Acta est fabula

В комнате, слегка приглушенной дрожащим светом одних лишь тусклых настенных светильников, стоит напряженная тишина. Чужое безмолвие встречает Фёдора вязким холодом, и эта тревожная прохлада ластится по его лопаткам, извивается липкими змеями и закручивается где-то в районе ребер. Пальцы руки непроизвольно сжимаются, и он аккуратно прикрывает за собой балконную дверь. Улыбка на лице Дазая скупа на любые эмоции, демонстративно гостеприимно он растягивает губы тонкой изящной линией и смотрит, как из тени комнаты ему отвечают такой же, со слегка диковатым оскалом. Пальцы его рук проворно поправляют наспех застегнутую на все пуговицы светлую рубашку. Осаму тянет тугой воротник выше и ядовито щурится. Достоевский подходит ближе, внимательно всматриваясь в профиль его лица и подмечает какое-то нездоровое любопытство, застывшее на дне чужих карих глаз. Он лишь успевает смахнуть прядь волос с собственного лица, как внезапно из тени к нему подлетает фигура, сковывая его в объятиях. — Дост-кун! Ты жив, какая ошеломительно приятная новость! Я уже было расстроился, что это совсем не моих рук дело… Но как же мне повезло, мой лучший друг все еще жив! — Здравствуй, Николай. Фёдор, под удивленный взгляд Дазая, мягко улыбнулся, и, не дожидаясь пока его отпустят, аккуратно выпутался из чужих крепких объятий. Красивая улыбка, однако, быстро сошла с его лица, и Осаму оставалось лишь наблюдать, как Фёдор с прежним равнодушием поворачивает к нему голову и тихо вздыхает. — Вряд ли вы двое нуждаетесь в представлении. — Ты прав, — Дазай ухмыльнулся, — мне приходилось слышать о тебе, Николай Гоголь. Последний широко улыбнулся, обнажая ряд ровных белоснежных зубов и, театрально взмахнув плащом, манерно поклонился не отрывая взгляда от Осаму. — Конечно же я тоже о тебе наслышан, демон-вундеркинд из портовой мафии. Пусть ты ее и покинул, но о тебе по-прежнему ходит очень много слухов. В узких кругах, разумеется. Дазай заметно скривился, услышав свое прежнее «прозвище». Николай Гоголь представлял из себя достаточно неординарную личность, и пусть Осаму заведомо было известно достаточно много, чтобы составить подробный его личностный портрет, сейчас, смотря на его вычурные манеры и эпатажный аутфит, он находил Николая еще более занимательным, чем предполагал. И, несомненно, еще более интересным. — Что ж, Николай, — протянул Дазай и подошел к наблюдающему за ними в осторожном молчании Фёдору, с улыбкой приобнимая его за плечи, — Дост-кун уже обрисовал тебе ситуацию? Достоевский, на удивление, никак не отреагировал, лишь подушечками пальцев Дазай почувствовал, как легкое напряжение тронуло его тонкие плечи. Гоголь же, напротив, в неподдельном замешательстве приподнял брови, но тут же его лицо преобразила широкая улыбка. — О… Так вы двое неплохо спелись! По-правде, когда Дост-кун сообщил мне, что будет не один, я малость запереживал, что вы перегрызете друг другу глотки раньше, чем я успею за этим понаблюдать! Николай весело засмеялся, и эта непосредственная веселость, казалось, граничила с чем-то безумным, практически истеричным. Его заливистый смех бил по ушам, и чувствовался в нем какой-то трагичный, едва уловимый надлом, вяжущий на языке каким-то странным кисловатым послевкусием. Внезапно смех стих, и Гоголь по-необыкновенному резко вдруг стал серьезен. — Дост-кун лишь попросил меня об одной замечательной услуге Дазай-кун, большего я не знаю, — он безразлично пожал плечами, крутанулся на месте и, исчезнув в пространстве, в секунду оказался аккурат рядом с Осаму. Удивительно тяжелая рука в красной перчатке легла тому на плечо, и Гоголь, просовывая вторую руку в шинель, разочарованно вздохнул, безрезультатно касаясь лишь ткани плаща. — С Осаму придется действовать по-другому, — отозвался Фёдор. Он прытко выскользнул из своеобразного подобия объятий и встал напротив, сложив руки на груди. И размеренно продолжил: — Первый и очевидный вариант — это совсем не касаться Дазай-куна, управляя пространством рядом с ним. Однако, слишком много ограничений, поэтому мне хотелось бы попробовать другой вариант. Достоевский шагнул вперед и протянул руку Дазаю, улыбнувшись одним уголком губ, когда тот, не раздумывая, вложил в нее свою собственную. Николай, быстро сообразив, что именно хочет проверить Фёдор, широко улыбнулся и, цапнув его за худую бледную кисть, резво утащил в портал шинели вместе с Осаму. — Надо же, получилось! — раздалось из соседней комнаты аккурат после приглушенного звука падения чего-то увесистого на пол. Дазай, придерживая Фёдора за голову и слегка прижимая его к себе, радостно улыбался без стеснения продолжая сидеть на чужих коленях. Достоевский сжал зубы, недовольно шикнув от несильно приятного приземления на пол, однако рука, до сих пор поддерживающая его голову, слабой дрожью по позвоночнику принесла никогда еще не испытанные чувства. Мимолетное вздрагивание ресниц и Фёдор, улавливая чужой теплый, до персонального ужаса, взгляд напротив, затравленно замирает, чтобы в следующую секунду упрямо оттолкнуть ничего не понимающего Осаму. И скривить губы в брезгливом отвращении, заставляя чужую улыбку неестественно застыть на красивом лице. Гоголь в проеме комнаты лишь тихо хмыкает, с лукавым прищуром наблюдая, за открывшейся сценой. И, с присущей ему театральность, хлопает в ладоши, перетягивая все внимание на себя: — Что ж, тогда, не будем терять время!

