Acta est fabula

Масло льётся на бледную кожу, Дазай не жалеет ни капли. Он тихо усмехается, когда Достоевский — язвительный, потрясающе наглый и колючий Достоевский — утыкается лицом в подушку, как-то нежно и тихо вздыхая. Дазай, не сдержавшись, целует его в тонкое плечо и скользит пальцами по влаге между ягодицами. Чужое тело тут же отзывчиво вздрагивает, и Осаму готов поклясться, что лишь один этот вид сводит с ума его и так тесные, почти до боли, штаны. — Я начну? — уточняет он, чуть надавливая пальцами. — Нет, можешь еще пару часов полюбоваться. — Ну что ты за язва. Палец скользит внутрь туго даже с таким количеством масла. Дазай рукой по спине прижимает его животом к постели, проводит по острым лопаткам, успокаивающе. — Боже, Фёдор, расслабься ради бога. И прежде чем тот успеет ответить — он не сомневается, что это будет очередная колкость — он вынимает палец, склоняется и целует чувствительную кожу между ягодиц. Фёдор едва ли не задыхается от такого, и от того, как юркий язык Дазая ласкает его там, его бросает в стыдливый жар. — Ты что… серьёзно? — голос Фёдора звучит неуверенно, и Дазая самого бросает в лихорадочный жар. Дазай тихо смеётся, он чувствует, как чужие мышцы постепенно расслабляются, и, укусив нежно за ягодицу, вновь проникает пальцем. Фёдор что-то мычит в подушку и выглядит так мягко и хрупко на фоне тёмного пледа, что где-то в районе сердца сжимается что-то живое. Фёдор красив. На вкус Дазая — до ужаса. Взгляд тянется к стройной спине, на которой уже расцветают его следы. Красные пятна спускаются мягко по выпирающим позвонкам, и, как будто этого недостаточно, он вновь склоняется к ней, оставляя багровый след на лопатке под тихий вдох Фёдора. Настоящим откровением для него стали именно вздохи. От них у Дазая кружило голову. То, что всегда сдержанный Фёдор может так сладко постанывать, он если и представлял, то в самых аккуратных и дальних мыслях. А еще Дазай вряд ли мог вспомнить, растягивал ли он кого-то так же аккуратно и бережно. От второго пальца, скользнувшего внутрь, Достоевский, изнеженный лаской, чуть захрипел. И Дазаю стоило многих сил не отобрать у него подушку, в которой он то и дело прятал свое лицо. Зато алеющие уши Дазай видел хорошо и с довольством улыбался, словно кот, урвавший миску сметаны. — Всё хорошо? — в который раз спросил он, потому как ему почему-то стало важно, что Фёдору всё нравится, что ему не больно. Достоевский ответил не сразу, чуть задохнувшись в собственном тихом стоне, когда пальцы проникли как-то совсем глубоко. Его спина задрожала и слегка заблестела в тусклом свете. — Нет, ты же собираешься мен-я… — он не договорил, слова утонули в тонком стоне от внезапно глубоких и ускорившихся пальцев. — Что? — невинно поинтересовался Дазай. — Не нравится? Я-то могу остановиться, ты только попроси. Он смотрел, как Достоевский сжимает мягкую ткань пледа бледными пальцами, как его плечи дрожат от жгучих ощущений, как черные пряди прилипают к влажной шее. Ответа от Фёдора он и не ожидал, лишь успокаивающе поцеловал его спину и с большей аккуратностью добавил еще один палец. Тело под ним ощутимо напряглось, и Дазай услышал тонкий, совсем жалкий стон. — Прости, больно? Фёдор промычал в подушку что-то язвительное, но, даже прислушавшись, Осаму всё равно не смог разобрать ни слова. Он аккуратно продолжил движение, с улыбкой отодвигаясь, чтобы посмотреть на него сверху, в очередной раз удивляясь, насколько же Фёдор по-своему, по-особенному красив. Когда сопротивление мышц ощутимо ослабло, а Достоевский под ними вдруг завозился, он вытащил пальцы. И прижался к его стройным бедрам так, чтобы он почувствовал его нестерпимое болезненное возбуждение, руки его скользнули на тонкую талию, а губы нашли покрасневшую мочку уха. — Перевернись. Фёдор послушно перевернулся, его взгляд исподлобья прожигал Дазая насквозь. В этих глазах плескалось что-то новое, незнакомое — уязвимость, смешанная с желанием. Осаму мягко коснулся его щеки, большим пальцем стирая дорожку влаги, и наклонился для поцелуя. Губы его двигались мягче, словно впервые пробуя его на вкус. Сам Фёдор сейчас представлял из себя завораживающую картину: хрупкий и возбуждённый, он почти не походил на себя прежнего, лишь лиловые глаза всё так же отражали характер владельца. Но даже они сейчас были подернуты пеленой возбуждения и нетерпения — Фёдору явно не нравилась