mes armes sont prêtes

Леонардо поднимается и отворачивается. — Я уже сделал для тебя все, что мог. Прости. Чего тебе ещё надо? — хочется спросить Леонардо. Я хотел просто побыть с тобой, — хочется сказать Эцио. Оба молчат. Тень капюшона не даёт увидеть печали во взгляде. Леонардо уходит за угол, Эцио не сдвигается с места. Он чувствует, что на него смотрят — мрачно, внимательно, тоскливо. Будут смотреть ещё долгое время, пока не подступит закат, пока Эцио не хлопнет себя по коленям, поднимаясь, чтобы ещё раз обозначить свое присутствие, и не скроется, будто его здесь и не было. Об их встречах никто не должен узнать. На самом деле, нужно было бы просто поговорить. Сказать — ты мой друг, а не личный кузнец. Я так часто приходил к тебе под каким-то предлогом, потому что боялся прийти просто так. Мне больно смотреть, как ты увядаешь, вынужденный делать то, что тебе противно, и не говоришь мне об этом ни слова, будто считаешь неважным. Я доверил бы тебе свою жизнь, и доверял не раз; я бы хотел, чтобы мы могли доверить друг другу свою боль. Или прижаться губами к твоей шее и сжать бедра. Ты все ещё красив. Но, кажется, момент они уже упустили; говорить нужно было, когда они были молоды и бойки, а сейчас уже жизнь земная давно шагнула за половину, и кости уже не те, и упущенные возможности исчисляются в десятках. Эцио никогда не управлялся со словами так же умело, как с клинком или руками. Да и что тут сказать — я, кажется, люблю тебя уже двадцать лет, но я совсем дурак и понял это недавно, только недавно понял, что нужно было обнять тебя тогда в Венеции и пойти с тобой в мастерскую, о, какие миры нам с тобой открылись бы тогда. Леонардо думает, что Эцио использовал его все эти годы, был рядом только по делу и только с просьбой. Эцио всегда брал очень много и почти никогда не давал ничего в ответ; сложно дать, если у тебя нет ни дома, ни конечной цели в жизни, ни возможности остановиться хоть ненадолго и вдохнуть полной грудью. Эцио давал что мог — объятие, разговор по душам (раньше их было больше, думается ему), приносил страницы, потому что радовался искре в глазах и живому интересу; со временем это становилось сложнее и сложнее. Со временем Леонардо перестал злиться на упущенную возможность — это всегда было в его глазах, Эцио просто был глупым юнцом и не понимал; со временем Эцио стал ещё замкнутее и немногословнее, потому что Леонардо не хочет знать. Он предпочтет слышать из его уст о том, что сделал сам, и радоваться подвижкам в общем деле, а не думать о том, что отнял чью-то жизнь, не уделив этому ни единой мысли. Только звериный рефлекс. Он старается не завидовать Бартоломео, хватающему в охапку любимую и смеющуюся жену, с которой они вместе состарятся, и не думать о том, что ему такого, похоже, не суждено, и умрет он в одиночестве, без друзей и надежды, как его отец. Люди не любят быть с ним рядом подолгу, и он их понимает, потому что никакой страстью и лаской не перекрыть до костей въевшийся в него запах чужой крови и не сделать снова нежными злые руки. Он продолжает разыскивать по всему Риму рисунки мелом на случайных скамейках и даже не может понять, кто из них кого дожидается чаще, и надеется, что Леонардо поймет, что приходит он не по делу, не заставить его работать, а похлопать по плечу и побыть рядом хоть немного. Леонардо уже сделал что мог — для ассасина, дьявола, летающего по крышам. Остаётся много чего, что он мог бы сделать для Эцио Аудиторе, уже не мальчишки, каким он был когда-то, а для усталого и одинокого мужчины, понемногу теряющего свою силу и заодно свою душу в реках крови, проливаемых каждый день. — Передумаешь — возвращайся. Леонардо снова встаёт, не дожидаясь его, и Эцио напрягает все свои силы, полученные за годы муштры и боли, чтобы протянуть руку вперёд и коснуться его пальцев. Леонардо оборачивается. В печальных глазах ласкового гения появляется непонятная искорка — то ли отказ, то ли обещание. Руку он не отнимает. Обещание, — думает Эцио. — Останься хоть ненадолго. Я пришел узнать, как твоя жизнь, — бормочет, и ни одна миссия не казалось ему такой трудной, даже признаваться Кристине в Бог знает чем было не так стыдно. — Мне от тебя ничего не нужно, кроме твоего присутствия. Леонардо поднимает брови и садится обратно на скамейку, и смотрит куда-то вбок, но Эцио все равно видит, как блестят слезы на его ресницах. И снова боится спросить, слезы боли это или облегчения. Так упущенные возможности и возникают. Но эта, кажется, ещё не совсем безнадёжна.