***

Совсем стемнело. На чернеющем ночном небе не видно ни единой звезды, и сгустившаяся тьма неотвратимо нависла над оживленным городом, пестреющим в ярких огнях. Отступающая нежность вечерней прохлады лишь слабо колышет воротник рубашки, и холод бесконечно долгой ночи залезает в карманы пальто, лижет морозно по шее и сковывает в объятиях нестерпимым ознобом. Дазай поправляет пальто, пальцами ловит в карманах охлажденный металл и улыбается остро, чувствуя в груди бессильное трепыхание чего-то живого. — Фёдор, и когда ты только успел? — Тянет он гласные, слегка поворачивая голову к идущему рядом Достоевскому. — Не понимаю, о чем ты, — и весь из себя Достоевский — воплощенная в человеке ангельская святая невинность. — Рыться по чужим карманам жуть как неприлично, ты знал? На это Фёдор лишь красноречиво хмыкает, его глаза наполнены безбрежным спокойствием, и этот абсолютный штиль, не сомневается Дазай, скрывает что-то совсем убогое в глубинах его темной озлобленной души. И то, как ссутулены под тяжестью мыслей его хрупкие плечи, заставляет Осаму до боли прикусить внутреннюю часть щеки. — Дазай-кун, почему на тебе черное пальто? — внезапный вопрос от Гоголя выбивает на секунду из мыслей, но в следующее мгновение Осаму скалится с неприкрытой насмешкой. — Ох, Николай, тебе не известно? Я ведь покинул агентство! Они медленно идут по лабиринтам темнеющих улиц, отделенных от суеты кипящей жизнью Йокогамы. По зловонным кварталам и паркам, напрочь отрезанных от жизни, с убогим течением времени, которое здесь, в этой оторванной от всего мира местности, застывает и тянется, прилипает к асфальту, словно раскаленная солнцем плавленая резина. И позволяет чуть глубже вдохнуть. Потому, что только в таких желчных грязных подворотнях, где стаи бездомных хромых собак обезображенные струпьями ссадин и обессиленные болезненным голодом льнут к земле, желая почувствовать анестезирующий холод; где недоверчивые взгляды человеческих глаз надолго отпечатываются в памяти, как печальный взгляд свирепого дикого хищника, пойманного в смертельный капкан, но протяни руку — откусит с последних оставшихся сил; где уже не имеет значения, что будет завтра, ведь до «завтра» не каждый осмеливается, даже мысленно, дожить. Именно здесь можно на какое-то нелепое мгновение всего-то побыть собой. — Я знаю, Дазай-кун, но почему именно черное? — Гоголь поворачивает голову, внимательно рассматривая Осаму горящим от любопытства взглядом. Последний неприятно усмехается, отмечая, что друг Фёдора на редкость наблюдателен. — В дань трауру, разумеется, — смеется Осаму и цепляет ногтями достоевское плечо, слегка сминая чужую накидку, — я ведь вообще-то еще и умер! — О, поздравляю, и как ощущения? — Николай щурится, и широкая улыбка преображает его лицо, делая его по-своему красивее. — Паршиво, чувствую себя на редкость живым, — он возвращает улыбку и поворачиваясь к Фёдору, мягко скользит рукой по его плечу, спускаясь пальцами ниже и, не касаясь кожи, слабо хватается за свободный рукав его рубашки, — А ты, Достоевский? — Чудно, не умирал и не собираюсь. Фёдор опускает взгляд на руку Осаму, непонимающе, он переводит его на лицо последнего, с интересом заглядывая вглубь чужих глаз. Дазай норовит прильнуть к нему ближе, зачем-то сокращает любые дистанции, а Фёдор лишь тихо вздыхает, стараясь не думать, насколько неопределенно его собственное бездействие. — Дост-кун! Когда я получил сообщение от тебя, я был так ошеломлен новостью о твоем воскрешении, что испытал чувства, незнакомые мне до сих пор… Но! Не это мой главный вопрос, что меня волнует больше всего, как же так получилось, что ты не умер? Гоголь слегка притормозил, указывая на неприметную дверь с потрескавшейся и облезлой местами краской какого-то гадкого болотно-зеленого цвета. Его голос отскакивал от бетонных стен и эхом звучал в пустоте темнеющих переулков, Дазай же, не сводивший уже какое-то время глаз с Фёдора, забавно