mes armes sont prêtes

Музыка, смех и топот множества танцующих ног ясно доносятся даже из-за закрытых окон. Леонардо невольно прислушивается, следуя взглядом за Эцио, большими нервными шагами расхаживающего по мастерской. Он все ещё на взводе, даже сквозь многие слои ткани видно, как тяжело поднимается его грудь, на лице всё ещё злополучная маска (удивительно, думает Леонардо, как вещь из золота смогли сделать такой безвкусной и лишённой изящества), и на ней мерещится чья-то засохшая кровь. — Эцио, прекрати. Сядь. Все позади. Эцио вздрагивает, услышав свое имя, кажется, хмуро смотрит, но не прекращает расхаживать, напряжённый всем телом, заложив руки за спину. Дурак. Леонардо, не в силах больше это наблюдать, наконец встаёт с кресла и подходит, ловит за руку, заставляя остановиться. — Эцио, успокойся. Тут только ты и я. Тот вздыхает, не вырывается, смотрит исподлобья, и его глаза в тени маски тревожные и тоскливые. Так дело не пойдет. Что бы он не сделал (Леонардо не задаёт вопросов, потому что не хочет подробностей — лишний раз думать о том, что каждое нежное прикосновение Эцио — это выбор, и его касается убийца, невыносимо и каждый раз тошно), сейчас ему не надо ни бежать, ни прятаться. — Смотри, на улице праздник. Нужно веселиться. Потанцуй со мной. Леонардо осторожно снимает маску с его лица и видит, как на глазах исчезает складка между его бровей, а на губах появляется улыбка. — Потанцевать с тобой? — Потанцевать. Слышишь? На улице танцуют сальтарелло, стоит только открыть окна. Нас здесь никто не увидит. — И когда тебя это беспокоило? — Эцио уже улыбается по-настоящему, притягивает к себе, губами касается виска, шеи, пытается дотянуться до губ, но Леонардо его останавливает. — Сначала танцы, caro mio. Леонардо распахивает окно, шум улицы наполняет мастерскую, и протягивает Эцио руку. — Тогда я веду. Они дожидаются удобного момента и вступают в танец, кажется, оба давно не делали ничего подобного, но Леонардо почти сразу останавливается, отпускает руку и заливается смехом. Эцио замирает в недоумении, по его лицу проскальзывает тень обиды, и Леонардо виновато смотрит на него, захлебываясь смехом. — Dio… Эцио, ты… Ты сам как оркестр… Ты звенишь, — едва удается прохрипеть, — Умоляю, сними это все, я не буду танцевать с тамбурином вместо человека! — Благодаря этому тамбурину ты все ещё жив, — Эцио выглядит оскорбленным. Леонардо с трудом успокаивается и подходит ближе, касается его груди, скрытой доспехом, ведёт рукой по щеке. — Сними, caro mio. Мы вдвоем, это не задание. Расслабься хоть немного. Никто не выскочит из шкафа и не нападет на нас. Эцио поджимает губы, но послушно тянется к портупее, чтобы ее расстегнуть. На стол опускаются меч и кинжал, за ними сумки с клинками и какими-то склянками, Эцио все расстёгивает и расстёгивает, кажется, его оружию и доспехам нет конца. Взгляд Леонардо невольно задерживается на этой куче металла, холодной и опасной даже на вид, и вспоминает, почему не любит смотреть, как Эцио раздевается перед ним. На некоторых клинках темнеет старая кровь. Чьи жизни ты отнял, сколько их было, чем они это заслужили? Мысли проносятся в голове одна за другой; несложно принимать из его рук мертвые тела, необходимые для исследований; гораздо сложнее пытаться представить себе, каково это, когда клинок пронзает твое горло, а твое тело придавливает к земле тяжёлым ударом. Каково это, успеть почувствовать страшную боль и ужас. Клинок сконструировал он сам. Эта кровь и на его руках. Леонардо отворачивается и бормочет: — Давай быстрее, я растеряю весь настрой. Сильные руки обнимают его сзади, и на руках нет ничего, кроме ткани его фарсетто, а горячие губы касаются уха. Эцио знает. Леонардо не прощает, но почему-то принимает. Он выдавливает улыбку, откидывает голову назад, запускает руку в густые темные волосы. В волосах, как всегда, колючая солома. Он ее оттуда вообще вычёсывает? — В следующий раз приходи сразу голым. И станцуй со мной наконец. А он ведь так и придет. Стоило уточнить, что он шутит. Если будут задавать вопросы, скажет, что натурщика не предупредили, что раздеваться надо уже на месте. Почему посреди ночи? Особенное освещение… Ночной сеанс живописи. Эти мысли заставляют его улыбнуться по-настоящему, он берет предложенную ему руку в свою и они снова подстраиваются под быстрый и радостный ритм сальтарелло, и Эцио скачет рядом с ним, как совершенно обычный человек, ничем не отличающийся от горожан за окном. Леонардо видит, как на его лице растекается спокойная радость и как он слегка хмурит брови, пытаясь попасть в шаг. Таким он нравится Леонардо гораздо больше, таким, каким он увидел его в первый раз, молодым и весёлым, безалаберным, но любить приходится и того, кто носит на себе всю эту жуткую груду металла и кожи, поблескивающую на столе. Его ловят в объятья, и мысль осекается на полуслове — Эцио прижимает его к себе, ухмыляется, шепчет на ухо. Леонардо понимает, что запыхался, а шум за окном стихает. — Слышишь, люди расходятся. Хватит на сегодня танцев, amore mio. Леонардо целует его первым, крепко и жадно, чувствует, как ласковые пальцы пытаются отвязать его рукава, и запрещает себе думать и о холодном металле, и о каплях крови на нем, только об этих руках, и шраме на губах, и о том, что надо будет спросить, где и когда Эцио научился так танцевать.