Acta est fabula

Достоевский ведёт рукой плавно. На шероховатой поверхности остаются следы каллиграфии, пару движений — и ровные строки неразборчивых слов перетекают в замысловатый текст. Дазай пытается разобрать запутанность букв, развязать тонкие линии синих чернил, но хозяин письма очень скрытен — буквы сливаются вместе, образуя красивый и мелодичный, но совершенно нечитаемый текст. Он наклоняется ближе к чужому уху, что мягко выглядывает из-за длинных прядей. Аккуратное, оно бледнеет на фоне чёрных волос, и Дазаю нестерпимо хочется за него укусить, оставить красивый след и стереть, наконец, эту бледность. Но он сдерживает порыв, лишь позволяя дыханию согреть кожу: — Интроверт, склонен к излишней драматизации, тактик и тру…и еще весьма осторожный человек. Достоевский выгнул брови, и ядовитая улыбка расцвела на его губах, когда он слегка повернул голову: — Не знал, что ты интересуешься графологией. — Я много чем интересуюсь. Особенно тем, что связано с интуитивной психологией. Хочу… лучше понимать людей, — Дазай ответил на его улыбку зеркальной. Фёдор был словно корка на незаживающей ране, его так и хотелось поддеть. Сковырнуть. И посмотреть, пойдет ли кровь снова, затянулась ли кожа под изувеченной плотью и образовался ли шрам. И природу своего желания Дазай в полной мере осознавал. Да только легче от этого ни ему, ни в последнее время по-странному мирному Фёдору не становилось. — Ты хотел сказать псевдонаучной дисциплиной? — Псевдонаучной? Напомни-ка, как наука относится к богу? Он уже приблизился к его уху, очевидно желая исполнить соблазнительную мысль, но Фёдор повернулся чуть резче. — Сравни. Дазай непонимающе перевёл взгляд на стол и замер на пару мгновений. Всё его внимание, наконец, сосредоточилось на листке, что они забрали из дома Фукучи. Он взял его в руки, затем взял лист, на котором только что писал Фёдор, и как-то заторможенно, совсем несвойственно для него самого, выдохнул. — Как интересно. Вязь строк, замысловатые буквы, один и тот же нажим, та же плавность письма. Всё в этом тексте — шифре — было схоже с тем, что только что оставил своей рукой на втором листе Фёдор. — Это… и правда написал ты? Но что-то подсказывает мне, что ты сам впервые видишь этот язык. Достоевский качнул головой плавно и аккуратно забрал листок, с каким-то странным трепетом его пригладив. — Это написал не я. Кто-то, кто тоже является мной, но не я. — Сможешь попробовать разобрать? — Дазай вновь склонился над его тонкой фигурой, провел пальцем по строчкам, ощущая легкую текстуру бумаги. «Кто-то, кто тоже является мной, но не я…» — эти слова звенели в голове, бились раненой птицей, и он никак не мог зацепиться за мысль, внезапно укусившую его. — Вполне. Скорее всего, шифр тоже придумал тот я, а значит, он должен был оставить и ключ, который я смогу отыскать. Осаму оперся бедром о стол, потянувшись с ленивой грацией. Взгляд его был задумчив, а пальцы по краю лакированного дерева отстукивали нервозный ритм. Он плавно повернул голову, чтобы заглянуть в такие же задумчивые лиловые глаза. — У тебя не возникает вопроса, кто этот ты? И почему это, — он указал на листок, — оказалось в сейфе Фукучи, в его загородном тайном доме? — Боюсь, это волнует меня даже более твоего, Дазай-кун, — Достоевский прикусил указательный палец, с каким-то неумолимым упорством отдирая от него кусок старой ранки. Капнула кровь на темную поверхность стола. Осаму завороженно проследил за тем, как юркий язык слизывает с пальца алую жидкость. И внутри задрожало что-то невысказанное. — Тогда, может, поделишься своими мыслями? К тому же, у меня богатый опыт в области шифров и кодов, — промурлыкал Дазай, склоняясь к Достоевскому. — Кто знает, какие секреты скрывает этот