Acta est fabula

У Дазая бескровные бледные губы синеют с каждым угасающим биением истощенного сердца. Смерть ластится к пальцам, словно причудливый зверь, лижет по коже и смотрит пустыми глазницами, неотвратимой тенью нависая над бессознательным телом. Под дрожащими руками — хладеющая синева кожи и слабое трепыхание отголоска былой жизни. Фёдор склоняется совсем близко и чувствует, как его прошибает липкий отчаянный страх. Дазай совсем не дышит. Достоевский отчаянно цепляется пальцами за воротник его хлопковой рубашки, в немом бессилии пробирается сквозь бесконечные слои бинтов и мучительно долго прощупывает остановившийся пульс. Из его глаз выливается бездна, чернильные воды расползаются по белоснежности ткани, мочат ее багровыми пятнами, и удушливый запах крови сдавливает легкие тошнотворными спазмами. Худые бледные пальцы беспомощно движутся, задирая рубашку, замирают напротив груди и скребутся отчаянно сквозь клетку из ребер, пытаясь запустить безнадежно мертвое сердце. Из его глаз выливается концентрированное безумие, он сжимает хрупкие ребра до хруста, до спазма в собственных ладонях и беззвучно смеется, пока кислота выедает его глаза. Тело Дазая совсем расплывается, и мутнеющий силуэт ускользает из рук. Достоевский отчаянно мечется, силясь поймать драгоценное тело. Его горло сковывает удушливый спазм, и он внезапно открывает глаза. В комнате легкая предрассветная темнота, и свежий воздух прохладой тянется по полу, забирается на кровать и щекочет приятно беспокойные руки. Достоевский тяжело дышит, прикрывает на секунду веки и поворачивает голову. Совсем рядом на кровати в тихом умиротворении спит бледный, но живой Дазай. Рука Достоевского покоится на его запястье, и под худобой бледных пальцев проступает отчетливый мерный пульс. Дыхание постепенно выравнивается. Губы Дазая, обветренные и слегка приоткрытые, слабо шевелятся, и Достоевский склоняется ближе. Засохшая кровь на них трескается, когда Осаму в болезненном забытье приоткрывает рот, и судорожный вдох разносится по комнате. На его теле вновь слои бинтов опоясывают живот, и запах спирта и крови пропитывает его беспорядочно разбросанные на подушке волосы. Достоевский аккуратно прикрывает его пледом и жмется ближе к стене, оставляя Дазаю больше места и стараясь не потревожить его. От его собственных рук, от кончиков пальцев до тонких запястий с просвечивающейся синевой расползается неистребимый сладковатый запах смерти. Въедается в матовую кожу и растекается по венам, отравляя артерии солнца, и кажется, что этот запах, сопровождающий его всю жизнь, не вытравить из тела ничем. На его пальцах — благовония церковного ладана — дополняют погребальный обряд, из его уст неустанно звучит панихида, и руки, несущие смерть, складывают молитвенный жест. По его пальцам ластится скверна, и в глазах не найти ничего святого. По его пальцам сочится алым чужая кровь, и вечной молитвы не хватит, чтобы отмыть этот грех. По его пальцам распространяется слабая дрожь, запах спирта и медицинской марли. Достоевский безжизненно смотрит на собственную ладонь, переводит взгляд на живого Осаму и беззвучно смеется, содрогаясь в смятении мыслей. Он устало ложится обратно, не отпуская прохладной руки и до рассвета контролирует сердцебиение, с отчужденными мыслями рассматривая профиль чужого лица.

