Acta est fabula

Гибкие пальцы лениво разгладили тёмный воротник местами потёртого с затхлым запахом сигарет пальто. Дазай придирчиво осмотрел себя в зеркале. Тонкие акварельные линии непонятных разводов тонули в угольно-грязных тенях, словно бы владелец его случайно пролил на себя стакан горького эспрессо из круглосуточного автомата, и то намертво въелось в толстую ткань, образуя видимую небрежность. Чёрное пальто одним только видом потрошило непрошенные воспоминания. Дазаю нравился чёрный цвет. На нём тяжело разглядеть багровые пятна крови, что толчками покидает слабеющее тело, легко спрятать под тяжёлыми складками любое оружие и затеряться в густой смрадной тени безымянных переулков. Чёрный цвет в одно мгновение переносил его на годы назад, туда, где каждый день близость смерти ощущалась соблазнительно отчётливо. Тогда в его груди на мгновение вспыхивала великолепная мысль — он может умереть. Как вспышка боли, после которой следует приятная слабость, разливающая по телу, так и эта мысль приносила нечто особенное, то, отчего отказаться он был не в силах. Мафия — далекое прошлое. Но, наблюдая в зеркале человека, бережно поправляющего на своей голове пушистое нелепие, он начинал отчетливее понимать природу своего интереса. — Ну и видок. Прокомментировал самого себя Дазай, когда Достоевский с ним поравнялся. Фёдор всё чаще стал молчать, угрюмо кидая странные взгляды из-под длинных ресниц, которые могли бы получиться действительно устрашающими, если бы не щемящая не нежность, но что-то очень близкое к ней, с которой он чаще, чем следует, проходился глазами по его многострадальной фигуре. Не спрашивал, больно ли, замечал малейшие изменения в мимике и настроении, точно угадывая беспокойство. Вот и сейчас, наблюдая поджатую линию губ на красивом лице, Дазай не удержался, фыркая: — Не думаешь же ты, что четыре года в мафии прошли как курорт? — В агентстве зато ты совсем расслабился, Дазай-кун, вот уж точно курорт. Я просто волнуюсь, вдруг ты подрастерял хватку? — Ох, ну что ты за язва. Мог бы и прямо сказать, что беспокоишься за меня! — Дазай обернулся, глядя Достоевскому прямо в глаза. Достоевский не стал отвечать — по его взгляду, по-теплому хитрому, Дазай всё прочитал сам. Тот просто бесстыдно смеялся над ним, а Дазай, зная, что провокация, всё равно отвечал. Они покинули квартиру безмолвно. И так же безмолвно добрались до крытой парковки в паре кварталов от тайной квартиры Достоевского. Дазай едва ли был удивлён наличию у него прав на поддельное имя, и уже через полчаса они ехали по оживлённой трассе прямо на выезд из города. Тихая классика из колонок чёрной «Тойоты» звучала странно даже по меркам Дазая. Но Достоевский лишь усмехнулся, кажется, истинно наслаждаясь его недовольствами. Дорога заняла больше часа. Была уже глубокая ночь, когда они, наконец, остановились, издали рассматривая неприметный дом. — Судя по документам, этот дом был куплен одним из первых. А еще сразу видно — планировка очень продумана. Два огромных окна выходят аккурат на дорогу и в сторону соседнего и, смею заметить, единственного за несколько километров дома. Как думаешь, что произойдёт, если мы зажжём свет? Дазай хмыкнул и откинулся на сидение. Обзор был не очень хорош. Особенно в темноте. — Что будем делать? Если пойдём сейчас, то свет от фонарика сразу же выдаст нас. А если дождёмся утра — из соседнего дома будем видны по дороге, да и машину бы спрятать. Фёдор улыбнулся. Да так, что у Осаму внезапно внутри всё похолодело. План идиотский, думал Дазай, пока тихо пробирался через плотные мокрые кусты. План — просто хуже не придумаешь, думал он, когда Достоевский сначала врубил сигналку, а после стал моргать фарами, причем будто бы ненарочно — прямо в окна соседнего дома. Он обернулся, наблюдая, как его чёрная фигура мельтешит перед машиной, из которой вовсю валит белый дым. И закатил глаза. Ну и зачем этот цирк? Вокруг еще за десяток километров — ни души, как будто не проще было бы просто заглянуть в гости. И вежливо расспросить обо всем. Он лишь надеялся, что Достоевского, с его-то тощей фигурой, хозяин дома не вырубит первым. Ведь по его гениальному плану пункт «б» включал в