Acta est fabula

— Как насчёт 1-8-8-9?..А хотя нет, постой-ка, я все же передумал! 1-9-6-9 — вот правильный код! — Дазай-кун, ты уверен? — Николай задумчиво крутил карандаш. Вырванный листок из какой-то книги в его руке был уже полностью исписан мелкими рядами неровных чисел. — Бутылка виски на столе у Очи Фукучи была именно этого года, явно его любимый бренд. Ставлю на 1-9-6-9, — не без удовольствия Осаму наблюдал, как Николай дёргает уголком рта в подобие улыбки и записывает новый ряд чисел. Он сладко зевнул и, потянувшись, расслабленно упал на спину. Кровать от этого действия неприятно скрипнула. Гоголь, забравшийся на сейф с ногами, с интересом смотрел, как Осаму вновь поднимается, принимая сидячее положение и снова резко опускается. Новый скрип режет по ушам, но Дазай улыбается, физически чувствуя чужое раздражение прямо за стенкой. — Что-же еще? Что-то такое, что можно вспомнить сразу, в пределах одного кабинета, — Осаму нарочито вымученно простонал, прикрывая глаза рукой, — Николай, у тебя есть идеи? — Закончились. Ещё два часа назад. Может, позвать Дост-куна? Чужая гетерохромия невольно привлекала внимание. Дазаю нравились эти глаза, нравилось вычленять из беспорядочного хаоса эмоций внутри странных по форме зрачков что-то отдаленно похожее на искренность. Это было занимательно. Длинные ресницы Гоголя, светлые, словно выгоревшие на жарком солнце где-то вблизи экватора, создавали лёгкие бесплотные тени. Под ними — холодная тишина светлой радужки и безумие внутри антрацитового зрачка. — Не думаю, что Фёдор сильно поможет. Здесь нужен гибкий ум, хорошая эмпатия и нестандартное мышление. Даже будучи закостенелым стариком, Фукучи никогда бы не поставил паролем от сейфа чью-то дату рождения и подобные банальные вещи. Он был умен, а ещё больше — он был осторожен. — Дост-кун единственный из нас троих, кто очень близко общался с ним, — возразил Николай, прокручивая в пальцах тонкую белоснежную косичку. — Дост-кун занят. И вообще, Николай, неужели ты настолько меня недооцениваешь?! Теперь это уже дело принципа, давай, вводи последнюю комбинацию! — Дазай тут же подскочил с кровати, резвое движение его отдалось тянущей болью в боку, но он, в суете, едва ли обратил на это внимание. — Дазай-кун, ты что хочешь нас всех подорвать? — тон Гоголя не был испуганным, он едва ли был удивлён, лишь широкая улыбка обезобразила его симпатичное лицо. — С чего Достоевский вообще взял, что в сейф обязательно встроена бомба, — Осаму закатил глаза, скрещивая руки на груди. Он хотел было ещё что-то сказать, но дверь бесшумно открылась и, краем глаза уловив это движение, Дазай невольно ухмыльнулся. — Дазай-кун, если тебе так не терпится умереть, я могу с удовольствием тебе помочь, — Фёдор на первый взгляд выглядел как обычно, но в его голосе отчетливо можно было уловить какую-то безмерную усталость, и опирался на дверь он так тяжело, словно вот-вот его ноги рассыпятся, словно горсть мокрого морского песка. Язвить в ответ Осаму не стал. После того поцелуя Достоевский, наконец-то, перестал тотально его игнорировать, и, наконец, выполз из своего кабинета. — Что это? — однако, сам Фёдор невольно избегал чужого взгляда, он подошёл к Гоголю и ловким движением дёрнул листок из его рук. — Год, написанный на бутылке виски, размер рамы картины в его кабинете, стоимость ручки и еще тысяча и одна вещь, которую Дазай-кун счёл нужным рассмотреть, как потенциальный набор цифр, которые подойдут к сейфу, — Николай лишь плечами пожал. Его взгляд не без интереса перемещался с одного лица на другое. В лиловых глазах копошилось что-то неизведанное, каждый случайный взгляд, словно нож, резал по коже, и Дазай чувствовал что-то похожее, и улыбался чуть шире, и чуть хитрее. Но на зубах отчего-то горчило. — Нет, я спрашиваю, что это? — Фёдор взмахнул листком. Текст книги из которой была вырвана страница был ему хорошо знаком, он повернулся к Дазаю. И обжег взглядом. — Не понимаю, о чем ты, — наигранная невинность сквозила в каждом его небрежном жесте. Уголок рта Достоевского в презрении дернулся. Любовно разладив листок, он