Acta est fabula

Кабинет Камуи расположился на верхнем этаже высотного здания. Примитивная архитектура его бетонных стен за годы успела покрыться пятнами высолов, а с крыши разрослась застарелая плесень, разводами грязи обрамляя обшарпанный камень. Общая серая невзрачность громоздкого сооружения ни намеком не выдавала секретный офис главы Смерти небожителей. Среди тысячи тысяч таких же высоток она составляет единую цепочку слаженного мегаполиса. Сливается в звеньях фасадов, разрастающихся на километры в хаотичном порядке, и прячется среди близнецов-гигантов одного из спальных районов. Тяжелые плиты здания, вдавленные в крепкую землю надежной конструкцией, составляют будущее надгробие. Свет в кабинете Очи Фукучи слабо мерцает в глубокой ночи. Гаснет сигаретный окурок, беспощадно вдавленный лакированной туфлей в сухой асфальт. Дазай упрямо растирает его о шероховатость камня и меланхолично рассматривает, как тот превращается в незамысловатое нечто, расползающееся на рваные кусочки под его кожаной обувью. Достоевский рядом лишь тихо хмыкает, проглатывая язвительные слова. Потому, что у него самого свежие корочки на израненных губах вновь начинают кровоточить под неуемными зубами. И потому, что природа их бессознательных действий имеет до неприятного схожую суть. Гоголя долго не видно. Проскользнув тихой тенью в здание, он проверяет общую обстановку и запоминает слепые пятна. Десять минут длятся целую бесконечность, когда в пространстве появляется его голова, и самодовольная улыбка расползается угловатостью линий. — Все чисто! Дазай бросает взгляд на Достоевского, тихо кивая, и они исчезают в пространстве шинели.

