Acta est fabula

Луч света, упорно пробивающийся через небрежно приоткрытую штору, пощекотал длину ресниц, лизнул по щеке, и приятное тепло заставило Дазая пошевелиться. Он приоткрыл глаза, слабо щурясь наступающему раннему утру, с неудовольствием отмечая, что обезболивающее совсем сошло на нет, и теперь тягучая боль неустанно напоминает ему о событиях, произошедших две ночи назад. Солнечный луч вновь мазнул по лицу, и Дазай, морщась от света, пошевелил рукой и тут же замер, осторожно повернув голову. Рядом безмятежным сном спал Фёдор, обернув вокруг его запястья свои длинные аккуратные пальцы, его голова слегка съехала с подушки, а черные волосы растрепались, обнажая тонкую шею. Лицо Достоевского оказалось совсем близко, и Осаму с неуемной жадностью всмотрелся в знакомые черты лица. Достоевский сейчас выглядел невероятно расслабленным и безмятежным, его тонкая молочная кожа, казалось, светилась изнутри под ласковым солнечным лучом, и тени от длинных ресниц слабо дрожали, мягко ложась на щеку. Солнечный свет играл с его волосами, и те под теплым свечением приобретали причудливые фиолетовые оттенки. Дазай улыбнулся уголком губ и слабо прищурился в желании дотронуться до красивого лица человека рядом с собой и не смея пошевелиться. Осаму прикрыл глаза. Тоскливая боль разливалась по его телу и вязко обволакивала мысли, те из раза в раз возвращались в бывший кабинет ныне мёртвого Очи Фукучи. На губах зудели сотни невысказанных вопросов, и что-то внутри ворочалось и копошилось, тревожно сжималось, и кончики пальцев едва заметно дрожали. Осаму сжал веки, и межбровная складка тонкой тенью легла на его изнурённое раной лицо. Спасти врага своего, рискуя собственной жизнью, — не это ли в высшей степени проявление преступной глупости? Подобной добродетели нет места в его холодной тьме, заполняющей длинные сети венозных сосудов, ей нет места там, где жестокость и насилие расползаются из глубин застывшего зрачка. Спасти врага своего, рискуя собственной жизнью, — не это ли в высшей степени проявление слабости? Добровольно вложить в чужие прохладные пальцы собственное оружие и, в ожидании выстрела, улыбаться своему отражению в чужих глазах. Спасти врага своего, рискуя собственной жизнью, — что это за чувство, расползающееся по его воспаленному разуму, словно сладкий парализующий яд? Осаму внезапно открыл глаза, почувствовав чужое прикосновение. Ответ застыл на языке вяжущей кислотой неспелой рябины. Достоевский, всё ещё несколько сонный и вялый, смотрел на него с примесью какой-то нелепой тревоги и беспокойства, положив прохладную руку ему на лоб. Дазай вздрогнул, слегка шелохнувшись под чужим прикосновением. — Действие морфия давно спало, больно тебе? Дазай отрицательно мотнул головой, и его губы растянулись в измученной улыбке, когда Достоевский задумчиво зацепился пальцами за непослушные пряди его волос, аккуратно убирая их со лба. — Бывало и хуже, ты же видел, — измученная улыбка его мягко перетекла в удивленную: Достоевский слегка улыбнулся ему в ответ. На лице напротив не было ни тени усталости, однако Дазай невольно ощущал отпечаток внутреннего потрясения, по ошибке вписанного в идеальный образ чужого безразличия. Оно вихрилось и застывало на кончиках чужих длинных ресниц, въедалось в кожу усталыми морщинками в уголках глаз и пряталось внутри пронзительных зрачков. Дазай откинул голову набок, позволяя прохладным пальцам скользнуть вдоль его худощавой щеки. И усмехнулся, когда те, ласково заправив прядь волос ему за ухо, бесследно исчезли, оставив после себя лишь фантомное ощущение тепла. — Нужно перевязать твою рану, — Фёдор опустил босые ноги на пол и, поежившись, криво усмехнулся, — будет не слишком приятно. Исчез он из комнаты, как только Дазай устало прикрыл глаза. Чужие прикосновения раздражали что-то живое под ребрами, то дрожало и закручивалось, сбивалось с налаженного ритма, и, до невозможного существующее, оно пропускало удар. Его сердце, его