Acta est fabula

Сон сморил их только когда лучи утреннего солнца начали назойливо пробиваться сквозь темные тяжелые шторы. Тьма комнаты постепенно сгладилась приятным полумраком, и Дазай лениво потянулся, поворачивая голову. Его тихий вздох нарушил абсолютную тишину, когда, сквозь приоткрытые веки он наблюдал потрясающе пустую постель напротив. Лишь сбитый плед обозначал своим присутствием, что ночевал он здесь совсем не один. Осаму сладко зевнул, лениво приподнимаясь. Пару часов сна едва ли дали ему хоть сколько нибудь сил — лишь более утомили. Он замер, прислушиваясь. Достоевский, кажется, так и не смог уснуть, несколько часов пролежав ничком. Дазай тогда, в легком полусне, с интересом приоткрывал глаза, рассматривая неподвижную фигуру напротив. Лишь едва заметное движение плеч выдавало в ней живого человека. Едва-едва дышащего, завернувшегося в мягкий пушистый плед практически с головой, человека. Осаму хмыкнул, мягко улыбнувшись. Вполне вероятно, Фёдор, не привыкший находиться в такой близости к кому-либо, так и не смог расслабиться. А может, это его, Дазая, исключительная вина. Он встал на ноги и, покачнувшись на ослабевших ногах, едва не свалился, не удержав равновесия. Желудок неприятно скрутило, и острая режущая боль совсем не деликатно напомнила ему о необходимости хотя бы разового приема пищи. Дазай обстоятельно цокнул, уныло припоминая, когда в последний раз за эти несколько суток он хоть что-нибудь ел. И тихо засмеялся, сжимая зубы, уверенный, что Достоевский, со своим безобразным образом жизни, так же забыл о нормальных человеческих потребностях. Острый слух уловил привычное жужжание из соседней комнаты, и Дазай, наспех одевшись, тихой поступью направился в чужой кабинет. Фёдора, как и ожидал, он нашел все на том же месте. Тот, словно приросший к своему злосчастному креслу, задумчиво смотрел в монитор, не отрывая взгляда. Даже когда Дазай медленно прошел в комнату и остановился аккурат позади, тот никак не отреагировал, словно и вовсе его не заметил. Смутная догадка подтвердилась совсем скоро, когда спустя минуту Достоевский так и продолжил сверлить остекленевшим взглядом дыру в мониторе, ни разу за это время не моргнув. — Ты что, спишь с открытыми глазами? Это выглядит достаточно жутко! — Осаму склонился к нему и, понимая, что его действительно не замечают, мягко дотронулся до чужого плеча. Фёдор дернулся, резко развернулся и впечатался в Дазая таким ошарашенным взглядом, что у последнего сердце замерло на мгновение. Неуместная улыбка мягко расползлась на лице Осаму, и наблюдая, как Фёдор грустно хмурится, сонно протирая покрасневшие глаза, он почувствовал какое-то трепетное приятное волнение. — Что… ты что-то хотел, Дазай-кун? — хрипло поинтересовался Достоевский, заторможенно моргая, и все еще приходя в себя. — Хочу. Есть, например. Я ужасно голоден, и судя по твоему состоянию ты тоже с трудом вспомнишь, когда в последний раз ел. Он хотел было склониться ближе, но, зацепившись взглядом за находившееся на полу безобразие, впечатлено присвистнул: — О, ты выбрал не самый гуманный способ самоубийства! Хотя, я больше удивлен, что ты до сих пор жив, учитывая количество влитого в тебя энергетика за последние сутки, — Дазай смешливо пнул одну из жестяных банок и обворожительно улыбнулся, чувствуя на себе едкий возмущенный взгляд. Фёдор сейчас представлял собой весьма обворожительную картину, смертельно уставший и такой неестественно беззащитный, что Осаму совершенно не удержался. С лисьей ухмылкой он резко сократил расстояние между их лицами и, пока тот не опомнился, мягко провел ногтями вдоль чужой шеи, чувствуя, насколько все-таки нежная и тонкая кожа у Фёдора. Просто чудесная. — Побойся бога, — под подушечками пальцев чужой кадык в нервозности дернулся, и Дазай ощутил, как его слабо оттолкнули. — Мой дорогой Дьявол, бог меня совсем не пугает. А вот бросать вызов богу — изрядно весело. Достоевский, все еще несколько впечатленный чужой наглостью, прикрыл веки и резко поднялся со стула. Его ослабленный организм едва ли смог бы удержать его на ногах и потому, Осаму, только расплывшийся в лисьей насмешке, внезапно потерял все эмоции с лица и