Acta est fabula

Бинты Дазай так и не повязал. Даже спустя пару дней его кожа по-прежнему оставалась оголена, в отчуждении стен этой квартиры в них утратился всякий сакральный смысл и нравственная необходимость. Для Фёдора в его обнаженных руках и шее не было вызывающей новизны, и многочисленные шрамы не находили в его глазах ни капли омерзения или жалости. Лишь изредка он, из-под полуопущенных ресниц, наблюдал, как задираются чужие рукава рубашки и как тонкие линии порезов на шее мелькают из-под воротника хлопковой ткани. Взгляды его были наполнены трепетной аккуратностью и чаще носили скрытый характер. Лишь в моменты, когда Фёдор в непонятной отрешенности застывал, Дазай мог наблюдать, как неотрывно лиловый взгляд исследует каждый контур его белесых рубцов. Свежий вечерний воздух постепенно наполнялся запахом тлеющего табака. Осаму вертел в руках сигарету, подносил к губам и вдыхал никотин. Ничего приятного он при этом не чувствовал, лишь то, как сильно холодит по его голым ступням сквозняк, проникающий через открытые настежь окна маленького балкона. Однако, курение отвлекало его от более губительных для организма мыслей своим незамысловатым действием, занятый бездумным автоматизмом мозг на время расслаблял тяжелые плечи и дарил тихое чувство спокойствия. Пепел горячими хлопьями болезненно оседал на его руках, оставляя после себя черные следы. Тихо скрипнула дверь. Его зыбкое спокойствие было нарушено молчаливым укором, Фёдор медленно прикрыл дверь, поежившись от резкого холода и нетерпеливо-выжидательно уставился на Осаму. — Чего тебе? Дазай улыбнулся ему, мысленно отмечая чужую синюшность залегших под веками глубоких теней и карминные корочки на безбожно искусанных в кровь губах. Сильная задумчивость Фёдора часто приводила Осаму в трепетный восторг, потому как тот в такие моменты безотчетно начинал терзать собственную плоть, окрашивая губы в алый цвет. Его пальцы обрастали болезненными ссадинами на бледной коже, и вид чужой крови возбуждал в Дазае что-то неумолимо приятное. Может, именно в чужом терзании тела он находил собственные шрамы немного менее отвратительными. Однако, кровь на чужих губах всегда была предвестником необратимых перемен. — Собирайся, Дазай-кун, нам нужно действовать быстро. Фёдор подошел ближе, в глубине его глаз отражались отдаленные огни Йокогамы, на фоне пламенеющего заката, аметист его радужки неожиданно приобретал кроваво-красный оттенок. Лиловый цвет тонул в багряном море, и Дазай, не отводя взгляда, чувствовал, как по его горлу мажет металлическим привкусом нарастающая тревога. — Тебе ведь известно, я всегда готов. Мне лишь следует переодеться, — Осаму неопределенно потряс оголенной рукой, и сделал очередную затяжку. Сигарета между его пальцев почти истлела и он, стряхивая пепел на руку, удивленно посмотрел на Достоевского. Последний, неожиданно прытко выхватил сигарету из его пальцев и затянулся, слегка морщась от неприятного привкуса. — Что, дорогой Достоевский, неужели взволнован? — Я в предвкушении, — он поднял на него свой невыносимый взгляд и с чарующей улыбкой, с глазами красного ада, медленно дотронулся горячим окурком до чужой кожи. Рука Дазая моментально напряглась, и боль от потушенной сигареты едва не выскользнула из него тихим шипением. — Это на память, — прокомментировал Фёдор, чувствуя на себе полный недовольства чужой взгляд. — Я ненавижу боль. Дазай бесстрастно обвел пальцами припухлость краснеющей от ожога кожи и неясная тревога, терзавшая его весь вечер, неожиданно отступила. Он посмотрел на Достоевского новым взглядом, его ресницы отчего-то дрогнули, и губы застыли в ядовитой усмешке. — Ох, вот как, мой дорогой бес решил оставить мне памятный шрам… Я бы счел это достаточно романтичным, не преследуй ты иных целей. — Клонишь к чему-то? — Фёдор тонко улыбнулся, и слегка изогнул бровь принимая нарочито невинный вид. Дазай подошел ближе, его пальцы невесомо коснулись чужих прядей волос, обрамляющих бледную кожу лица. Достоевский не шелохнулся, позволяя касание. В его глазах — невозмутимая уверенность и неожиданно страшная, взявшаяся из неоткуда, непоколебимая сила. И Осаму чудится в этих удивительных глазах нечто зловещее. — Смерть кого-либо из нас, вполне вероятный исход из множества вариантов… Однако, то незыблемое, что у нас останется — это наша вражда. Какую бы новую форму не приняла твоя фанатичная цель — исход у нее один. — Чудно, что ты это понимаешь Дазай-кун. — И все же, есть в этом доля чего-то такого, — Осаму неоднозначно кивнул, указывая на шрам, и его улыбка до неприличия широко растянулась на лице вслед за округлившимся взглядом собеседника. Достоевский поджал губы, дрогнувшие в легкой улыбке и, перехватывая чужую ладонь вблизи своего лица, не позволил Осаму отстраниться. — Нам понадобится небольшая помощь извне. Дазай на мгновение прикрыл глаза, его пальцы по-прежнему щекотала чужая мягкость волос и, прислушиваясь к собственным мыслям, ему слабо почудилось, как мертвенный холод расползается по его конечностям. Словно он прикоснулся вовсе не к человеку, а к безжизненной глыбе льда. Словно его запястье сжала морозными костлявыми пальцами так ему желанная смерть. — Я ожидал чего-то подобного, — Дазай взглянул на Достоевского перед ним, и, невесомо коснувшись фалангой пальца его щеки, почувствовал лишь мягкость кожи и человеческое тепло. Его руку по-прежнему сжимала чужая. Прохладная, но живая ладонь. — Дазай-кун, — Достоевский нахмурился, слегка отстраняясь, но в мгновение замер, прислушиваясь к отдаленному шуму в их маленькой квартире. — Кажется, у нас гость. Осаму, улыбнувшись, медленно отстранился от Фёдора, лишь на мгновение бросая на него пронзительный неопределенный взгляд и, натянув улыбку, открыл дверь, оставляя его одного. Достоевский поднял глаза на наливающийся алым закат. Пылающее небо тонуло в черноте его взгляда, а его щеку до сих пор жгло чужое прикосновение. Тихо вздохнув, он вышел следом, оставляя на своем лице лишь бесстрастное выражение. В сгущающейся темноте наступающей ночи едко пахло металлом. Чернильные тени все сильнее расползались и погружали засыпающий город в свой вязкий мрак.