Acta est fabula

— Раз. Два. Три. Тепло пальцев на талии дарит уверенность, дыхание замирает, сбиваясь, но босые ноги продолжают отшагивать ритм. — Раз. Два. Три. Голос над ухом тихий, ласково щекочет что-то в груди легкой хрипотцой. Лучи раннего утра скользят по чужому лицу, путаются в мягкости волнистых волос, и Фёдору хочется застыть в этом моменте. Замереть, ревниво украсть это мгновение у целого мира и времени, чтобы иногда забываться, рассматривая тепло в карих глазах. — Раз. Два. Три… Они останавливаются, переводя дыхание. Взгляды жаркие — глаза в глаза. В аместисте взгляда, подернутого мутной пеленой, не читается ни проблеска страха, ни его осознания. Строки письма слово за словом тянутся по венам тревогой, нежная боль тонет в прохладных касаниях — слишком живых для будущего мертвеца. Каждая буква, написанная красивой рукой, вязнет в мыслях. Дазай посчитал их все — триста восемь — пока в тысячный раз перечитывал шифрованное послание мысленно. И ни строчки лжи, ни слова правды на чужих устах. Лишь дрожащая мягкость губ под губами возвращает в зыбкую реальность. Он целует его глубоко, проникая языком внутрь, заставляя слабое тело в его руках ослабеть, замереть, чтобы тут же почувствовать боль на плечах от упрямых холодных пальцев. Дазай ведёт его в танце медленно, шепчет на ухо отсчёт и целует-целует-целует. До головокружения. И сам не знает — хочет заставить забыть обо всем, кроме их собственных губ, его или все же себя. Дазай ощущает это с каждым ритмичным шагом — они связаны крепче, чем связаны атомы углерода в алмазе, неотделимы, как пространство и время, неразрывны, словно идейная бесконечность. Шаг. Второй. Он ведёт Фёдора плавно, музыка им не нужна, зачем, когда весь мир заключен в чужой голове, в каждой невысказанной мысли. Листок шуршит под ногами, подхваченный сквозняком. Он мягко оседает на пол, пока их танец все длится и длится, непрерывный, с ревнивыми взмахами длинных ресниц, с молчанием между мягкими поцелуями.

***

Любовь. Немногая любовь произростает из самой глубины души, такая любовь способна сохраняться с течением времени. Даже когда время — величина непостоянная.

Никто не знает, кто написал эту прекрасную картину, датированную шестнадцатым веком.

Я тоже не знаю.

Но, возможно, художник смог найти ответ на собственный вопрос?

А ты? Нашёл?

Твой худший враг и вместе с тем самый близкий.