подхватил Достоевского, не позволяя тому рухнуть прямо на пол. Вес чужого тела почти не ощущался, лишь мелкая дрожь прошлась по слабым рукам, и Дазай запоздало понял, что дрожь эта — совсем не его. У Фёдора тряслись руки и сам он тряпичной куклой повис на плече Осаму, с недовольством выдыхая сквозь зубы. — Впрочем, для такого громкого прозвища ты выглядишь достаточно паршиво, Федя. Дазай удобнее перехватил мало сопротивляющееся тело за талию и под острый яркий взгляд лиловых глаз, настойчиво повел того в соседнюю комнату; чтобы мягко посадить на кровать и, сам себе не отдавая отчета, укрыть дрожащие плечи пледом, с неприсущей ему странной болезненной заботой. — В холодильнике, на кухне, есть пара пачек с лапшой, — Фёдор постепенно пришел в себя, угрюмо поджимая тонкие губы и упрямо держа осанку, делая вид, словно ничего из ряда вон выходящего не произошло. А Дазай, внутренне улыбаясь, так и норовит поддеть, что у Фёдора, все это получается из рук вон плохо, но лишь кивает, понимая, что раздражать сейчас Достоевского будет и в половину не так интересно. — О, так мы все-таки не умрем с голоду! Это радует, ведь такая смерть невероятно болезненная и неприятная, а я очень не люблю боль, — он тут же выскакивает из комнаты, оставляя, наконец, Фёдора в блаженной тишине. Дрожь, вызванная слабостью, постепенно стихает. Достоевский, задумчиво закусывая губу, прислушивается к торопливой возне на кухне. Прикрывая глаза, он слышит слабое жужжание чайника, приглушенный звон столовых приборов и чужое задушенное шипение, аккурат после падения чего-то звонкого на пол. Дазай тут же включает воду, и Фёдор устало закатывает глаза, сопоставляя по звукам, что тот умудрился обжечься. И, кажется, что-то разбил. К своему удивлению, он не чувствует ни капли раздражения, лишь мимолетный укол беспокойства, который совсем скоро растворяется, стоит ему услышать приглушенный шепот по-нелепому забавных ругательств Осаму. Достоевский теребит рукав своей рубашки, и совершенно не сдерживает глупую улыбку, упрямо расползающуюся на его лице. Все происходящее кажется каким-то по наркотически безмятежным сном. В этом аморфном пространстве, дистиллированном мире, состоящем из стен и потолка их временного жилища, по-странному ощущается чувство спокойствия, абсолютное и глубокое. Такое по-правильному надежное и нерушимое. За сумбурностью мыслей Фёдор запоздало замечает перед собой тарелку с разогретой лапшой, которую ему настойчиво пихают забинтованные руки. Он безынтересно разглядывает содержимое, и поднимает вопросительный взгляд. Дазай хмурится, замечая, как чужие глаза аккуратно и еле заметно останавливаются сначала на его руках, и тихо вздыхает. — Мне что, тебя самому кормить? Достоевский, мотнув головой, принимает тарелку из рук, его ослабевшие пальцы все еще мелко подрагивают, когда он берет палочки в руки. Дазай смотрит на него со смесью удивления и чего-то совсем по-необычному теплого, едва уловимого, и Фёдору от этого вмиг становится жарко, а палочки тут же выскальзывают из непослушных пальцев. — Ты что-то говорил насчет прискорбной слабости перед своим врагом, или мне тогда это послышалось? Осаму давит улыбку, и аккуратно вкладывает палочки обратно в чужие руки. Достоевский хмурится, сильнее, чем прежде и даже, кажется, злится. И злость эта, направленная куда внутрь себя, отчетливо просматривается в чернеющем взгляде аметистовых глаз. — Поешь, тебе станет лучше, — Дазай отходит, усаживаясь на свой диван, в его руках его собственная порция лапши согревает приятным теплом. Он отворачивается к окну, не желая более нервировать и так неспокойного Фёдора, и приступает к еде. Лишь на секунду оборачивается, чтобы убедиться в том, что Достоевский по-тихому и очень угрюмо все же притронулся к собственной порции. — Мой дорогой Дьявол, сейчас, едва ли не падающий в голодный обморок, ты выглядишь совсем как нормальный человек… И это просто очаровательно. Озвучивает шепотом он свои мысли под потрясенный взгляд Фёдора. И тут же с широкой улыбкой добавляет: — Слабость тебе очень даже к лицу. — …ты что, последние мозги оставил на кладбище? — спустя пару минут молчания недовольно цедит Фёдор, отставляя