mes armes sont prêtes

Собственное тело кажется мертвым невыносимым грузом, Арно с трудом волочит ноги, поднимаясь по лестнице, заставляет себя не поддаваться искушению тут же обрушиться на кровать: если упадет — истечет кровью во сне и уже не проснется. Может, это было бы не так уж и плохо, все лучше, чем терпеть это дерьмо, — проскальзывает шальная мысль; Арно с удивлением ловит ее, рассматривает со всех сторон, как диковинное насекомое, дёргает за лапки. С каких пор он думает о таком? С тех самых, отвечает сам себе, как на его теле нет ни одного живого места, и только природная выносливость заставляет его изо дня в день подниматься на ноги и это тело снова и снова нагружать до совершенного безумия. Он пытается раздеться, усталые напряженные пальцы не могут подцепить пуговиц, но когда он всё-таки снимает сюртук и распрямляется (сквозь гадкую острую боль в животе), ему кажется, что он не дышал последние десять лет. Он всё-таки позволяет себе сесть на стул, стягивает рубашку, рассматривает свежую, ещё кровоточащую дыру в животе. Крепко ему сегодня досталось. Он не был достаточно осторожен, позволил к себе слишком близко подобраться. Пройди шпага хоть чуть выше, до дома бы он сам уже не добрался. Что бы сказал Беллек? Он будет зол, когда увидит. Следы от рук Беллека на его рёбрах и пояснице молчаливо напоминают о его присутствии. Арно касается их пальцами — больно. Не больнее, чем рана, впрочем, бывало и гораздо хуже. А Беллек всегда хватает его в одних и тех же местах, на прошлые синяки накладывая новые. Арно неприятно, но он не говорит. Все равно все будет так, как тот захочет. В конце концов, сила и жар этих рук вполне стоят боли. Бинтовать себя самого сложно, но он уже попривык. Ему не нравится, когда кто-то ему помогает — его сразу начинают жалеть, а это невыносимо. Чем безжалостнее он будет к самому себе, тем проще будет терпеть безжалостность мира вокруг. Нельзя весь день отбирать чужие жизни, а потом прийти домой, повалиться в пуховые перины и охать, пока нежная барышня перевязывает тебе раны. За все полагается расплата. Наказание, если угодно. Поэтому он туго затягивает бинт, глухо стонет, тут же осекаясь, и, не снимая ни кюлот, ни чулок, наконец-то валится в постель. Тело отзывается тупой болью, голова слегка кружится от потерянной крови. Да, если никто не будет его жалеть, будет легче. Меньше думается о плохом. Сон не накрывает его мгновенно, как этого хотелось бы. Арно тонет в тошноте и головокружении, не в силах закрыть глаза, в который раз думает о том, как ему, черт возьми, одиноко и как он работает на износ. А всё-таки, лучше на износ, чем лишний раз думать. О лицах убитых, о вечных интригах, о какой-то высокой идее, которая никак его не касается, об отце, которого он уже почти не помнит, и о де ла Серре, которого он помнит слишком хорошо. Об Элизе, которая не отказывалась от него, но никак не соглашается встретиться хотя бы на минутку, а как рад бы он был хотя бы подержать ее руку. О том, что он сыт и крыша над головой есть, но все время чего-то не хватает, а хорошему нельзя позволять случаться, потому что жизнь это тут же заберёт обратно: поиграл и хватит. Проще не думать лишнего. Вообще. Он просыпается к рассвету от ощущения взгляда на себе — Беллек стоит над его кроватью и внимательно смотрит своими острыми глазами. — Поднимайся, щенок, дела ждут, — приказывает, и по его лицу видно, что он тоже не выспался, но все равно зачем встаёт засветло и идёт делать то, что ему говорят. Господи, думает Арно, пощади, меня чуть не убили вчера, хотел бы я знать, если я умру, ты расстроишься хоть немного? Расстроится, Арно это знает — Беллек садится на край кровати, стаскивает перчатку и подозрительно осторожно касается багрового пятна на подсохшем бинте. Арно провожает его руку напряжённым взглядом, готовясь вздрогнуть от прикосновения, но вместо боли по его телу проходит почти сладкая дрожь. — Кто это тебя так? — А, — Арно отмахивается и зевает, с трудом садится на кровати, — какой-то гвардеец. Я просчитался, не углядел. Беллек недовольно хмурится, что-то бормочет под нос — явно неутешительное. Ругает за халатность, наверное. И дело даже не совсем в том, что ошибка может стоить жизни, просто Беллек не любит, когда что-то идёт не так, как ему хочется. Он же научил Арно защищаться — почему он позволяет себя задеть? Тело болит практически невыносимо, рана жжет. Повязка наверняка прилипла, и отдирать ее будет адски больно. Арно осторожно потягивается, радуется про себя, что кости хоть все целы, и свешивает ноги с кровати. Беллек уже отошёл от него, ходит кругами по комнате и вещает о делах на повестке дня. Этого убить, того обобрать. Господи, да мы же с тобой просто-напросто преступники, — невольно думает Арно. Даже не благородные