фыркнул, наблюдая, как тот по-нелепому едва заметно нахмурился. — Найти подходящее тело — пол беды, заставить поверить — вот, что было самым сложным. Умирать я не собирался, просто вывел себя из игры своими же руками. — Демон Фёдор разыграл целое представление, только, все ли купились? Они остановились. Николай, слабо дернул за ручку двери и та, с пронзающим тишину скрипом, медленно открылась, запуская в чернильное помещение трех человек. — Дазай-кун, ты-то точно не купился, но на это и был расчет, — Фёдор ему слегка улыбнулся. Они вышли через другую дверь, по предположению Дазая, миновав целый квартал. — Да-да, но если быть честным, я жаждал увидеть что-то более фееричное, а твоя смерть… Ох, ты совсем не разбираешься в самоубийствах, Фёдор. Осаму оскорбленно прикрыл ладонью глаза, стараясь сдержать собственный откровенный смех, когда Фёдор стервозно вырвал рукав из легкой хватки Осаму. И язвительно поинтересовался: — Фееричное, это как у тебя? — Как у меня, — фыркает Дазай, но тут же его улыбка становится мягче, когда в лиловых глазах напротив он неожиданно улавливает тень веселья. — Мне не было нужды устраивать шоу. Людей очень привлекают загадочные обстоятельства смерти, а это всегда играет на руку. Если определенная организация неожиданно для всех хочет скрыть обстоятельства чей-то смерти — это дает совсем противоположный эффект и лишь подогревает азарт. И ослепленные этим азартом, никто уже не задается вопросом была ли смерть настоящей. Мысль эта больше не поддается сомнению. Но, конечно, ты Дазай-кун — исключение, единственное из правил. — Ого, Дост-кун, как это занимательно! — Воскликнул Гоголь, внезапно воодушевившись, он взмахнул руками и оживленно продолжил: — Но-но-но вынужден согласиться с Дазай-куном, тебе не хватило эпатажности, ожесточенной борьбы за драгоценную жизнь! Ты мог бы бросить вызов самой смерти и с достоинством ей проиграть. Знаешь! Ты не волнуйся, ты же мой лучший друг, в следующий раз я обязательно тебе помогу. Нет! Я сделаю все, что в моих силах, чтобы твоя смерть выглядела как произведение искусства. Что скажешь? Гоголь широко улыбался, кончики его пальцев едва заметно подрагивали в томительном нетерпении, и лишь стоило Достоевскому мягко пожать плечами, неопределенно кивая, он немедленно сковал его в крепких объятиях. И так же резко отстранился, совершенно не обращая никакого внимания на легкую обескураженность Фёдора. Они остановились. Дазай задумчиво наблюдал за ними в выжидательном молчании, и лишь когда Гоголь окончательно отпустил Фёдора, он тихо прокашлялся, обращая внимание на себя. Но Достоевский его опередил: — Мы почти на месте, — он поправил выбившиеся пряди волос и его бледное лицо застыло под маской серьезности. — Да, нужно спешить. С каждым их шагом нарастало гнетущее напряжение. Дазай перестал находить рукам место, в широких карманах пальто казалось ужасно тесно, холодный металл стремительно набирал вес и несуществующей тяжестью оттягивал плотную ткань. Осаму отдергивал руки, хрустел фалангами пальцев и стряхивал невидимые пылинки под раздраженный взгляд Фёдора, который, казалось, успел ссутулиться еще больше. Гоголь тем временем лишь улыбался, словно искусственный. — Фёдор, как ты заставил Камуи скрыть все данные о собственной кончине? — задал внезапный вопрос Осаму. Достоевский ничего не ответил. Он повернулся к нему и улыбнулся. И эта улыбка, пугающе настоящая, горечью осела на языке. И внутри совсем опустело. Дазай невесело усмехнулся. Под плотными слоями одежды и наспех обмотанных бинтов пульсировала притупленная боль, он невесомо коснулся пальцами там, где кожу жег новый рубец. Очередная рана на его и так испещренном шрамами теле. С легкой руки Достоевского его кожа постепенно обрастала новыми, и каждый из тех рубцов, что был оставлен чужой худощавой рукой, откликался внутри Дазая каким-то незнакомым волнением. Но эта рана, на удивление, болела до раздражающего нестерпимо.