подобрал книгу, лежавшую на кровати, и вложил его обратно между нужных страниц. Шаткое равновесие, долгое время выстраеваемое между ними дало трещину. Эта трещина отразилась мягкой грустью в сиреневых глазах и Дазай, с замиранием своего бесчувственного механического сердца внезапно осознал, что ему жаль. Эта мысль кольнула тонкой иглой, словно окропленная ядом, она принесла мучительную слабость и еле заметную дрожь. Он задержал дыхание, зная, что должен что-то сказать, но его губы так и не двинулись, слова застряли где-то на задворках сознания. И тишина между ними стала почти осязаемой. — Николай, почему бы тебе не воспользоваться способностью? — тихий шелест голоса Достоевского вывел из отрешенной задумчивости. — Дост-кун, ты уверен? — протянул Николай, замечая как дружелюбная атмосфера в комнате постепенно сгустилась, сменяясь холодной тревогой. — Хочешь попробовать ввести код? — Неправильная комбинация ещё не гарантирует того, что механизм защиты сработает. Очи Фукучи любил выпить и алкоголь нередко вызывал у него тошноту и сильный тремор конечностей. Один промах — и все здание взлетит на воздух, учитывая его способность. Я думаю существует резервное количество неправильных попыток. Скажем, четыре. Дазай сел на кровать, долгое пребывание на ногах было все же ещё проблематично, рана начинала неприятно ныть, а тело, отвыкшее от движения, уставало намного быстрее. — Тогда введём код? — Николай в одно мгновение успокоился, но Фёдор остановил его руку, которая уже было потянуласть к циферблату. — Однако, мы не можем быть уверены, что ни одна из попыток ещё не потрачена. Вполне в духе Фукучи было бы перед нашим приходом трижды ввести неправильную комбинацию. — Отпечатки пальцев? — предложил Гоголь. — Он не снимал перчатки, — отмахнулся Дазай. — Но что же делать тогда? Николай спрыгнул с сейфа. Он трижды его обошёл, осматривая со всех сторон и остановился, что-то обдумывая. Фёдор внезапно хищно улыбнулся и подошёл на пару шагов ближе к Николаю, так, чтобы встать от него на расстоянии вытянутой руки. И слова из его рта, сказанные приторным голосом, попали точно в желаемую цель: — Дазай-кун, ты можешь попробовать снова собой пожертвовать. Осаму на это криво улыбнулся. Он почувствовал, словно его ударили, больно и наотмашь. Достоевский мог позволить себе многое по отношению к нему, чётко осознавая, что его не ударят в ответ. Возможно, не стоило вырывать ту страницу из его горячо любимой библии. Но сейчас, сидя со сцепленными в замок руками, Дазай внезапно ясно осознал, что слова этого поразительного и вместе с тем ужасающего человека — это не просто фоновый звук, а то, что способно принести ему вполне осязаемую боль. А после, пришло ещё одно осознание. И Дазай поднялся, ведомый тошнотворными чувствами, он сделал пару шагов к сейфу и с улыбкой дотронулся до циферблата, набирая комбинацию чисел. 0-0-0-0 Итак бледное, лицо Достоевского, казалось, вовсе лишилость всей крови. Гоголь прытко схватил его за плечо, готовый в любой момент использовать свою способность. — Осаму… — Вот черт! Одна секунда. Две. Три. Тяжёлая железная ручка поддалась, и сейф с тихим скрипом медленно открылся. Дазай опустил руку. По его телу гуляла ощутимая дрожь и он несдержанно засмеялся. Не прозвучавший взрыв гудел у него в голове навязчивыми мыслями. Чувства, которых оказалось слишком много, скрутились в плотный ноющий узел. Дазай тяжело дышал. Хотелось собственноручно выломать себе все ребра, вырвать из тела кусок собственной плоти, чтобы вновь не чувствовать ничего, кроме тоскливой безжизненной пустоты. Он поднял взгляд на ошарашенного Достоевского, и его губы дрогнули. Сказать хотелось слишком много, но он усилием воли подавил рвущиеся наружу возмутительные слова. Все мысли скрутились возле одной. Он мог бы набрать любой набор цифр, он мог бы сделать это и больше никогда ничего не почувствовать, мог бы совершить самоубийство, прямо сейчас, и тогда никогда не пришлось бы признаваться самому себе в том, что он способен, и что он чувствует. Что это не просто праздный интерес, не просто волнующая