эта маленькая передышка. Губы Осаму дрогнули, заметив, как тонкие пальцы Фёдора скользят по собственным бёдрам, как плавно и грациозно он обхватывает свой член, и как пальцем он ведёт по головке, размазывая вязкую липкую смазку. Он сглотнул, когда тот призывно качнул бёдрами навстречу руке и откинул назад голову. — Демон, — шёпот вышел слабым и натужным, потому как собственное возбуждение сделалось нестерпимым. Дазай расстёгнул штаны, стараясь подавить появившуюся в руках дрожь, поспешно избавляясь от мешающей ткани. Оставшись полностью обнажённым, за исключением разве что бинтов на бёдрах и на груди, которые Достоевский не успел с него стянуть, Дазай аккуратно пристроился между его разведённых стройных ног. Пачка с презервативами поспешно оказалась у него в руках, и, вынимая пакетик, Осаму всё никак не мог оторвать взгляд от бесстыдно ласкающего себя Фёдора. От его хрупкой бледности плеч, на которых остались следы его несдержанных укусов, от тонкой талии и худощавых, стройных бёдер. Пальцы сжались на собственном члене, зубами он разорвал упаковку и вытащил тонкий латекс. Под горящий и жадный взгляд лиловых глаз он медленно и аккуратно надел презерватив на себя. — Я буду осторожен. Дазай склонился к нему в отвлекающем поцелуе, чувствуя, как Фёдор слегка кусает его за губы, наказывая за промедление. Он мягким движением подтянул его за бедра ближе к себе и придвинулся ближе, потираясь членом между ягодицами. Чуть остановившись, он нащупал на кровати флакон с маслом, щедро выливая на руку и нанося на член. Жалобный стон срывается с обкусанных зацелованных губ Фёдора, когда Дазай наконец начинает входить. От узости он упирается в худощавое плечо лбом, тяжело выдыхая, стараясь контролировать собственные движения. Тело под ним сладко дрожит, и Дазай вновь поспешно заглядывает в чужие глаза, к своему облегчению находя в них только желание. Первый толчок даётся ему с трудом, Достоевский царапает его плечи обкусанными ногтями и тихо стонет на ухо так, что у него поджимаются пальцы ног. Дазай и сам тяжело дышит, рассматривая Фёдора с каким-то опасно нежным, затаённым глубоко в груди чувством. Он старается двигаться медленно, давая чужому телу привыкнуть к заполненности. Давая Фёдору время отдышаться после каждого глубокого толчка. Пальцы находят мягкие ягодицы, сжимая и оставляя следы. Жаркие вздохи и стоны постепенно наполняют комнату, и глаза Дазая горят, смотря на раскрасневшееся от удовольствия лицо напротив. Фёдора хочется брать медленно, плавно, чтобы тот ощущал каждый глубокий толчок, чтобы он мягко скулил и царапал спину, безмолвно прося большего. Его тонкие руки и музыкальные пальцы тянут его ближе к себе, плотнее и чувственнее, словно Фёдор и сам желал бы с ним слиться воедино. Но надолго Дазая самого не хватает, и он перехватывает Достоевского удобнее под поясницу, наблюдая, как тот выгибается, и он ускоряет движения под прерывистые рваные стоны. От них, от этого хриплого протяжного сладкого голоса, которого он совсем не ожидал услышать от Достоевского, у него более не остается сил сдерживаться. Одна рука скользит по чужому члену в такт движениям, и они оба не выдерживают этой томной муки. Фёдор изливается первым, с жарким стоном и безумным возбужденным взглядом. Дазай чувствует, как Фёдор напрягается под ним, и это только подстегивает его. Комната наполняется влажными шлепками тел и прерывистыми стонами. Дазай целует Фёдора в губы, жадно и требовательно, словно пытаясь забрать его всего себе. Последние толчки обжигают тело, и он изливается глубоко внутрь Фёдора, с громким стоном зарываясь лицом в его шею. Тела их дрожат, и Дазай чувствует, как его собственное настоящее сердце бешено колотится в груди. Осаму еще долго лежит, тяжело дыша, чувствуя, как Фёдор подрагивает в его объятиях. Он целует его в висок, вдыхая запах волос. — Всё в порядке? Вместо ответа Фёдор кусает его за шею, больнее, чем это сделал бы он сам, но, изнеженный, Дазай лишь смеётся. — У тебя от оргазма язык отнялся? И как это понимать? — А у тебя мозг? Что за глупый вопрос, — фыркает он, все еще прижимаясь к нему, — просто помолчи… Дазай едва ли хочет с ним спорить. Он улыбается, поглаживая тонкую спину, и прикрывает глаза, ближе прижимая к себе Фёдора. И на это сладкое мгновение они позволяют себе забыть обо всем, кроме теплого дыхания рядом, мягких прикосновений и шуршания пледа.