mes armes sont prêtes

Если бы Эцио ощутил такую хватку на своих руках в бою, он бы испугался. Нет, он все ещё может вырваться без большого труда (только ему совсем этого не хочется), но не будь Леонардо против всяческого насилия, он был бы опасным противником. Хотя сейчас он безусловно совершает насилие надо его бессмертной душой, прижимая его к стене своей мастерской; Эцио сам не знал, на что рассчитывал, когда поцеловал, именно этого он, в конце концов, и желал, но такая готовность ответить всё-таки застала его врасплох. Эцио чувствует руки на своих бедрах, подхватывающие его и поднимающие в воздух, со всеми его доспехами, Господь милосердный. Он чувствует жар чужого тела между своих ног, и если бы его руки не были бы так заняты в волосах Леонардо, он бы обязательно перекрестился. Внезапно подход Теодоры к работе становится ему ясен; в некоторых случаях остается только молиться. Леонардо отрывается от его губ и смотрит на него своим ясным, неожиданно трезвым взглядом, а Эцио снова чувствует под ногами землю, и это мучительно. — Эцио. Ты не хочешь поговорить об этом? Стоило бы. Но сказать вслух будет значить признать происходящее безумие реальным, можно тут же идти к властям с повинной, а то и сразу на виселицу. Или оттолкнуть Леонардо, все еще стоящего очень, очень близко, выпрыгнуть в окно и никогда больше не появляться во Флоренции. Щеки горят. Эцио жалобно мотает головой и бессильно открывает рот. Он не хочет говорить об этом. Разве только прохрипеть что-то вроде «я хочу тебя, я твой, пожалуйста, возьми меня прямо здесь и сейчас», и от одной мысли бедра сводит в предвкушении, прости Господи. Эцио не уверен в том, как это делается, он и не думал, что его настигнет это пагубное желание, но оно сводит его с ума, и он может только жалко потянуться обратно в объятия. Леонардо выглядит встревоженным, и Эцио надеется, что он все и так понял, он же такой умный, пусть облегчит его страдания и не заставит его говорить. Леонардо приближается к нему, и он уже надеется на лучшее, но только слышит тихий голос над ухом и горячее дыхание. — Ты не знаешь, о чем просишь. Ты уверен? Еще одно слово, и Эцио его ударит. Но Леонардо не двигается, дожидаясь ответа, и все тело ноет в ожидании, хоть он и прав, он не знает. Эцио мысленно дает себе пощечину и с трудом отзывается. — Давай уже. Что угодно. Пожалуйста. Леонардо выдыхает ему в шею (как горячо) и снова целует, и Эцио отказывается думать, сожалеть, стыдиться, просто неловко мечется руками между завязками его джорне и собственными ремнями, пряжками и пуговицами, а потом просто отчаивается и тянется вниз в попытке расправиться хотя бы с завязкой шосс. Леонардо его опережает, от ощущения мужской руки у него между ног, крепкой, твердой, у Эцио кружится голова, он издает совершенно неподобающий звук, а рука тянется дальше, где женщины даже не думают трогать, пока вторая подтягивает к себе его бедро. Может, и стоило бы добраться до кровати, быть помедленнее, кто знает, не последний ли это раз, но они оба не готовы ждать — Эцио ясно видит это по тому, как раскраснелись щеки Леонардо и его неровному дыханию, и по тому, как впиваются в его бедро цепкие пальцы. Он на пробу сам касается Леонардо, и ясные до сих пор глаза того тут же меняют выражение. Эцио становится немного страшно. И уже больно. И мучительно хорошо. Некий Данте из Флоренции по имени Алигьери писал, что на седьмом кругу Ада в вечной муке влачат существование содомиты и богохульники. Они бродят по бесплодной пустыне, и на их головы низвергается огненный дождь, от которого некуда скрыться. Кажется, наказание начинается на земле. Эцио снова оказывается в воздухе, прижатый к стене весом Леонардо, и приходит к выводу, что готов потерпеть и вечные муки. Огненный дождь кажется детской игрой, когда Леонардо чуть ослабляет хватку, заставляя всем весом насадиться на него. Эцио все еще не может поверить — художник!.. Обычный художник с легкостью, глазом не моргнув, трахает на весу его, самого опасного человека во всей Флоренции, того, кем пугают маленьких детей!.. А самый опасный человек во Флоренции пытается раздвинуть ноги шире и стонет не хуже любой куртизанки. Все происходит быстро; гораздо быстрее, чем Эцио этого бы хотелось. Леонардо толкается еще раз и обессиленно наваливается на него всем телом, а Эцио чувствует внутри себя теплое и вязкое, но только едва успевает почувствовать себя несколько униженным и слабым, как рука Леонардо обхватывает его с неожиданной силой и резкостью, и он уже сам пачкает так и не снятые толком одежды, а потом опускается на пол, выскальзывая из ослабших рук. Леонардо сползает по стене рядом с ним. Они долго не могут отдышаться и избегают смотреть друг другу в лицо. Проходит несколько неловких минут, и Эцио уже начинает жалеть обо всем, но Леонардо мягко и виновато улыбается и, прочистив горло, говорит: — И что это было? От ответа уже не увильнуть. Эцио вздыхает. — Я и не думал, что ты такой сильный, — а потом, отведя взгляд, едва слышно, — и что это, оказывается, сносит мне голову. Леонардо смеется, а потом мягко кладет руку на его плечо, гладит по спине, по шее, по щеке. — Надеюсь, это не единственная причина. Я уважаю изучение мира на практике, но не хотел бы быть всего лишь экспериментом. В его глазах проскальзывает то ли страх, то ли печаль. Эцио слабо улыбается и накрывает его руку своей. Он и сам не знает, в чем причина все-таки была, но точно не использовать его лучшего друга и ранить его; хорошо бы, чтобы Леонардо, такой умный, сам это понял, потому что сказать это вслух Эцио не готов. — У нас есть время разобраться.