листок. Может, это карта сокровищ? Или… рецепт идеального самоубийства? Фёдор же поднял на него свой невозможный выразительный взгляд, бровь его дернулась стервозно. — Я уверен лишь в том, что в руках у нас оказался он не случайно. Кто этот я и откуда взялся… Я думаю, мы узнаем лишь когда сможем прочесть написанное. — Нет ли кого-то, скажем, со способностью, связанной со временем? Тот же Фукучи? Его клинок вполне себе способен рассекать не только пространство, но и время, однако… — Дазай задумчиво склонил голову набок. — Время ограничено десятью секундами, а других людей с подобными способностями я не встречал, — кивнул Фёдор, заканчивая его мысль. Однако в глазах его скользнула неуверенность. Дазай притих и лениво вздохнул, отстраняясь от Фёдора. Мысли крутились вокруг… второго Достоевского? Нет. Достоевский в этом мире был определённо один, было бы их двое, Дазай даже мысленно представлять не хотел масштаб вероятных проблем. Один Фёдор и сам прекрасно справлялся с угрозой, если не для целого мира, то для мирного течения жизни Йокогамы так точно. Два — это уже перебор. — Думаю, нам стоит сосредоточиться на расшифровке. Есть идеи? Если этот шифр составил ты, значит, ты определенно должен знать хотя бы примерную концепцию, — Дазай обошел его сзади, опираясь руками о стул. — Ни малейшей, — отозвался Фёдор, переводя взгляд на экран мониторов, — я бы вряд ли стал придумывать что-то подобное этому. Что это? Какой-то собственный язык? Такая морока, это больше по твоей части, Дазай-кун. В комнате на мгновение повисла тишина. — О… — О… Дазай схватил листок, разглядывая его с новым интересом. По всему выходило, что шифр тот Достоевский оставил ему, а это меняло многое, преподносило азарт и загадку в их размеренную вражду. Он долго вертел листок в поисках ответа, ключа, что даст хоть намек на понимание этого невозможного человека, но всё бесполезно — Осаму не смог прочитать ни слова даже спустя два часа беспрерывного обдумывания. Гоголь, как у них сложилось за недели сосуществования вместе, пришел к вечеру. Принес продуктов по списку и гаденько так подмигнул Дазаю, передавая ему пакет из аптеки. Бóльшую часть бинтов из запасов Достоевского Дазай истратил еще в первую неделю, а потому Гоголя приходилось иногда посылать ещё и в аптеку. Что Дазай так точно не ожидал увидеть в пакете, так это то, что помимо бинтов Николай озаботился и другими проблемами. Такая приятная в какой-то мере забота вызвала у Осаму улыбку, особенно когда на дне пакета скромно нашлись пару пачек с презервативами и массажное масло. Достоевский такой заботе, в отличие от него, не обрадовался и лишь равнодушно фыркнул, когда обнаружил находку под кроватью спустя пару дней. Спали они по-прежнему на ней вдвоём, потому как нового дивана так и не появилось, да и что Осаму, что Фёдор не спешили это исправить. Близость тёплого тела рядом приносила если не удовольствие, то только им двоим понятный комфорт. Дазай любил иногда обниматься во сне, обхватывая тонкую талию, его руки часто бессовестно скользили под длинные футболки Достоевского, и тот не спешил отодвигаться. То ли не был особо против, то ли был слишком сонный, чтобы сопротивляться. В самые редкие и ценные мгновения Достоевский прижимался к Дазаю сам, иногда в попытке согреться или из-за неприятного сна. Нежные поцелуи тоже медленно стали частью их размеренной жизни. Редкие, они приносили приятный трепет волнения. Красивые глаза Достоевского тогда высматривали что-то в глубине карих, вероятно, пытаясь найти причину на каждое действие их владельца. Но истина заключалась в том, что Дазаю никогда и не нужна была причина, чтобы поцеловать его. Порыв и настойчивость, с которой были нарушены чужие границы, имели только одно