механическое жестокое сердце больше не слушалось его. Никогда не твердая, почва под его ногами постепенно превращалась в бездну. Бездна для Дазая всегда имела облик его души, зияющая пустота в бесконечности была словно отражением его самого. Осаму смотрел вниз и отчетливо видел, что его спасительная пропасть никогда не была таковой, и вместо нее — холодная сингулярность — жадно пожирающая всё на своем пути черная дыра. Он протянул к ней руку в надежде дотронуться до искаженной реальности и слиться с ней воедино, но ощутил лишь пустоту на пальцах и непривычную тяжесть в груди. Призрачный вкус достоевских губ на его собственных никак не мог покинуть его раздраженные мысли. Тихий шаг приглушённым звуком вернул его в реальность. Прогнулась кровать под весом чужого тела, и Осаму уколом по вискам почувствовал знакомый медицинский запах спирта. Он открыл глаза, встретившись взглядом с лиловым, и безмолвно принял с чужих рук стакан с водой и пару таблеток. — Антибиотик, — пояснил Достоевский, когда Дазай проглотил последнюю, он слабо улыбнулся, больше ничего не сказав. Бледные руки убрали в сторону тёплый плед, и Осаму почувствовал себя обнажённым под чужим взглядом. Пусть на его ногах и были незнакомые ему белые свободные штаны, его едва ли смогло бы стеснить полное обнажение тела. Однако лиловые глаза, высматривающие что-то в глубинах его карих глаз, потрошили нелепые неуместные чувства. Дазай усмехнулся и ленивым наклоном головы, мягким прищуром глаз стёр с чужого лица это раздражающее внимание. — Ты собрался мне рану перевязывать или в гляделки играть, Достоевский? Последний на это лишь слабо пожал плечами, и ножницы в его руках, слишком тонких и бледных, казались еще более увесистыми и большими, однако Достоевский легко покрутил их в руках, словно бы те и вовсе не имели веса. — Так не терпится испытать боль, Дазай-кун? Фёдор растянул губы, едва ли улыбаясь, и Осаму почувствовал холод металла на собственном животе, и после плотный бинт слоями разошелся под острым лезвием. По коже прошли неприятные холодные мурашки, Дазай сморщился, спрятанная кожа под бинтом оказалась слишком чувствительной. Прохлада чужих пальцев коснулась его кожи, убирая старую марлю, и вокруг раны, пропитанная кровью и прилипшая, она болезненно обожгла огнем при резком движении. Дазай не сдержал болезненный стон. — Черт, Фёдор, ты это специально? Последний качнул головой, пряча за выбившимися прядями волос легкую улыбку, тронувшую бледность его лица. Осаму сжал зубы, когда запах спирта ощутимо ударил в нос. Рука Достоевского успокаивающе легла ему на талию, плотно обхватывая пальцами. — Будет больно. Очень больно. Не успел Дазай кивнуть, как невыносимая боль обожгла его внутренности. Неконтролируемая дрожь тронула его тело, он чувствовал, как руки Достоевского давят его в кровать, не позволяя двинуться, чувствовал, как темнеет в глазах от боли, и как вкус собственной крови от прокушенной губы разливается у него во рту. Казалось, прошло не меньше вечности, прежде чем Осаму смог открыть глаза. Фёдор уже закончил с перевязкой и сейчас сидел с отрешенным выражением лица, перебирая в пальцах старый кусок бинта с застарелой кровью. Стоило Дазаю пошевелиться, он поднял на него свои глаза, и Осаму почувствовал, как его бездна приглашающе разевает пасть под его ногами. Взгляд Достоевского горел цветом, и было что-то болезненно неправильное и тем не менее настолько же горячее в выражении его лица. В глубине его глаз Дазай чувствовал глубокое удовлетворение и какое-то мрачное нездоровое возбуждение. — Пришел в себя? — Фёдор коснулся его влажных от холодного пота прядей, и на его лице более невозможно было уловить ничего, кроме подчеркнутой деликатности. — Ненавижу боль, — охрипшим голосом оповестил его он, его сбитое дыхание еще до конца не восстановилось, а в теле разливалось запоздалое расслабление. — Хм, тем не менее, прямо сейчас, разве ты не получил от нее удовольствие? Голос Достоевского