разбойники. Обычные головорезы, только ещё и с сомнительным кодексом чести. А выполнение поручений не ждёт, сегодня же придется пойти и сделать. И плевать все хотели, что если бы он не собрал вчера волю в кулак и упал бы в кровать, не раздеваясь, Беллек нашел бы не его мирно спящего, а уже остывший труп. Арно рассеянно отзывается на слова Беллека — он слушает, правда, даже запоминает, подходит к окну, распахивает его, свежий рассветный воздух раздувает занавески. Арно ежится от холода и чувствует на своих плечах голодный взгляд из-за спины. Он, может быть, нарочно пожимает плечом, убирает за спину растрёпанные волосы. Дёргает бинт — присох. Надо менять. Он размеренно наливает воду из кувшина в таз, пытается размочить повязку. Отходит она все равно с трудом, но так это хотя бы терпимо. Промывает рану. Беллек сидит в кресле в дальнем углу комнаты и ждёт. Арно не торопится — он Беллека не звал, а о сквозной дырке в собственной шкуре нужно позаботиться. Пусть ждёт, не сломается. — Давай быстрее. — Пьер, я едва живой, имей совесть. — А кто в этом виноват? Арно пристыженно замолкает. И правда, виноват только он. У него нет права жаловаться, хоть тело и молит о пощаде. Он молча накладывает новую повязку, надеясь, что рана не начнет гнить. Нельзя ему идти никуда. Лежать надо и лауданум глотать. Но слабость показывать нельзя. Поэтому Арно молча закрепляет перевязку, только морщится от прошивающей его резкой боли. Сегодня он упадет где-нибудь на улицах, и его затопчет толпа. Тело его откинут куда-нибудь к обочине, как поступают со всеми, кто имел неосторожность умереть в славном городе Париже, дети и нищие растащат его оружие и вещи. Может, тогда вообще вещей не стоит брать, чтобы не достались кому попало? Положить в карман побольше денег, чтобы кто-нибудь как следует поел. Так он хотя бы всё-таки принесет пользу обществу. Оглушительная пощёчина вырывает его из мыслей. Беллек стоит прямо перед ним, глаза у него злые. — Бдительность теряешь, щенок, — рявкает он, — Хватит себя жалеть. Заслужил. Меньше мыслей, больше дела. Ну умрет и умрет, черт с ним, ему быстро найдется замена. Что уж там, Беллек повздыхает и забудет. Так ему и надо, он недостаточно хорош, чтобы о себе беспокоиться. Беллек всё-таки знает, как лучше. Арно трёт щеку, она отрезвляюще саднит; виновато поднимает на Беллека глаза, зачем-то касается его руки. В следующую секунду он уже распластан на кровати и придавлен чужим весом. Он совсем к этому не готов, ему больно, он едва соображает и ему очень хочется заплакать, но Беллека он не отталкивает, а позволяет сделать то, что ему хочется. Даже помогает раздеться — стягивает тяжёлый редингот, путается в пуговицах жилета. Послушно стягивает штаны, даёт себя коснуться, судорога от прикосновения отдается всплеском боли. Беллеку хватает совести не сжимать его поясницу, он отрывается на бедрах, Арно чувствует впивающиеся в кожу ногти и мертвую хватку его рук. Закрывает глаза, глубоко вдыхает, старается не думать, раствориться в головокружении и ощущениях на грани мучения и всё-таки удовольствия. Грубая ласка успокаивает, Арно начинает дышать ровнее, отвечает даже, тянется навстречу руками, целует куда-то. А потом чувствует удар кулаком в челюсть и руку, обхватывающую его горло. Арно то ли стонет, то ли хрипит, распахивает глаза и встречается взглядом с Беллеком, глаза у него странные, нечитаемые. — Пьер, прекрати, ты же меня убьешь, — едва произносит, тело от недостатка воздуха становится лёгким и будто чужим. — Может, ты и заслужил. Может, и заслужил. Арно все равно пытается оторвать его руку от горла, и Беллек немного ослабляет хватку, а потом наклоняется над ним и горячими губами касается его плеч и груди, и Арно уже готов ему все простить, потому что внутри растекается смутное тепло. В конце концов он правда ничего не стоит, в том, что ему так плохо, только его вина. В прикосновениях Беллека ему чудится подобие заботы. Он даже не отрывается от него, пока не доводит до разрядки, и Арно удивляется, что его измученное тело на это ещё способно. Беллек встаёт, застегивает пуговицы на штанах, накидывает обратно жилет. Арно чувствует себя совершенно беззащитным, он лежит полуголый, несколько униженный, не в силах пошевелиться. Сделав невозможное усилие, натягивает кюлоты, не заботится о том, чтобы их застегнуть. Беллек молча ходит по комнате, надевает портупею, возится с пуговицами редингота. Идёт к выходу, и Арно чувствует себя преданным — неужели даже не попрощается, не то что не поможет и дождется. — Правда, щенок, никуда тебе не сегодня не надо. Лежи, я сам разберусь. Скажу, чтобы к тебе прислали еду и доктора. Дверь захлопывается. Арно вздыхает, прячет голову под сбившееся одеяло. По его лицу наконец текут теплые, соленые слезы.