единственное обоснование. — Любовь. — Что? — Достоевский оторвался от книги, что вечерами вычитывал строчка за строчкой, словно «Макбет» Шекспира мог бы сложиться в какой-то только ему понятный ответ. — Мм, говорю, что я разобрал первое слово. Лю-бовь, — Дазай не без удовольствия растянулся на постели, словно кот на под лучами солнца, и, когда кровать совсем рядом прогнулась, он перевёл довольный взгляд. Достоевский выхватил из его рук листок. — Любовь? Первое слово? И как же ты понял? — Да уж быстрее бы, если бы не твои каракули, — заунывно протянул Осаму, поворачивая к нему голову. Фёдор сидел так близко, что от него чувствовалось фантомное тепло, он чуть подвинулся аккуратно и бессовестно уложил голову ему на колени. — Не потрудишься пояснить? — Мм, я нашел некую взаимосвязь, — он чуть приподнял два листка, чтобы Фёдору было виднее, — между определенными символами. А дальше лишь удача и метод подстановки. Достоевский хмуро всматривался в листки, пытаясь уловить ускользающую логику. — Может, это признание? Зашифрованное послание из будущего, — Осаму приоткрыл один глаз, лукаво улыбаясь, — не знал, что ты можешь быть так романтичен. То, каким укоризненным взглядом смерил его Фёдор, определённо стоило всех часов мучений в попытках разгадать шифр. — Что? Нет? Хочешь сказать, ты не без ума от меня, моей красоты и харизмы? — Я без ума от твоего эго, — Достоевский совсем не нежно спихнул наглеца со своих колен, но тот прытко перехватил его руку. И повалил на кровать. — А я вот без ума. Фёдор даже не постарался сделать хоть малейшую попытку освободиться, даже когда его руки оказались над его же собственной головой в мягком, но крепком захвате. Осаму часто позволял себе многое, но отчего-то каждый раз взгляд лиловых глаз полнился какой-то необъяснимой уверенностью и мягкой насмешкой. Между строк в его покорности чувствовался контроль. И — что-то дрожало в Осаму каждый раз — трогательное доверие. — Ты скорее без ума, — в легком наклоне Достоевский обнажил бледную кожу шеи, выглядывающей из-под воротника рубашки. Словно бы намеренно усмехаясь. Пальцы Дазая скользнули вниз по чужим рукам до локтя, слегка сжимая ткань хлопковой рубашки. Даже в таком положении Достоевский продолжал язвить, словно не его прижал к кровати его собственный враг, словно его спокойствие не могла пошатнуть такая незначительная мелочь. — Может быть, но и ты совсем не против. Мог бы и побрыкаться. Для приличия, — он на пробу усилил хватку, прижимая его сильнее. Но Достоевский лишь улыбнулся сладко: — Зачем? В комнате на мгновение повисла лёгкая неуверенная тишина, а после Осаму тихо рассмеялся, отпуская тонкие руки. Он так и остался нависать над ним, более не ограничивая свободы, но Фёдор не спешил отстраняться. — Ну например, — начал он тихим шепотом, отсмеявшись, — хотя бы потому что я могу воспринять твоё бездействие как согласие? Лёгкое прикосновение тронуло бледную щеку. Под пальцами Дазай ощутил приятную мягкость, он провёл вниз до уголка губ и остановился. Достоевский лежал под ним впервые такой покорный, и было что-то горячее в его безмолвном взгляде. — О? И на что же я согласился? Демон Фёдор — в действительности едва ли пустые слова. Меткое прозвище отлично передавало характер этого невозможного человека. И сейчас он, лежа под ним, одной улыбкой создавал ощущение контроля ситуации. Настоящий дьявол, облачённый в белоснежный мех. Играть в его игры, однако, он не любил. Особенно, когда под пальцами чужое тепло ворошило мысли и глубоко запрятанные чувства. Ответом Достоевскому послужил лёгкий смешок, а после Осаму склонился к его лицу, запуская пальцы в пряди мягких волос. И поцеловал. Бережно губы коснулись чужих. В уже привычном, но не менее волнующем