не выражал ничего, кроме равнодушной заинтересованности, но Дазаю едва ли нужно было слышать, чтобы уловить малейшие изменения в чужом настроении. Он растянул губы в тонкой улыбке. — Получил. Как, впрочем, и ты, Фёдор. — Не стану отрицать, — он прикрыл глаза и мягкая улыбка застыла в чертах его лица, — боль, она искупает грех и очищает душу. Дазай откинул голову на подушку и звонко рассмеялся, цепко глядя в чужие глаза. — Ну конечно, как я сразу не понял. Впрочем, без разницы, отложим разговор о твоих специфических предпочтениях на потом. Что важнее, так это то, нашел ли ты вырванную из книги страницу у Камуи, а, Достоевский? Фёдор помедлил, обдумывая что-то, но после медленно кивнул, его лицо преобразилось, в секунду от былой лёгкой скуки не осталось и следа, тонкой улыбкой размытая тень легла на его лицо. Острый взгляд мрачнеющих глаз столкнулся с любопытным холодом. — Нашел, он все время держал ее при себе, не было и шанса не найти. — Что же ты собираешься делать дальше? — бархатно вкрадчивый голос Осаму, сильно контрастировал с выражением его собственного лица, которое, с каждой секундой принимало все более отстраненное холодное выражение. — Клонишь к чему-то конкретному, Дазай-кун? — Хочу узнать, неужели я по-прежнему занимаю не последнее место в твоем плане, что ты до сих пор не избавился от меня. Фёдор усмехнулся, и его легкая, безобидная усмешка плавно перетекла в тихий, судорожный смех. — Вот как… Осаму, ты не доверяешь ни единому моему слову, однако при этом бросаешься на клинок врага из-за мнимой опасности в мою сторону, — Достоевский склонился ближе к его лицу с задумчивым выражением, — что происходит у тебя в голове? Осаму усмехнулся, его слабеющая рука аккуратным движением обхватила чужую шею, слегка сжимая непослушные пальцы. — Очи Фукучи убит, а я едва ли смогу в своем состоянии стать тебе достойной помехой, неужели в твою хитрую голову не закралось ни мысли о том, чтобы прямо сейчас перерезать мне горло, тем самым избавившись от последней своей проблемы? Лицо Достоевского исказила широкая улыбка. — Встречный вопрос Дазай-кун. Если бы не ты, Фукучи убил бы меня и избавил бы тебя и твое агентство от кучи проблем. Так что же ты сейчас лежишь с раной в животе и спрашиваешь у меня вопросы, ответы на которые сам найти не в силах? Осаму сжал дрожащие от напряжения пальцы на шее Достоевского. — К сожалению, на некоторые вопросы я предпочел бы не знать ответ. Фёдор криво улыбнулся, давление на его шее заметно лишало его большей части кислорода, и он, приблизившись, упрямо прошептал, обжигая дыханием губы напротив: — Убить тебя было бы слишком скучно. Кто еще, кроме тебя, сможет меня остановить? — Это твой истинный ответ? — Нет, истина, Дазай-кун, что сейчас мне просто не хочется предавать тебя. И я действительно намерен уничтожить тетрадь. — Вот как… Пальцы Дазая разжались лишь на секунду, чтобы тут же обхватить чужой затылок, притягивая Достоевского в опасную близость. Последний уперся руками в подушку по обе стороны от головы Осаму и, получив доступ к кислороду, загнанно дышал, стараясь восстановить равнодушное выражение лица. Чужое тяжелое дыхание сбивало с мыслей, Дазай слегка ослабил хватку и пропустил чернильные мягкие пряди сквозь пальцы, чувствуя ладонью, как ускоренно бьется сердце, в сумасшедший такт его собственному. Тело в мгновение ослабело, стоило поднять взгляд и столкнуться с чужим, лиловые глаза выражали что-то неясное, как будто бы обладатель этих необычных глаз сам не смог бы сказать, что конкретно испытывает в данный момент. Осаму приподнял голову, второй рукой с нежной аккуратностью коснувшись мягкой щеки напротив, вырывая Фёдора из его странной прострации, и, не разглядев сопротивления в красивом лице, осторожно приблизился, едва касаясь его мягких губ. — Оттолкнешь?.. или нет? — прошептал он, не разрывая зрительный контакт. Фёдор замер на долю секунды и прикрыл глаза, позволяя Дазаю аккуратно поцеловать его.