Acta est fabula

Сухие губы припадают к горлышку увесистой бутылки дорогого полусладкого 1998-го. Вино приятно дерёт горло и вяжет на языке сладковатым привкусом. Холод чужих пальцев забирает бутылку из его рук, и Дазай неуместно улыбается, рассматривая ненавистное полотно перед собой. Ночная галерея пуста — и это лучшее место, чтобы подумать. — Как думаешь, что это значит? — шепчет ему на ухо трепетный жар достоевских губ. От них приятно пахнет терпким вином и еще чем-то сладким и неясным, тем, что Осаму так и не смог распознать, даже поцеловав эти губы, кажется, не меньше сотни раз. — Может, это приглашение? Или наш маленький побег? Достоевский тихо смеется, склоняя голову к его плечу в черном пальто. Его длинные волосы приятно щекочут не прикрытую бинтами чужую шею, а пальцы лениво теребят драгоценный листок. — В этом мире больше не существует Фукучи, одна из главных угроз ликвидирована нашими собственными руками… Что ты видишь на этой картине, Фёдор? — Тебе придется меня убить, Дазай-кун. От неожиданного ответа губы Осаму вздрогнули. Он повернулся к нему медленно, так, словно боялся, что Достоевский может внезапно раствориться в воздухе, стоит на него посмотреть. Но он не исчез, когда Дазай повернул голову, только лиловые глаза горели чем-то странным, когда он взглянул на него в ответ. Ни у кого он не видел таких ослепительных глаз. И смотрит он так ласково, что внутри них, думает он, цветет самое настоящее васильковое море. — Возможно, — нехотя кивает Дазай, — Неужели сдаешься? Конечно, он знает. Пистолет в кармане его пальто напоминает о себе, оттягивает карман знакомой тяжестью, холодит пальцы рук осознанием — в следующий раз, на этом самом месте, они оба вновь встанут перед друг другом. Он делает шаг к картине. — Вовсе и нет. Просто хочу убедиться, что ты всегда будешь рядом, чтобы остановить меня, — а голос его — эхом в пустом помещении — дрожит в деланном равнодушии, льется, как раскаленное масло на кожу, шипит, обжигает — и больно-так-больно. — Разве могу я позволить тебе уничтожить этот прекрасный в своем безумии мир? (Позволить нам умереть) Дазай касается рамы картины, проводит ногтями вдоль потрескавшейся краски и разворачивается к Фёдору. В глазах у него та же пропасть, что и на сердце, и он прикрывает веки, когда Достоевский шагает к нему. Слишком близко, чтобы он вновь почувствовал его запах. Он чувствует себя эгоистом, когда его губы рваным движением находят чужие. Неожиданно в памяти всплывает образ, словно состаренное кино, на нем — чужое надгробие из холодного мрамора и букет белоснежных лилий. Дазай проникает языком в рот Фёдора, жадно и влажно вылизывает мягкие губы, и чувствует сладость. И запах ненавистных цветов. Решение головоломки приходит так просто, словно чьи-то костлявые пальцы любовно вложили греховный ответ в его голову. Сюжет отвратительной картины словно насмешка судьбы, показывает текущую реальность. Цикличность. Он хрипло смеется в податливые губы, сминая пальцами худощавую талию. Сколько раз они уже прожили этот момент? А сколько раз еще проживут? Когда настанет тот самый момент, что разорвет этот цикл, когда бескровные губы прошепчут любовно: «Ты проиграл, Дазай-кун». Или застынут навеки. Достоевский больно кусает его в изящную челюсть, как будто читает мысль. И шепчет ужасную вещь: — Говорят, эту картину не берет ни огонь, ни вода, а жестокое время не властно над слоем масляной краски. — Мы ведь не оставили нас без выбора, — Осаму поглаживает тонкую руку с вырванным листом из тетради, — это наш шанс, шаг назад, если позволишь. Листок в руках Достоевского мнется неаккуратно, он словно змея, снова кусается, наполняя тело ядом тревоги, а глаза его — почти алые и горячие, словно горящее пекло ада. — Дазай-кун настоящий дьявол, ты запер нас здесь своими руками. Это ты использовал тетрадь в своих целях. Скажи же, что мы увидим, если ее уничтожим? Законсервированная пьеса, хрупкий момент, застывший в вечности сыпется между пальцев, словно мелкий песок. Осаму не смотрит ему в глаза. Полотно позади его плеч смеется над ним ликом прекрасной девушки. — Что мы увидим, уничтожив тетрадь? Ты разве не понял? Мир, где нас нет. (Сомневаюсь, что у нас всё ещё есть будущее.) — Справедливый конец, — поправляет его Фёдор. Пальцы его тянутся к полотну, нежно оглаживая рисунок, — но до этого, впереди у нас сотня дверей и бесконечность из вариантов событий. — И что это значит?.. «Это значит, что я проиграл»