прикосновении. От Фёдора всегда пахло каким-то неуловимым особенным ароматом, который Дазай старательно пытался разобрать, углубляя поцелуй. Он был настолько тонким, что Осаму, ведомый им, склонялся к тонкой коже на шее, медленно проводя носом до уха. Ему хотелось сильнее почувствовать его, сжать тонкое тело под собой и оставить краснеющий след. Особенное желание возникало, когда Фёдор от лёгкого поцелуя начинал едва заметно дрожать. Обычно на этом всё прекращалось, но раздражённый чужим равнодушием Осаму решил слегка Фёдора проучить. Он спустился к долгое время привлекающей его взгляд шее, и его зубы аккуратно сомкнулись на фарфоровой коже. Достоевский выдохнул потрясённо, а Дазай, довольствуясь его реакцией, нежно зализал место укуса. Он поднял взгляд, желая убедиться, что не переборщил, и его отсутствующее сердце чуть приостановилось. В чужих глазах холодная бездна уступила место мягкому мороку и жаркой отрешенности. Фёдор смотрел ему в глаза, и его мягкий расфокус заставил тело Дазая потяжелеть. Он аккуратно отстранился, чтобы лучше разглядеть выражение чужого лица. — Не знаю, — опередил его вопрос Фёдор, в каком-то напряжении цепляясь тонкими пальцами за собственную рубашку. — Ты знаешь, в этом шифре слово «любовь» встречается трижды: первое слово, третье и десятое. Лиловые глаза на пару мгновений вспыхнули затаенным интересом: — Клонишь к чему-то конкретному? — И да, и нет. Любовь — слишком громкое слово, особенно для демонов вроде нас. Так что это слегка волнительно, не находишь? — Дазай склонился к его уху. — Твои рассуждения о любви. Выбор такого ключа к этому шифру. Тот Фёдор прекрасно знал, чем меня можно зацепить. — Ты уверен в том, что ты несешь? — мелодичный голос Фёдора дрогнул вопреки его же словам, от близости ли Дазая, или от вложенного в чужие слова смысла. Осаму почувствовал эту заминку, он тихо выдохнул и прикусил мочку уха. Пальцы его в это время прощупывали границы дозволенного, они пробирались до тонкой талии, невесомо поглаживая ее сквозь ткань. Легкая череда поцелуев сменялась укусами по чувствительной шее, на что Достоевский непроизвольно вздрагивал и как-то трепетно цеплялся пальцами за чужие плечи. — Что это с тобой, обычно ты не особо тактильный, — он вновь отстранился, заглядывая в заметно потемневшие глубокие лиловые глаза. Казалось, надоедливая маска на красивом лице наконец дала заметную трещину, и сквозь нее сочились живые человеческие эмоции. — Твои прикосновения сейчас ощущаются по-другому, — и Дазаю вряд ли требовалось какое-либо пояснение чужих слов. С Достоевских губ эта фраза слетела так легко и так честно, что ее невозможно было понять по-другому. Дазаю и не хотелось. Он прижал его плотнее к кровати, к мягкому пледу и глубоко и настойчиво поцеловал. Руки его пробрались под рубашку, не встречая сопротивления, лишь тихие рваные вздохи Фёдора сигнализировали ему, что тому нравится происходящее совсем не меньше. Тонкое тело отзывалось на каждое действие, на каждое легкое прикосновение — и Дазай, сцеловывая с желанных губ сбивчивое дыхание, чувствовал, как его тело наполняет горячее, опасное желание. Не секс. Он хотел его. Не просто тело, не удовольствие плоти, а близость — во всех ее проявлениях. Голову Дазая вело от его открытости, от омутов его глаз, так часто сравнимых с бездной, от честности и покорности, от позволения. Он хотел бы залезть в его голову, разгадать затаенные мысли, и даже так, он был уверен, Фёдор не перестал бы быть самой любопытной загадкой. — Ты можешь сказать стоп, — прошептал он, медленно расстёгивая пуговицы на смятой рубашке. — Зачем? Дазай приподнял бровь. Фёдор же мягко подцепил бинты на его шее, заставляя его склонить голову, и не менее настойчиво поцеловал его сам.