себя мягкое устранение свидетелей. Мягкое, потому как если жильцом окажется не какой-нибудь тощий сухопарый старик, а рыбка слегка покрупнее, Дазай был уверен, Фёдору придётся весьма постараться, чтобы устранить свидетеля более жёстким способом. Он искренне надеялся, что идиотский план Достоевского с отвлечением внимания сработает филигранно, когда заметил, как в доме загорелся свет. И он понятия не имел — плакать ему или смеяться, когда увидел почти двухметрового рослого мужчину, больше похожего на лесоруба из сказок, вышедшего из дома. Пистолет, тяжело осевший в его кармане, только добавлял нервозности. До дома Фукучи оставалось рукой подать, но Дазай не выпускал из виду двух фигур на обочине дороги. Рассмотреть мало что получалось, но шапка Достоевского, изредка мелькающая в свете фар, его слегка успокаивала. Добрался до забора он быстро и так же быстро через него перелез. И замер, в последнюю секунду замечая датчик движения. Фёдор тем временем включил всё свое русское обаяние, прощупывая почву на наличие интеллекта. Как он и ожидал, мужчина был совершенно непримечательным и очень охотно верил, что Фёдор — заплутавший иностранный турист, который плохо говорит по-японски. Зато причину «поломки» машины дровосек нашёл сразу — закончился антифриз, — и Фёдор состроил невинное лицо, слегка хлопая длинными ресницами, будто не он пару минут назад вылил всё содержимое в кусты и закинул туда же запасную канистру. В багажнике, разумеется, не было ничего, кроме пыли. Мужчине ничего не оставалось, как пригласить незадачливого туриста к себе в дом, чтобы тот не замёрз, пока он будет искать антифриз в гараже. По пути Достоевский попытался спросить о соседе на ломаном английском: — У вас сейчас нет машины, да? А как вы добираетесь до города, наверное, подвозит сосед? — Фёдор с интересом рассматривал округу, хоть и темно было — глаз выколи. Мужчина скосил на него взгляд: — Машина есть, да только металлолом — перестала ездить в прошлом году. А сосед… — Он на секунду замялся, что не ускользнуло от внимания лиловых глаз, — …нет, он уехал с детьми в префектуру Миядзаки на отдых. Между деревнями ездит автобус, два километра пешком, так и добираемся. — Ох, как же это неудобно. И зачем вам только дом в таком месте? — Достоевский вздохнул искусственно. Мужчина как-то недовольно фыркнул, вероятно, посчитав его вопрос слишком уж провокационным. Достоевский настаивать на ответе не стал. Они подошли к деревянному забору, тот выглядел весьма внушительно, однако под тяжестью лет слегка осел и кое-где накренился. Фёдор скользнул взглядом на соседний дом, почти скрытый в ночной темноте. И внезапно как бы между прочим поинтересовался: — А с электричеством у вас как? Мужчина отпер калитку, пропуская гостя вперед и вновь посмотрел на него тяжелым взглядом маленьких глаз на внушительном лице: — Не беспокоит, — отмахнулся он, — а если что всегда есть генератор, без света не сижу. Губы Фёдора в недовольстве дрогнули. В доме у лесоруба стоял полумрак деревенского жилья, помещение пестрело от изобилия разнообразных предметов, так что глазу сложно было зацепиться за что-то конкретное. На стене висели репродукции картин, пару чучел животных, шкафы были завалены книгами, непонятными статуэтками и прочим хламом, что собирают в коллекцию на память о посещенных местах. Достоевский замер посреди этого хаоса, строя заинтересованность, пока хозяин дома искал ключи от сарая в одном из старых комодов. — Давно я туда не ходил, как сломалась машина, так и сарай оказался заброшен… Ну где же они? — копался он в ящике, вытаскивая из него всякий мусор. Внезапно тени в комнате расступились. Холодный свет с улицы ударил в старые окна, подсветив небольшую комнату. Мужчина медленно, словно бы с осторожностью, повернулся к гостю, и на лице его Достоевский заметил небольшую улыбку, дружелюбие которой более не оставляло сомнений. Фёдор замер, его лиловый взгляд скользнул на стену. Топор, что до этого неприметно висел на паре гвоздей, мягко лёг в жилистую руку лесоруба, опасно сверкнуло старое лезвие. Внезапный выстрел за окнами разорвал напряженную тишину. И тьма ночи поглотила комнату. Дазай застыл, с беспокойным