пустую тарелку. — Вижу, тебе уже лучше, чудно! Дазай смеется над ним самым наглым способом, и чувствует при этом какую-то безмерную легкость. Обрисовывать собственные чувства и давать им названия ему совершенно не хочется, рефлексировать — тем более. А потому, мимолетно любуясь из-под полуопущенных ресниц, он аккуратно рассматривает Достоевского, подмечая новые его черты, вырезая их в памяти, бережно, словно эти моменты имеют для него необычайную ценность. Потому, что холодный свод чужих ледяных стен совсем скоро скроет от него этого беззащитного очеловеченного Фёдора, такого нелепого и отчего-то до щемящей боли нежного. — Следующий шаг смерти небожителей предполагает полное уничтожение детективного агентства, чужими руками, разумеется, — внезапно нарушает тишину Достоевский, с отстраненно холодным серьезным видом. — Что ты имеешь ввиду? — Листок, вырванный из книги, находится непосредственно в руках Камуи — это его изначальный план… Из того, что мне было известно и из того, что я успел уже получить из своих источников, могу только сказать, что наши смерти сильно нарушили чужие планы. Достоевский сложил руки в замок, опираясь на них подбородком и, усмехнувшись, продолжил: — Чтобы совладать с некоторыми из моих подчиненных нужен необычайный талант, а Камуи привык придерживаться несколько иной тактики, и из-за этого сейчас у него полный бардак. Не сказал бы, что это надолго. Но мы выиграли какое-то время. Дазай заинтересованно хмыкнул, припоминая, кто из подчиненных Фёдора мог бы устроить жуткий переполох. И, придя к презабавнейшим выводам, склонил голову набок, довольно щурясь. — С другой стороны, моя смерть играет очень даже на руку. Сейчас, когда с тобой — демоном — покончено, все организации могут расслаблено выдохнуть, и в этой расслабленности они, конечно же, будут наиболее уязвимы, ведь про Камуи никому еще не известно. Достоевский кивнул, на его лице на мгновение отпечатался жуткий оскал, и тут же пропал, хорошо скрываемый за натянутой улыбкой. — А ты, как обладатель такого неприятного дара, как обнуление — больше не станешь помехой. — Однако, можем ли мы быть уверены, что наши смерти выглядят достаточно натурально, если возникнет хоть капля сомнения — все это рухнет карточным домиком. Дазай потянулся лениво и сощурившись, внезапно оживился и оказался в одно мгновение аккурат около Достоевского на его кровати. В позе лотоса он с интересом рассматривал чужое лицо, которое, после его действия, приобрело лишь слабый оттенок напускного раздражения. — Придраться не к чему, нам стоит лишь быть осторожными, любое знание и узнавание может закончится действительно весьма прискорбно, — Фёдор кивнул, усаживаясь на манер Осаму. — Без помощи извне ты бы так безукоризненно это все не провернул бы, не расскажешь, в чем секрет? — Дазай смешливо изогнул бровь и склонился ближе, испытующе глядя в лицо собеседника. — За некоторую информацию некоторые анонимные личности могут весьма и весьма недешево заплатить, — Фёдор ядовито улыбнулся, зеркально склоняясь ближе к Осаму. — Какой интересный род деятельности! Очевидно, это он предполагает за собой твои голодные обмороки и бессонные ночи? — Любая информация быстро теряет ценность, Дазай-кун. Приходится иногда чем-то жертвовать, — Фёдор пожал плечами, физически чувствуя на себе полный скепсиса взгляд карих глаз. И в ту же секунду чужие сильные руки прижали его к кровати, обхватывая плечи. От смены положения голова несколько закружилась, и Фёдор расширенным взглядом посмотрел на Осаму, мгновенно нависшего над ним с тонкой улыбкой. — Ты такой болезненно худой и бледный, твои ребра, просвечивающие через рубашку, можно буквально пересчитать руками, — Дазай, в подтверждение своих слов, слабо провел по груди Достоевского, плавно очерчивая все выпирающие костяшки и остановился, обхватывая тонкую талию. Под его руками слабое тело дернулось, пытаясь уйти от прикосновений, но Дазай лишь сильнее сжал пальцы, внутренне восторгаясь этой невероятной хрупкости чужого тела. — Тебе не кажется, что ты нагло переходишь все границы дозволенного? — Достоевский еще раз слабо дернулся, из чистой упрямости, потому как хватка Дазая оказалась