***

Когда Дазай открывает глаза, пространство из знакомых четырех стен рассыпается на части, составляя миллионы чернеющих перед глазами песчинок, они дерут нежный слой роговицы и забиваются в слезнички — жгучая боль почти заставляет поверить, что зрения он лишился. Однако через пару секунд мир схлопывается до одного белесого пятна, мельтешащего перед ним, как надоедливая муха. В висках пульсирует концентрат боли, и отзвуки чего-то похожего на реальность, он слышит сквозь толщу возвращающихся внезапно ощущений и чувств. Когда Дазай открывает глаза, он практически жалеет о том, что выжил. Кислород выжигает легкие, Осаму хрипит с каждым вздохом и мучительно разлепляет иссохшие губы, стараясь что-то сказать, однако голоса своего он не слышит и совсем не уверен, слышит ли его человек, нависающий, кажется, прямо над ним. Когда вода касается его губ, Дазай думает, что впервые готов разреветься. Невыносимая слабость не дает ему сделать больше пары глотков, однако живительная влага ненадолго успокаивает его мечущееся в нервозности сердце. Он еще долго лежит с закрытыми глазами. В голове вихрятся бессвязные обрывки мыслей, и онемевшее тело постепенно возвращает свою чувствительность. Сначала его окружает пустота, чернильная фантасмагория из причудливых пятен под собственными веками и пьянеющее уплывающее сознание. Позднее он ощущает, как боль пульсирует в каждой точке его безвольного тела, и мучительные спазмы наполняют все его мысли. В комнате постепенно темнеет, когда Осаму осознает, что может пошевелить рукой. Он вновь разлепляет тяжелые веки и почти улыбается, когда пространство из стен составляет знакомую комнату. В глазах по-прежнему сухо, но жжение, наконец, перестает быть настолько невыносимым. Над ним снова склоняется Гоголь, внимательно всматривается в его лицо и с запоздалым осознаванием вдруг улыбается. — Дазай-кун, ты очнулся? Последний мычит что-то невнятное, и его губ вновь касается прохлада воды. — Где Достоевский? — хрипит Осаму слабеющим голосом и слегка приподнимает голову. Мышцы его тут же прошивает болезненной судорогой, и он несчастливо смотрит перед собой, и после — тяжко вздыхает: — Как же мне больно. — Тебе пока лучше не двигаться, чтобы не разошлись швы, — Николай понимающе кивает и, приподнимая его за плечи, подкладывает под его голову вторую подушку, — Дост-кун с первыми лучами солнца как заперся в своем кабинете, так до сих пор и не выходил из него. Я сейчас позову его! — Постой!.. погоди. Гоголь, только собравшийся исчезнуть в шинели непонятливо замер, но тут же его губы растянулись в лукавой улыбке. — Оу, ты хочешь что-то спросить у меня лично? Ни слова больше! Что же тебя интересует? — Николай хлопнул в ладоши и приблизился к Осаму, его глаза горели живым интересом, но чувствовалась в них какая-то глубоко затаенная грусть. Дазай невольно напрягся. Что-то в Гоголе поменялось за последние сутки, и Осаму отчасти представлял, что могло послужить причиной этих незначительных, но пугающих перемен. Весь его эпатажный образ сейчас выглядел несколько помято, а на лице тенью лег отпечаток усталости. — Достоевский сам зашил мне рану? Гоголь медленно кивнул. Затем, неловко потоптавшись на месте, бесцеремонно сел на пол, откидывая голову на край кровати. Рука Дазая почти касалась его белесых волос, и он с трудом подавил в себе наглый порыв действительно прикоснуться к ним. Гоголь нахмурился, а после меланхолично вздохнул. Вздох этот получился несколько наигранным, и Осаму сдержал улыбку. — После того, как ты застрелил Фукучи, мы перенесли тебя сюда. Из-за твоей аннулирующей способности я был не в силах остановить кровь. Ты терял ее очень быстро. Дост-кун провел операцию и зашил твою рану. Николай говорил медленно, с долгими тягучими паузами, и чувствовалось Дазаю что-то глубинно мерзкое и одновременно горячее, когда он представлял, как Достоевский зашивает его