сердцем прислушиваясь к звукам в соседнем доме. Когда сработал датчик движения, находящийся аккурат за окном внутри дома, в его голове билось лишь одно имя — Фёдор. Выстрелил он по линии электропередач, едва ли прицеливаясь, пуля оборвала провод, посыпались искры, и скачок напряжения моментально обрубил электричество. Он прикинул, сколько выиграл Фёдору в секундах, и крепче перехватил тяжелую холодную сталь. Вряд ли больше мгновения. Первая мысль осела в его сознании уколом вины: даже если он рванет к дому — ничего не успеет сделать. Больше минуты потребуется только чтобы добраться, а за это время… …Он оборвал сам себя. Удобнее переложив пистолет в пальцах, он нанес рукоятью удар в край окна, стекло тут же посыпалось, и, более не теряя времени, Дазай проник внутрь дома. Аккуратно наступая на дорогой, скрипящий под тяжестью лет паркет, он осмотрелся. Настороженная тишина за пару минут не была нарушена ничем, кроме этого неприятного тягучего звука. Соседний дом утонул в тревожном безмолвии. В мыслях у Дазая роились яркие образы, он тихо поднялся на второй этаж, просматривая практически на ощупь каждую комнату, при этом всё его внимание было поглощено звуками, даже малейшего шороха было достаточно, чтобы он тут же замер, прислушиваясь. В таком темпе он обошел второй этаж и спустился обратно на первый. — Слишком уж тихо. Он бросил взгляд на стены, привыкшие к темноте глаза различали рамы картин, разнообразие форм и количество которых поражало. Дазай прошел мимо по длинному коридору, что заканчивался маленькой кухней. Он не без интереса заглянул в холодильник, совершенно пустой и, что самое главное, как он и подозревал, не работающий. Губы его дрогнули в подобие улыбки, стоило ему открыть кран. Воды в доме тоже не оказалось. В предвкушении азарта он обыскал каждый ящик, но ни продуктов питания, ни посуды внутри не оказалось. Газовая плита на кухне стояла достаточно старая, хоть и видно, что не дешёвая. Он покрутил вентиль и застыл, когда послышалось характерное шипение. — Вода перекрыта, но газ оставлен? Какое… странное решение, Фукучи-сан. Осаму закрыл вентиль, чувствуя как по спине у него пробежал холодок. Его взгляд упал на окно. Почему Достоевский до сих пор не объявился. А если не он, не должен ли дровосек тут же явиться по его голову? Тихий смех сорвался с губ от внезапной и запоздалой мысли. Конечно же, никто не придет. Он знал, ощущал это с самого первого шага по хрустящему паркету, всё это время эта мысль была у него на поверхности, как только он вошел в первую комнату на втором этаже, как только увидел картины. Конечно же, никто не придет. Дазай оглянулся, пытаясь найти на стене часы. И в это мгновение внезапно зажегся свет. На пару секунд яркие лампы ослепили его, но Дазай, уже сообразивший всю задумку покойного Фукучи, прытко, почти вслепую, выбил окно, тут же спрыгивая на влажную траву. Пальцы закровоточили от порезов, а бок прошила ощутимая боль. Но он не дал себе и секундной передышки, от мучительной боли темнело в глазах, и омерзительный вкус крови на языке вызывал тошноту. Он успел лишь перевалиться через забор и откатиться на пару метров, когда дом вспыхнул, словно спичка. И прогремел взрыв. Влажная высокая трава холодила затылок. Он несколько минут лежал, прикрыв глаз, не в силах подняться. Возможно, даже не желая этого. Мысли о Достоевском терзали измученный разум. Как быстро тот догадался? И что произошло, когда свет погас? Почему лесоруб смог запустить генератор? Дазай прикрыл глаза рукой, жар от тлеющего дома почти обжигал оголенные нервы где-то в районе сердца. Он пошевелился, пытаясь подняться. С трудом он смог сесть, пальцы сжали холодеющий металл, и он поднял безумный взгляд на соседний дом. Знал ли лесоруб заранее об их визите? Дазай встал, цепляясь рукой за стреляющий болью бок. Вряд ли. Он проверил магазин пистолета. Внутри находились ровно две пули, этого хватит, чтобы сначала вытащить у него нужную информацию. Он вытер кровь с порезанных пальцев о ткань пальто и медленно направился к дому. Однако, он вполне мог знать о способности Фёдора, и тогда ему оставалось лишь не дать ему себя коснуться. Дверь поддалась с тугим