действительно сильной. От чужих прикосновений жгло кожу, и этот жар проникал, казалось, в самые внутренности, распространялся по телу и вызывал ощущения, от которых Достоевскому неимоверно хотелось спрятаться. Убежать от этих ужасающих рук и ничего подобного более никогда не испытывать. Но он лишь раздраженно сжал зубы, принимая отрешенный вид. — Какой ты нетактильный, ужас, — Дазай театрально закатил глаза и улыбнулся, — отпущу, если скажешь, какой у нас дальше план. От его приторно-сладкого голоса прямо над ухом Достоевский скривился, однако, дергаться перестал. Лишь дышать стал на порядок чаще, что несколько позабавило Осаму, который, впрочем, списал это на волнительное раздражение. — Зачем все это, если ты и так его знаешь, Дазай-кун. Осаму лишь фыркнул и упрямо вновь провел рукой по чужой талии. Казалось, ему в какой-то момент стало жизненно необходимо доводить Достоевского до грани, с исключительным упорством. Чувствуя, что никакой особенной реакции не последовало, Осаму, совершенно уверенный в том, что природа всех его действий заключается именно в интересе и никакого иного подтекста в себе не несет, скользнул прохладными пальцами под чужую рубашку, касаясь оголенной кожи. И тут же он ощутил, как тело под ним едва заметно задрожало. Под пальцами — молочная бархатная кожа согревала своим теплом. Дазай от этого едва ли сам не вздрогнул, вовремя подавив все эмоции. Он внезапно испытал, что падает в пропасть, потому как собственное тело на все происходящее начало реагировать самым очевидным и бесстыдным образом. И его сердце, его ледяное жестокое сердце ускорило свой темп. — Камуи. Нам нужен подходящий момент, и больше информации. А теперь, будь добр, слезь с меня, — о сталь в его голосе можно было порезаться. Лишь слабая охриплость смягчала его, наполненный искренней злобой, тон. — Или та вырванная страница, а если повезет — то, конечно, все вместе. Я прав? — Достоевский прикрыл глаза и кивнул на его слова. Дазай ослабил хватку, убирая руку от жара чужого тела. Он мягко улыбнулся, смотря в лиловые глаза. Внутри тех за напускным спокойствием проглядывало нечто отдаленно похожее, на его собственный пульсирующий взгляд. И Осаму склонился ближе, в попытках разглядеть, что прячется внутри чернеющей бездны чужого зрачка. Фёдор смотрел на него таким холодом, что всем ледникам Антарктиды не хватит мороза, чтобы соперничать с ним. И этот взгляд обжигал не хуже огня. Внутри этого взгляда было нечто неопределенное, но настолько волнующее, что у Дазая вмиг подкосились колени. Лицо перед ним, прекрасное в своей красоте, застыло, словно фарфоровая кукла. Осаму пару секунд всматривался в молочную, словно бы без изъянов, кожу, в слишком длинные черные ресницы, и губы. Бледные, сжатые в тонкую полосу, искусанные губы. Под каким-то наваждением он склонился совсем близко. И Фёдор, в эту секунду полностью осознавший, что тот собирается сделать, успел лишь в удивлении расширить глаза. А сердце, словно бы на миг, совсем перестало биться. Дазай коснулся его губ своими, аккуратно и безмерно нежно, чувствуя, насколько они мягкие и горячие. Поцелуй получился почти невесомым, и от этой всей эфемерности отдавал на кончиках пальцев волнительной дрожью. Но тут же Осаму поспешно отстранился, почувствовав, как его пребольно ударили в бок. Фёдор, не давая ему опомниться, резко вскочил и ему потребовались все свои силы, чтобы оттолкнуть, прошипевшего от боли Дазая как можно дальше. — Твои игры зашли слишком далеко, Дазай. Последний ошарашенно смотрел перед собой, запоздало осознавая, что именно он только что сделал. Он вскинул голову, смотря на Фёдора и внутри, от вида того, неприятно заныло под ребрами. Достоевский выглядел не менее ошарашенно, но было в его взгляде какое-то неведомое и невидимое до этого момента чувство, словно бы Дазай своим глупым, невероятно ужасным поступком сделал ему по-настоящему больно. Он не успел сказать ни слова. Достоевский вылетел из комнаты в мгновение, громко хлопнув дверью. — Игры? — прошептал Осаму в пустоту, дрожащими пальцами касаясь собственных губ, на которых до сих пор теплилось фантомное прикосновение. — Я ведь правда всего лишь играю?..