беспомощное, бездыханное тело. — Я впервые видел его таким. Дазай-кун, — Гоголь обернулся, его рука медленно убрала карту и гетерохромные глаза смотрели в его с каким-то неподдельным волнением, — ты практически умер, на пару минут у тебя остановилось сердце. Дазай вздрогнул. Пронизывающий холод прошелся по его рукам, и вязкий неприятный комок вины застрял в горле, сбивая дыхание. Он не успел ничего ответить, как дверь в комнату приоткрылась, и на пороге появился сонный, мрачный Достоевский. С его темных волос каплями стекала вода, оставляя мокрые дорожки на тонкой шее, и прохлада из приоткрытого окна заставила его зябко поежиться и недовольно нахмуриться. Длинная, растянутая временем футболка норовила при каждом движении обнажить хрупкость его бледных острых плеч, когда Достоевский заторможенно вошел в комнату, осторожно присаживаясь на край кровати. — Как ты, Осаму? — тихий шелест его голоса в мгновение успокоил беспокойные мысли Дазая, и он расслабленно вздохнул. — Все хорошо, жить буду, — и вымученно улыбнулся, наблюдая как неловко отводит взгляд Гоголь. Достоевский кивает, его рассеянный взгляд скользит по всей комнате, едва ли цепляясь за что-то конкретное. Осаму задумчиво поджимает губы, с тенью интереса рассматривая уставшего Фёдора. Ссутуленные плечи того просматриваются хрупкостью линий под темными складками хлопковой футболки, его руки, сейчас обнаженные, кажутся еще более тонкими, когда тот сцепляет пальцы в замок у себя на коленях. Дазай опускает взгляд ниже и задерживает дыхание, цепляясь им за обнаженные стройные ноги, и усилием воли неловко отводит горящий взгляд. Тишину разрывает спасительный голос Гоголя. Он откидывает голову и, рассматривая потолок, лениво съезжает ниже по полу, сокрушенно вздыхая. — Я никак не могу понять одного, вы же двое — абсолютные гении, как так получилось, что план провалился? Эта дилемма съедает меня изнутри с той самой ночи! — Спроси это у Дазай-куна, — Достоевский нахмурился и скрестил руки на груди. — Твой план, Фёдор — изначально абсолютно провальный. Я придумал куда лучше, — Осаму улыбнулся, наблюдая как Достоевский медленно поворачивает к нему голову и обжигает взглядом. — Да что ты. Судя по дыре в твоем животе, твой план, видно, включал в себя еще и героическое самоубийство. — Постойте. Хотите сказать, что вы ничего не обсуждали и действовали каждый по-своему? — Перебил их непонятливо Гоголь. Оба замолчали, пожали плечами, и Дазай, меланхолично прикрыв глаза, усмехнулся: — Обсуждение — лишняя трата времени, когда и так все ясно. Еще перед выходом я обнаружил у себя в кармане два пистолета. Я понял, что хотел сделать Фёдор, поэтому мы провели рокировку, на глазах у Камуи Фёдор забрал у меня пистолет. — Камуи в кризисной ситуации первым делом ожидал бы выстрела именно от меня, и в этом и состоял мой план. Выстрелить в Фукучи должен был Дазай-кун. — Подхватил Достоевский. — Но у Фукучи достаточно сильная способность, и не было шанса предугадать наверняка, не заденет ли вас его чудесный клинок. Я решил эту проблему, аннулировав его способность своей. — Проще говоря, сиганул прямо на его чудесный клинок. — Фёдор, как вижу, очень распереживался! — Не каждый день приходится копаться в чужих внутренностях. В комнате вдруг резко стало прохладнее. Дазай зябко повел плечом, едва ощутимо вздрагивая от неприятного сквозняка. Их напряженное молчание словно в мгновение выстудило всю комнату, холод прошелся по ступням, и мышцы непроизвольно напряглись. Фёдор опустил голову. Мокрые волосы скрыли выражение его лица, мягко прилипли к коже несколько холодных прядей, и Дазай, не отводя взгляд, ощущал покалывание на кончиках собственных пальцев. Влажные волосы наверняка мешались и доставляли дискомфорт, но Фёдор не двигался, и Осаму поджимал пальцы ног. Неуместное желание коснуться чужого лица, заправить волосы за нежное ухо и заглянуть в