***

Николай в совершенстве умеет играть в притворство, ведь игра — то самое слово, которым можно прикрыть абсолютно все углы и неровности, шероховатости собственных бесполезных эмоций, смысл которых ему за все годы жизни так никто и не объяснил. Даже Достоевский с его-то понимающими взглядами и интеллектом выше, чем рамка нормальности, анализирующий его эмоции с любопытством ученого, ни разу так до конца и не поднял всё скрытое и стыдливо спрятанное на поверхность. А может, вовсе и не хотел ворошить старый липкий ил из чужих мыслей. Каждый его шаг театральный, выверенная годами улыбка — тугая, широкая, с приподнятыми вверх бровями — это всё демонстрация, образ, запечатленный и вырезанный, как деревянная фигурка, как отлитое олово в обезличенного солдатика. Каждый шаг — по сцене, составляющей целую бесконечность из лиц, и Николай с трудом может сказать, где эти самые кулисы, за которыми кончается шоу. Кто он, когда зал пуст? Он устало проводит пальцами вдоль лица, наблюдая по-странному мирную картину. И на мгновение ярко осознает свое присутствие лишним. Воспринимать себя зрителем — странно и даже как-то неловко, еще более необычно осознавать новизну ощущения — он-то считал, что такие грани эмоций ему чужды. Но нет. Видеть, как чужие перебинтованные пальцы путаются в мягкости чернильных волос, видеть, как владелец их совершенно не против и ластится сам, почти ужасает. Его лучший друг, оказывается, человек. А он-то слепец, всё никак не мог разглядеть. А может, всё дело в Дазае. Ведь до его появления было как-то попроще. Достоевский никогда не был против, когда бы ни появился Гоголь, стрелка на часах не имела значения, как и место, и повод. Он мог нанести визит утром, когда его лучший друг босыми ногами расхаживал по кругу своего кабинета, обдумывая очередной план, мог появиться днем, неожиданно выглянуть из экрана одного из пяти мониторов и упорхнуть как ни в чем не бывало, оставив Фёдора с застывшей насмешкой. Даже ночью Достоевский часто не спал, скользя пальцами по клавиатуре, тогда они могли поговорить о чем-то пространном, что не потребует ни объяснений, ни ответов. Дазай не нарушил их своеобразной дружбы, но стал тем, кому Фёдор улыбается как-то иначе. А это — больше, чем Николай мог бы когда-либо достигнуть. Но самое главное, Гоголь больше не мог внезапной головой в воздухе появиться на кухне, в гостиной или в чужом кабинете. Пропал азарт его появлений, а на место ему пришло странное чувство. И слово, которому Дазай однажды придал значение — приватность. Никогда ещё не видел он в аметистовом взгляде укора, но в одну из ночей, заставший его, Фёдора, прижатого забинтованными руками поясницей к столу, он ощутил нечто похожее на укол где-то внутри собственной головы. Особенно когда фиолетовый взгляд из-под копны волнистых волос обжёг его раздражением. Тогда-то, а может, это в действительности было намного раньше, он и почувствовал одиночество. И это слово из одиннадцати букв обожгло не хуже огня — оказалось, что свободным он никогда не был. Каждый выверенный шаг по сцене — всего лишь очередной шаг внутри клетки, прутья которой были долгое время скрыты от его глаз. Человеческий разум не может жить без какой-то зависимости, он так и рвётся надеть на шею оковы, обручи на руки и наслаждаться-наслаждаться-наслаждаться. Даже Достоевский и Дазай не могли избежать своих клеток, так почему же он думал, что сможет он?.. Николай склонил голову набок, продолжая наблюдать за странной близостью этих двоих. Около них ластилась смерть, в каждом касании угадывалось ее очертание, а во взглядах двух демонов плескалось абсолютное понимание. Рана на животе Дазая почти зажила, но лицо Фёдора до сих пор стояло перед глазами — с тем отчаянием, которое до этого было ему неведомо. Сейчас же выражение его лица было гладко, как океан перед цунами. Худощавые пальцы перебирали принесенные им документы, очередная стопка макулатуры, что оставил после себя Фукучи. Дазай сидел рядом ближе, чем когда-то до этого, бедра его соприкасались с чужими, он не занимался документами, лишь скучающе ковырял не до конца оформившийся шрам на руке, что когда-то оставил ему Фёдор на память. Ранка уже кровоточила, капая на пожелтевшую бумагу, но ни одному из них не было до этого дела. И что они только так лениво выискивают в старых счетах, ведь решение давно лежит разгадкой письма на столе. Ответ на этот вопрос Гоголь с кислой полуулыбкой давно осознал, да только ему, как и им, не хотелось произносить его вслух. Когда-то он жаждал убить своего лучшего друга, чтобы освободиться. Казалось, что исчезновение объекта привязанности разрушит клетку из чувств и желаний. Рядом с Фёдором было приятно, а без него — скучно. И это уныние терзало его, как коррозия терзает некогда блестящую сталь — медленно, глубоко и едко. Но, вынашивая смутную мысль, он и не заметил, как сильно он ошибался. Сейчас же, наблюдая в глубине карих глаз Дазая какую-то темную, скорбную уверенность, он впервые осознает, что смерть — это всего лишь новая грань бесконечно простирающихся невидимых прутьев. Дазай внезапно совсем не деликатно кашляет, привлекая внимание: — Бес-по-лез-но! Ни одной зацепки, как мог бы быть связан покойный Фукучи и Фёдор, чёрт разберёт, из какого отрезка времени, — он сладко потянулся, сбрасывая с колен бумаги под чужой недовольный вздох. — Не исключено, что была использована какая-то сила способная изменять время или перекраивать реальность, — Фёдор устало помассировал веки, поджимая бледные губы, — я полагаю, сейчас мы находимся в мире, где действуют законы тетради. Николай удивленно подпрыгнул, прислушиваясь к словам: — Дост-кун! Ты хочешь сказать, что кто-то переписал нашу реальность? — Не кто-то. Это сделал либо я из настоящей реальности. Либо же… Дазай-кун. На пару минут в комнате воцарилась настороженная тишина. Николай задумчиво прикусил губу, рассматривая мрачнеющее лицо Осаму. — Мы могли бы проверить эту теорию, написав что-то на листке, что мы забрали у Камуи, да только, боюсь, может оказаться, что либо он вообще бесполезен, либо мы можем нарушить наш неведомый нам самим план, — Дазай сложил руки перед собой и повернулся к Фёдору, — раз уж нас так упрямо ведут туда, почему бы и не пойти? Фёдор поднял взгляд, погруженный в свои мысли, он не сразу ответил: — Если это то, чего мы хотим.