***

Рука в белоснежной перчатке лениво бросает в стакан кубики льда. Те ударяются о поверхность тяжелого хрусталя, и мелодичный их звон разносится в тишине кабинета. Очи Фукучи задумчиво вертит стакан в руках, наполненный янтарной жидкостью, тот слабо переливается золотом в желтом свете настольной лампы. Крепкий коньяк двадцатилетней выдержки пахнет вековым дубом и пряностями, запах оседает на языке послевкусием горького шоколада, и Фукучи удовлетворенно делает глоток напитка. На его рабочем столе в беспорядочном хаосе разложены важные документы, среди них нет ничего интересного, и он устало подпирает рукой подбородок, невидящим взглядом бегло осматривая каждый листок. Настенные часы показывают пол третьего ночи, а Очи Фукучи все чаще мимолетными взглядами окидывает громоздкую дверь. Бутылка на его столе тихо пустеет, когда он, наконец, чувствует чужое присутствие. — Доброй ночи, молодые люди, — здоровается он, не поднимая головы, когда дверь в его кабинет неслышимо прикрывается, — Рад тебя видеть, Достоевский, — добавляет он, улыбаясь собственным мыслям. И поднимает взгляд. Дазай с Фёдором медленно подходят ближе, каблуки их туфель в тишине отстукивают каждый шаг по деревянному полу, пока они не останавливаются аккурат посередине кабинета Камуи. — Вижу, вы совсем не удивлены нашему скромному визиту, — Дазай улыбается тонко, и чуть склоняется, всматриваясь в чужую тусклость сиреневых глаз. Совсем другие — не как у Достоевского — безжизненные, словно застывший вековой лед, окаменелость остановившегося времени, и ни отблеска земной жизни. Словно обладатель этих глаз и не человек вовсе, не чувствуется в них ничего, кроме леденящий жестокости и безразличия. — Я вас действительно ожидал, — Фукучи расслабленно откидывается на спинку стула, вертит стакан в руках и препарирует оценивающим взглядом своих визави. Его насмешливый тон вкрадчивым голосом расползается по комнате, словно сотни шипящих змей, пробирается под кожу и отравляет тревогой, — вы двое припозднились, я уже успел заскучать. Улыбка гипсовой маской застывает на лице Дазая. Достоевский рядом безмерно спокоен, как обманчиво спокойно море перед надвигающимся цунами, лишь пенистые воды в его глазах чернеют с каждым шагом старых настенных часов. Он расслабленно делает шаг вперед. И Дазай шагает вместе с ним. Холодная дрожь проходится по всему позвоночнику, концентрируясь между лопаток, когда плавным движением чужой руки заряженный пистолет исчезает из его кармана и находит место в чужом. Легкость этого движения была практически неосязаемой, однако Дазай чувствует, как стремительно тяжелеет воздух в стенах кабинета. — Что ж, моя часть уговора выполнена, Фукучи-сан. Что насчет вашей? В бархатном голосе Достоевского ни капли раскаяния, когда он плавным грациозным движением слегка поворачивает голову в сторону Осаму. Они лишь секундно сталкиваются взглядами, и Дазай, широко улыбаясь, тихо смеется под понимающий взгляд Фукучи. — Ох, демон Фёдор особо искусен в обмане. Господин Камуи, что же такого вы ему предложили взамен? — Ты не слишком обеспокоен своим положением, — Очи задумчиво наклонил голову набок, — признаюсь, я ожидал более адекватной реакции на предательство, но слухи не врут, вы действительно с Достоевским — демоны — два сапога пара, — он устало вздохнул и ухмыльнувшись, под пристальный взгляд обоих лениво опустошил стакан. — Признаюсь, я не сразу смог догадаться, что все изначально было спланировано. Смерть Фёдора и ваше непосредственное участие в подтасовке карт долгое время оставались для меня в тени, — Осаму пожал плечами и линия его губ выгнулась в неестественной улыбке, — И, конечно же, вам так же была известна правда о моей подставной смерти… Тогда, на кладбище, вам ничего не стоило убить нас, верно? — Дазай, — Достоевский слегка нахмурился, всматриваясь каким-то опасливым лиловым взглядом в его глаза. — О нет-нет, подожди. Фукучи Очи, вы ведь взамен на меня предложили ему раскрыть реальное местоположение тетради? Глаза Фукучи внезапно невольно расширились и в них ярким блеском отразилось непонимание, и эта секундная промашка осела насмешливой мягкостью на губах Осаму. — Оу, Фёдор, по-моему он не знает, где она. Взгляд Камуи заледенел. Он медленно встал из-за стола и нарочито размеренным шагом приблизился к ним. Выражение его лица сделалось опасливо добродушным, и от его слабой улыбки повеяло чем-то тревожным. — Нет, нашим уговором было привести тебя живым взамен на листок, вырванный из этой тетради, — Фукучи расслабленно оперся поясницей о край стола, и скрестил руки на груди, — Фёдор безупречно выполнил свою часть сделки, для всего остального мира ты мертв, Дазай, а твоя способность теперь не сможет мне помешать, к тому же развяжет мне руки и позволит ошибиться. — Вот как, — протянул Дазай и напряженно замер. Фёдор не шелохнулся, лишь с нечитаемым выражением лица секундно на него посмотрел, и сжал губы. — Только вот, — продолжил Фукучи, с намеренно явной наигранной грустью вздыхая, — моя часть уговора, к огромному сожалению, невыполнима, — он усмехнулся и оторвавшись от стола приблизился на шаг к Фёдору, — Прости уж, Достоевский. Дазай едва успел среагировать, когда Фукучи в одно мгновение обнажил свой клинок. Тот отразился секундным блеском в спокойном мареве лиловых глаз Достоевского, и в комнате резко запахло тяжелым специфическим запахом свеже пролитой крови. Тяжелые капли ее звонко ударялись о дощатый пол и Дазай, сглатывая вязкий металлический комок в собственном горле, вымученно усмехнулся, наблюдая как Гоголь с ошарашенным Фёдором появляются в другом конце комнаты. Скользкие пальцы Дазая упорно сжимали рукоять клинка, не давая ему двинуться с места. Рана в животе безбожна жгла внутренности, и болезненный спазм едва не отключал его в бессознание. Глаза Очи Фукучи постепенно наливались осознанным страхом. Осаму бессильно усмехнулся и насилу сжал зубы, подавляя болезненный стон, когда Фукучи, с запоздалым осознанием во взгляде, дернул его за плечо, закрываясь его слабеющим телом, словно живым щитом от пронзительного темного взгляда Достоевского. Взгляда чернеющих лиловых глаз, что навсегда отпечатается в памяти, словно порождение зла всего мира сконцентрировалось в одной точке там, где бездна чужого зрачка пожирает весь цвет и оставляет лишь глубокую холодную первозданную тьму. Дазай улыбнулся. — Дорогой Камуи, это ваш последний вздох. Не волнуйтесь, Фёдор не будет стрелять. Раздался мягкий щелчок предохранителя, и, предательски дрожащей рукой, пистолет дулом уперся в седеющий пепел волос Фукучи. Последний замер. Линия его сжатых губ дрогнула, и Осаму с последних сил удалось удержать его на месте, намертво впиваясь онемевшими пальцами в острый липкий металл. И тошнотворный запах крови стал еще ощутимее. — Это сделаю я. — Аннулирующая способность… Дазай, ты принял сторону своего врага и до конца остаешься ей верен. Почему? Не помешай ты мне, Достоевского не спасло бы ничего от моментальной гибели. Разве не этого ты желаешь? Улыбка Осаму отдавала тенью безумия, металлический вкус заполнял все рецепторы тошнотворно-гнилостным ароматом приближающейся смерти. В глазах безбожно расплывалось. — Я… — Дазай закашлялся, но в ту же секунду с неоткуда взявшейся непоколебимой силой лишь шире улыбнулся окровавленными губами. Тишину пронзил оглушительный выстрел. Пистолет выпал из его ослабленных пальцев, и мертвое тело Фукучи Очи с широко распахнутыми стекленеющими глазами тяжелым грузом осело на пол, увлекая за собой Осаму. Сознание покидало слабеющее тело, темная пелена перед глазами сгущалась, и боль, невыносимая боль, наконец, начала отступать. Дазай лишь отдаленно почувствовал, как чужие руки подхватили его за плечи, не позволяя упасть. Он видел вереницу несвязных образов и уплывающих пятен, кто-то светлым пятном склонился над ним, чей-то голос сквозь вакуум старался до него достучаться. Разобрать слова было невозможно, голос постепенно отдалялся, и Осаму мягко отдавался в приятные объятия анестезирующего забытия. Последнее, что он смог разглядеть — обеспокоенный взгляд лиловых глаз. И эти глаза — ледники Баренцева моря — настолько же холодные и глубокие, сейчас смотрели на него с отчетливо уловимым испугом. Чужой зрачок подрагивал, и тьма отступала. Лиловые глаза смотрели на него удивительно тепло, а лед таял от жара эмоций, и Осаму на периферии сознания чувствовал соленость его вод на собственных губах. Он ничего не успел сказать, прежде чем тьма окончательно забрала его в свои объятия.