загадка, а нечто совершенно иное: излишне глубокое и неуместно бескорыстное. — Я же сказал, здесь нужен особенный ум, — Осаму растянул губы в привычной ухмылке, а его голос прозвучал со знакомыми насмешливыми нотами. — Дазай-кун! С ума сойти, я уж подумал ты труп… но ты ведь настаивал, что правильная комбинация 1-9-6-9, а теперь ввёл четыре нуля! — Николай, быстро оправившись от шока, сейчас с интересом разглядывал Дазая, словно бы внезапно увидел в нем что-то до этой минуты незнакомое ему. — Поразительно, — почти выплюнул Достоевский и заметно скривился. Он подошёл к сейфу, и дёрнул за ручку, заглядывая внутрь. Его тонкие бледные пальцы слегка дрожали, но когда он поднял голову, Дазай мог поклясться, что впервые видел такое злобное его выражение. И, кажется, злость его была направлена конкретно на него самого. Склонившись, Осаму и Николай увидели толстую стопку бумаг. — Теперь я понимаю, почему Фукучи не стал долго думать над паролем, — пожал плечами Дазай, игнорируя странные взгляды Гоголя, и еще более страшные — от Фёдора. — Возможно, здесь можно найти что-то интересное. *** Среди бумажной отчетности обнаружилось несколько уже посеревших чеков и небольшая записная книжка. Фёдор разглядывал каждый договор, с назойливым вниманием вчитывался в слова и проверял мелкий шрифт. От лиловых глаз вряд ли могла ускользнуть даже самая незначительная мелочь. Он в очередной раз вздохнул, откладывая скрепленные листы в одну из стопок на кровати, и подцепил пальцами очередные. — Ну что? — в бесконечный раз за прошедший час спросил Дазай, откидывая голову на кровать. Николай ушел, и без него стало как-то тоскливо. Он сидел на полу, вчитываясь в мелкий почерк Фукучи, сама записная книжка представляла собой смесь ежедневника и личного дневника. Забавные комментарии покойного Камуи, Дазай не стеснялся зачитывать вслух. В ответ на молчание, он как раз приподнял книгу, растягивая губы в улыбке. — «В жизни радость приносят только две вещи: неизбежность вечера, и бутылка 89-го.» Уголки губ Достоевского слегка дрогнули. Дазай приподнял на него глаза, перевернул страницу и вновь продекламировал, имитируя голос Фукучи: — «Какой-то олух сегодня весь день жужжит над ухом. Прислушался, и с недовольствием понял — так это же мой внутренний голос.» Дазай тихо прыснул, его голова под тяжестью усталости склонилась набок, и он осознал случайное прикосновение. Достоевский сидел достаточно близко, чтобы его колено прикоснулось его макушки. Он на мгновение замер, а после, не почувствовав отторжения, уверенно положил на его ногу голову. И внутренее напряжение постепенно разгладилось. Внезапно захотелось заглянуть в чужие глаза. Что он увидит? Усталость? Раздражение? Может быть скуку? — Наш дорогой Камуи был личностью одаренной, — он запрокинул голову, цепляясь за лиловые глаза. Но Достоевский, как назло, сначала отвёл от него свой взгляд, а после и вовсе закрыл глаза. И вновь не издал ни звука. Дазай вымученно вздохнул. — Ты злишься? Обижаешься? Ты расстроен? Или, быть может, до сих пор хочешь убить меня, но не можешь, ведь я такой красивый, чудесный, а главное — очень полезный? — Я не знаю, Дазай-кун. — Мм, вплане? Достоевский повел плечом. На его губах застыло что-то невнятное, не улыбка, что-то болезненное, но не злое. Тихая грусть отразилась в красивых чертах его лица, а после Достоевский все-таки открыл глаза — и в них — Дазаю потребовались все силы чтобы не вздрогнуть — он обнаружил какое-то необъяснимое смирение, так отчаянно похожее на его собственное. Было бы глупо думать, что Достоевский может чувствовать что-то подобное, однако тепелющий взгляд его заставлял внутри сердца что-то сжиматься. Когда-то он бесстрашно вложил в руки врага оружие. Но сейчас, ощущая тяжелеющий холод металла в своей собственной, ледянящий озноб прошёлся по его коже. В конце, кто из них первый выстрелит? Сможет ли сам он теперь поднять на него оружие? На коленях у Достоевского было тепло и по-особенному уютно. Дазай прикрыл глаза, чувствуя приятную сонливость и тихо прошептал: — В твоем идеальном мире для тебя нет места, Фёдор.