глаза оседало напряжением в его легких, и он ощутил отчетливое мерное биение своего сердца. Демон Фёдор, его личный палач и враг, спас ему жизнь. Эта мысль невыносимо болезненно кольнула в его груди. Невыносимее нее ощущалось лишь гробовое молчание Гоголя, который за этот вечер так и не проронил ни одной колючей шутки. Последний, словно почувствовав, поерзал ногами по холодному полу и, запрокинув голову, многозначительно тяжело выдохнул. — Ты устал, Николай, — Достоевский слабо коснулся его волос, слегка перебирая взъерошенные пряди. Его рука словно бы подействовала на Гоголя успокаивающе, и он слегка улыбнулся. — Да, как-то совсем не весело, — опустошение в его голосе прорезалось тихой виной во взгляде Дазая. — Нам всем нужно немного отдыха, — Дазай выдавил из себя улыбку. Гоголь внезапно поднялся. Резко вскочил с холодного пола, и на его лице словно бы никогда и не было той затаенной глубокой грусти, которую весь вечер наблюдал Дазай. Николай махнул рукой, отряхнул плащ и посмотрел на них. — Что ж, Дазай-кун, надеюсь Дост-кун не задушит тебя подушкой! Это было бы очень прискорбно, ведь мы так отчаянно спасали твою драгоценную жизнь… А теперь, я вас оставлю. Мне нужно решить внезапно образовавшуюся внутреннюю дилемму, и это одновременно меня воодушевляет и угнетает. Как же тернист путь к истине! В глубине моего сердца бушует неумолимый пожар, и мне нужен холод одиночества, чтобы истина мыслей, наконец, смогла настигнуть меня. С каждым экспрессивным жестом и словом Гоголя изумление на лице Дазая приобретало неподдельный оттенок. Достоевский же и бровью не повел, лишь тихо выдохнул, когда Николай, широко улыбнувшись, исчез в пространстве шинели. — Каждый твой друг, Фёдор — персона весьма исключительная? Достоевский невыразительно улыбнулся и мотнул головой. Он аккуратно подсел ближе, слегка склоняясь над Дазаем так, что расстояние между их лицами значительно сократилось. — Не настолько исключительные, как враги. Осаму ухмыльнулся и тут же удивленно выдохнул, когда почувствовал холодное прикосновение к перебинтованному животу. Руки Фёдора пробрались под плед и невесомыми движениями коснулись места ранения. Больно не было, легкие аккуратные касания принесли лишь слабую дрожь по телу, прохлада чужих пальцев ощущалась на удивление слишком правильно и приятно. Лиловые глаза, казалось, смотрели в самую душу, в ту истерзанную, изуродованную тьму, заполнявшую пустоту на месте отсутствия этой самой души. Чужие глаза согревали мертвый, глубокий холод и обжигали открытостью. Дазай с удивлением смог обнаружить, что может прочесть какую-то тихую, затаенную грусть, прячущуюся в глубинах зрачка и оседающую на задумчиво легких взмахах ресниц. Достоевский внезапно отвел взгляд, и плохо спрятанное смятение на мгновение сбило дазаевский пульс. Чужая рука слабо прижалась к ране. — Ты идиот, Осаму. Дазай задержал дыхание, когда лицо Достоевского оказалось в опасной близости, и холод чужих волос коснулся его щеки, обжигая влагой. Он отчетливо ощутил, как замерло его, встревоженное близостью, механическое сердце, когда чужие губы с мягкой неуверенностью коснулись его собственных. По телу прошла крупная жаркая дрожь. Фёдор целовал его нестерпимо медленно, аккуратными прикосновениями невесомо прижимаясь к губам. И чувствовалось в этих прикосновениях что-то мучительно искреннее, в том, как сбивалось чужое горячее дыхание и как трепетно подрагивали чужие губы. Дазай ответил на поцелуй, его собственное дыхание замерло вместе с отчаянно мечущимся сердцем, боясь спугнуть такую волнующую близость. Мягкость на его губах заставляла забыть обо всем и притупляла боль, погружая Дазая в вязкую приятную негу. Лишь когда прикосновения прекратились и Фёдор слегка отстранился, реальность вернулась, поражая Осаму своей яркостью. Он судорожно выдохнул и, наконец, задышал поверхностным учащенным дыханием. Глаза напротив