mes armes sont prêtes

Впервые Эцио замечает это, когда лежит раненый в доме Леонардо, сквозь прикрытые веки следя за тем, как он ходит по комнате, а потом сгребает в охапку и поднимает с пола все его снаряжение, не моргнув и глазом. Не меньше кантаро кожи и металла, которые он сам вечерами с таким облегчением с себя сбрасывает, Леонардо подхватывает играючи, и мысль о неожиданной силе в его руках долго не даёт Эцио уснуть. Спустя несколько дней, когда он наконец встаёт на ноги, он спотыкается, и Леонардо подхватывает его на лету, но чувство отвращения к собственной слабости перекрывается изумлением от понимания, что ни один мускул в удержавшей его руке не дрогнул от напряжения. Господи, кажется, он может меня поднять. Мысль донельзя неуместная; не должны внутренности скручиваться в клубок от того, что лучший друг подхватил тебя под руку. Однажды в таверне Эцио крем уха слышит — Вы знали? Маэстро Леонардо может голыми руками разогнуть подкову! — и не может не оторваться от столь необходимого его усталому и взмыленному телу вина. Подкову. Он и сам может разогнуть подкову, легко, но это немудрено с его сложением молодого быка, а Леонардо… У него широкие плечи, несомненно, стражи, преследующие Эцио по улицам, часто куда худосочнее. Широкие плечи и широкая шея. И узкие ладони художника и инженера. И крепкие, сильные бедра. — С вами все хорошо, мессер? Эцио понимает, что Бог знает уже сколько времени пялится в стену. Идея приходит к нему во время обычного обегания крыш Флоренции. Как выдастся возможность, он предложит помочь перенести что-то тяжёлое, а потом ненароком уронит. Леонардо не должен пораниться — он человек разумный (Эцио надеется на это, хоть порой и сомневается), если будет знать, что не сможет поймать, то отскочит в сторону, а если сможет… Эцио чуть не спотыкается на бегу, рискуя жизнью. Стоит быть внимательнее. Возможность выдаётся скоро; Эцио тащит большой ящик с чем-то, смысл чего от него ускользнул, который понадобилось перенести с чердака в мастерскую. Тащит и спотыкается, а потом время будто останавливается, и он не может оторвать глаз от мгновенного рывка Леонардо в его сторону, от того, как ловко его руки ловят ящик, как он приседает всем телом, а на шее, едва выглядывающей из-под воротника, вздувается жила. Худшие опасения (или сладчайшие мечты) подтверждаются. Он и сам бы, похоже, с лёгкостью его перетащил, и вовсе не нужно было просить об этом Эцио. Вот шельмец. Но хуже всего то, что Леонардо ловит его замерший взгляд. — Прости меня, amico mio, я буду внимательнее. Леонардо лучезарно улыбается. Эцио очень хочется сходить в церковь и исповедоваться. Даже если его повесят. Может быть, и все дозволено, но это переходит всякие границы. Он пытается сбежать от собственных мыслей, забираясь настолько высоко и изнуряя себя настолько усердно, насколько это возможно, но мысли следуют за ним с каждым его прыжком и становятся все чудовищнее. У Леонардо широкая спина. Прослеживаются ли на ней мускулы? С такой силой… Он инженер, черт возьми, а не воин, как так вообще вышло, за что Господь посылает ему эту пытку? Обнимает он крепко. Каково было чувствовать руки Леонардо, сжимающие его плечи? Его… бедра? Эцио поскальзывается на черепице и чертыхается, и понимает — исповедь уже не поможет. Вообще ничего уже не поможет. Смилуйся, Господь милосердный. Эцио, может, и нарушает заповеди каждый день, но этого он не заслужил. Пусть вешают, — думает он однажды. Все равно жизнь он закончит либо в подворотне, либо на виселице, и смерть может настигнуть его хоть сегодня же. Когда Леонардо неожиданно отвечает на его отчаянный, неловкий от полной потери рассудка поцелуй и впивается пальцами в его талию, Эцио сам пугается звука, вырвавшегося из его груди. А потом Леонардо прижимает его запястья к стене, и Эцио решает, что в чем бы Святой Петр ни обвинил его у ворот на небеса, куда ему дорога все равно не светит, это того стоило. И, о Господи, как же он всё-таки силен.