсем противоречиво насмешливо щурится, слегка ядовито приподнимая брови. — Я просто знаю, что ты не посмеешь, — омерзительные слова слетают с его губ так сладко, что Дазай восхищенно скалится. А жар, едва отступивший, вновь наполняет внутренности мучительным спазмом. Осаму держит лицо, не позволяя ни единой эмоции отразиться позорной дрожью в собственном теле. Склонный к рефлексии мозг болезненно колко возвращает в недавние мысли и, боясь оступиться, Дазай нападает первым. Чтобы чернеющая бездна моментально поглотила все его естество в свою опасную бездонную тьму. — Замечательно. Ведь, сколько бы ножевых и пулевых ты мне не оставил ни в прошлом, ни в будущем, я в любом случае выживу — потому, что моя смерть принесет тебе лишь горький вкус утраты чего-то по-настоящему интересного, — парирует, осознавая свое падение. — Твое доверие поистине потрясает, Дазай-кун! — А ты разве сейчас не имел ввиду тоже самое? В ответ ему Фёдор блаженно улыбается. И совершенно непринужденно плавным движением заправляет черную прядь за ухо, неопределенно пожимая плечами. Между ними, в действительности, едва ли можно найти хоть каплю доверия, но уверенность, застывшая в зеркальных взглядах, оседает на душе иррациональным чувством спокойствия. Хриплый голос Дазая первым прерывает молчание, застывшее в комнате и уже едва ли не осязаемое физически. Молчание выжидательное и осторожное, и тем самым невыносимо томительное в своем непредсказуемом исходе. — У Камуи весьма занимательная способность и не менее интересный клинок, — сознательно переводит тему, с неподдельным интересом подмечая, как плечи Фёдора слегка расслабляются. — Разделить его с ним будет весьма проблематично, но пока сабля у него — подобраться к нему практически невозможно, — Достоевский кивает, и тут же как-то нехорошо прищуривается, насмешливо всматриваясь в чужие глаза напротив, — Однако, твоя способность к обнулению — наш главный козырь. — Ох, меня как-то не слишком прельщает мысль быть твоим джокером в рукаве, — Осаму в театральном жесте прикрывает глаза рукой, нарочито обиженным тоном растягивая гласные. — А ферзем?.. Язвит Достоевский и попадает в самую суть. Выстрел — совсем не наугад — достигает цели мгновенно, и Дазай вмиг теряет все эмоции с лица, а взгляд его холодеет с каждой секундой. — Сильнейшая фигура на шахматной доске, защищающая короля? Неужели, дорогой Достоевский, у тебя настолько раздутое самомнение, что тебе хватило наглой смелости сравнить меня с ферзем? Ледяная сталь в его голосе приобретает жестокость, и Дазай с фальшивым спокойствием прикрывает глаза. В его голове раненой птицей бьются возмутительно яркие воспоминания с кладбища, и фантомное прикосновение к чужому запястью явственно ощущается на кончиках пальцев. Тонкое, едва ли не женственное, запястье, с постепенно учащающимся пульсом под большим пальцем — он чувствует его, словно наяву. И кривит губы. — Неужели это тебя как-то задело? Неужели из всех вариантов, в тот самый момент, ты действительно выбрал закрыть меня собой? — Достоевский удивленно склоняет голову. Осаму поднимает на него свой взгляд и упрямо молчит, всматриваясь в аметистовые глаза с таким уверенным спокойствием, словно с его плечей вмиг слетел какой-то невероятно тяжелый груз. Словно все чувства, мучающие его сознание, внезапно успокоились. И блаженный штиль в его голове просматривается мягкой теплотой в черноте зрачка, флегматично рассматривающего фигуру напротив. Фёдор мгновенно вместе с ним расслабляется, только сейчас замечая, насколько было напряжено все его тело и чувствует, как странная тревога постепенно уходит. Но вместе с тем хмурится, ощущая едва заметный червячок разочарования, неприятно свернувшийся где-то под ребрами. — Чу́дно, что это не так. Было бы весьма прискорбно иметь такую слабость перед своим врагом. Я прав, Дазай-кун? Осаму кивает, прикусывая губу. Ему совсем внезапно вспоминается белоснежный ликорис, водруженный чужой рукой на море из невероятной красоты алых бутонов, и как ярко на этом фоне он привлекал внимание своей очаровательной хрупкостью. С уколом сожаления, Дазай думает, что этот маленький презент Фёдора он хотел бы забрать с собой. — И не могло быть иначе, — подтверждает он чужие слова твердой уверенностью. И чувствует, как откровенная ложь тает на его губах сладким приторным ядом.