горели цветом, и весь Достоевский, усиленно скрывающий свое волнение, казалось, теплел. На его бледном фарфором лице отступила болезненная синюшность, губы заалели и на щеках едва заметно проступил робкий румянец. — Это не благодарность, — прошептал Фёдор, опережая чужие вопросы. — Тогда, что это? — выдохнул Дазай в его приоткрытые губы, слегка приподнимая голову. Достоевский не ответил, замер, продолжая неотрывно смотреть в глубину карих глаз напротив. Лишь когда Дазай потянулся ближе, он поспешно отстранился, насмешливо улыбнувшись. — Даже не думай, что я сделаю еще раз что-то подобное. — А зачем сделал это сейчас? Достоевский обжег его взглядом, и поджал губы. Рука на животе вздрогнула, и поспешно убранная, этим неловким жестом она сказала Дазаю больше, чем чужие фальшивые слова. — Ты… Фёдор, ты испугался? За мою жизнь, — Осаму схватил его за запястье, обессиленными пальцами цепляясь за тонкую руку, и пронзительно посмотрел в глаза. — Кажется, я переборщил с дозой, — Достоевский вымученно выдохнул, упрямо хмуря брови, и вытащил руку из чужой слабой хватки. — Ты что ввел мне наркотик?.. О, это ужасно, вдруг я сейчас открою глаза и проснусь? Дазай трагически наигранно откинулся обратно на подушку и прикрыл глаза, сдерживая глупую улыбку, когда Фёдор вновь тяжело вздохнул. Из полуопущенных ресниц он наблюдал, как очаровательно морщится Фёдор, как ярко горят его глаза и как теплеет его красивое лицо. — Морфий, я хранил его в аптечке на случай непредвиденных обстоятельств. Не думал, что действительно придется им воспользоваться. Дазай слабо кивнул. Фёдор сейчас сидел совсем близко, и Осаму расслабленно рассматривал его фигуру. В постепенно темнеющей комнате на него мягко ложатся тени, кое-где промокла футболка от влажных волос, вода акварелью впиталась в черную ткань и та прилипла к телу, обрисовывая чужую худобу четкостью линий. Его плечи вновь ссутулены, и ткань обтягивает изящную тонкую спину с просвечивающимися позвонками. Дазай ведет взглядом ниже, где футболка рассыпается по его стройным ногам с молочно-белой кожей. Обнаженные, они невольно притягивают взгляд, и Осаму слабо ведет рукой, останавливаясь в паре сантиметрах от прикосновения. Фёдор от этого движения вздрагивает, как если бы Дазай действительно посмел дотронуться до его кожи. — Почему на тебе одна футболка? — хрипло шепчет, чувствуя фантомное тепло чужого тела на пальцах. — Вся одежда пропиталась в крови, пока я держал твое бездыханное тело. Гоголь принес запасные вещи, но я был слишком занят, чтобы переодеться, — Достоевский привычно тонко улыбнулся, — тебя это смущает? Осаму мотнул головой, рассеянно наблюдая, как Достоевский вновь склоняется к нему совсем близко. Он не успевает вдохнуть, как тот проворно обхватывает пальцами его затылок, приподнимая и забирая одну подушку. Дазай непонятливо моргает, а после глупо улыбается, чувствуя внутри какое-то удивительно приятное жжение. — Я уж было подумал… Ты куда? Дазай вопросительно смотрит, как Фёдор, собравшийся уходить, медленно поворачивается в его сторону и слабо пожимает плечами: — Диван весь тоже в крови, его теперь только выкинуть, поэтому я посплю в кабинете. — Кровать достаточно большая для нас двоих, ты можешь лечь рядом, Фёдор. Последний помедлил, но после кивнул. Дазай чувствовал, как замирает на мгновение что-то внутри, когда Достоевский укладывает рядом подушку и ложится, прикрываясь свободной частью пледа. Он поворачивает голову, всматриваясь в чужую спину и в то, как рассыпаются чернильные пряди волос по подушке. — Спокойной ночи, Осаму. — Спокойной, Фёдор. Дазай прикрывает глаза, полностью расслабляясь. От человека рядом исходит тепло, и тревога, сопровождающая Дазая каждую ночь, в эту, наполненную спокойствием прохлады и чем-то по-приятному новым, совсем не приходит. Он засыпает на удивление быстро вслушиваясь в тихое мерное дыхание рядом.