протестующим скрипом. Осаму уверенно вошел в дом, не скрывая своего визита. Преимущество неожиданности не могло удовлетворить темное нечто, с каждым шагом растущее внутри его груди. Прокрасться через задний двор, словно мышь, или влезть в забытое приоткрытое окно — разве принесет удар в чужую спину настоящее удовольствие? Это больше напоминает методы Фёдора. Он шагнул в захламленный тусклый коридор. На его лице застыло странное выражение улыбки, она могла бы показаться мягкой, если бы не нездоровый блеск его потемневших глаз. В конце коридора лишь одна приоткрытая дверь да винтовая старая лестница, и ни звука в доме, ни скрипа, ни шороха — лишь его собственное дыхание. В комнате с первого взгляда видно следы борьбы, на стене толстая борозда от удара чего-то тупого. Дазай удивлённо дотрагивается до неё, замечая на пальцах кровь. Тонкий запах её чувствуется отчётливее и вместе с тем ещё тошнотворнее, стоит ему шагнуть к лестнице. В темноте кровь почти сливается с грязным полом, впитывается в скрипящие старые половицы, и, склоняясь ближе, он, наконец, замечает огромный, тянущийся по ступням наверх жирный кровавый след. Сверху внезапно доносится скрип, и Дазай, больше не медля, резво взбирается по скользким ступеням наверх, тут же снимая пистолет с предохранителя. И цепенеет, ошеломленно разглядывая окровавленную фигуру, что с блаженным спокойствием восседает на кресле. — Дазай-кун, у тебя такой вид, словно ты призрака увидел. Фёдор поднимает на него свои лиловые глаза, всё его бледное лицо залито кровью, и Дазай ошалело всматривается, не в силах разобрать, чья это кровь. Плотный железистый запах не даёт глубоко вздохнуть, он, словно в гипнозе, шагает вперёд и чуть спотыкается обо что-то большое и мягкое. Тело. Тело дровосека с проломленной топором головой бесформенной тушей лежит посреди комнаты. Дазай смотрит себе под ноги и снова на Фёдора. Его тело словно наэлектризовано, он потрясен, он встречает чужой взгляд, и там — лиловая бездна, промозглая тьма, в ней жадно пульсирует что-то горячее — и он очарован. Неподвижен. Прикован чужими глазами. — Фёдор… Дазай шатко перешагивает через труп. Он замечает в чужих бледных руках какую-то хрупкую пожелтевшую бумагу, она окрашивается алым под окровавленными пальцами и покрывается узором из отпечатков. Достоевский кивает на маленький сейф под его сапогом, а после, когда Дазай подходит совсем близко, протягивает ему листок. Он исписан непонятными символами — то ли древний язык, то ли какой-то особенный шифр. Но Дазай лишь бросает на него мимолетный взгляд, всё его рассеянное внимание приковано к лицу Фёдора. Он убирает пистолет в карман своего пальто. — Ты не ранен? Фёдор качает головой, плавно и грациозно, словно не по его волосам тянутся густые липкие капли свернувшейся крови. Он поднимается с кресла. Его взгляд, с красным оттенком безумия, прикован к трупу мужчины. — Разве меня так просто убить, Дазай-кун? Последний шагает к нему, тянется к его волосам, смахивает вязкие ошметки на пол, с каким-то трогательным вниманием вытирает — размазывает — по щеке багровую кровь. — Я… вовсе не думаю, что легко, — он, наконец, улыбается слабо, — просто ты такой тощий, даже я с трудом уложил бы такую тушу. Фёдор чуть недовольно щурит свои красивые, горящие от пережитых эмоций, глаза: — Нужно было сразу догадаться, что Фукучи не оставит нас без сюрприза. Дом-ловушка, как раз в его духе, — он слегка наклонил голову набок с каким-то насмешливым взглядом, — но я знал, что ты выберешься. Дазай на это усмехнулся, убирая руку с его щеки: — Ох… Ну и вонь тут стоит, — он развернулся к выходу, — надеюсь я не зря рисковал своей жизнью, ради каких-то бумажек. Достоевский вышел из дома за ним, прикрывая скрипящую дверь. Соседний дом продолжал тлеть, скорее всего, уже скоро сюда прибудет полиция и пожарные. Они сели в машину. — Сложно сказать насколько эти бумаги полезны. Вполне вероятно в доме могли храниться и более важные документы, что теперь превратились лишь в пепел. Однако… Достоевский завел машину и аккуратно скосил взгляд на задумчиво усталое лицо Дазая. — Этот шифр, или язык, в любом случае — слова… почерк мне очень знаком, Дазай-кун.