mes armes sont prêtes

Когда Эцио, ещё более потрепанный, чем обычно, появляется на его пороге уже после заката, Леонардо устало вздыхает и пускает его внутрь. Он забирается в кресло, стряхнув сапоги, отказывается от еды и выглядит попросту униженным. Леонардо провожает его встревоженным взглядом, но вопросов не задаёт, просто садится рядом и вглядывается в его одежду в поисках раны, которую Эцио зачем-то от него скрывает. А потом Эцио оглушительно чихает. Леонардо мечется между волнением и улыбкой — подумать только, ассасин Эцио Аудиторе способен чихать, но этот ассасин выглядит положительно несчастным, и улыбку приходится задавить. — Ты… заболел? — Нет. Может быть. Да, — бурчит Эцио, пытаясь поплотнее запахнуть плащ и обхватывая руками колени. Леонардо вздыхает — снова — и накрывает его руку своей, а потом встаёт. — Раздевайся. Лечить буду. Эцио нехотя слушается, слезает с кресла, и когда Леонардо возвращается со всем необходимым, то застаёт его в том же кресле, но уже в одних шоссах. Он выглядит ужасно — весь в кровоподтеках, синяках и царапинах, которых точно там не было и которые никак не входят в проявления лихорадки. Леонардо хмурится, подходя, трогает лоб Эцио — горячий — и начинает смачивать компресс в травяном отваре. Несколько минут проходят в молчании. — И что с тобой случилось? — Леонардо нарушает тишину, старается, чтобы его голос звучал как можно мягче и ласковее. Эцио смотрит на него исподлобья, очень похожий на побитого щенка. — Я… Прятался в стоге сена от стражи. Они меня искали, поэтому начали тыкать копьями в сено. А я терпел, молчал, чтобы не нашли — бежать толком некуда было… Леонардо обтирает его тело и не может не представить — Эцио, среди влажной соломы, и стража, усердно пытающаяся его оттуда выкопать, а он, бедный, не издает ни звука. Не прерывает, даёт договорить. — И все было хорошо, от меня почти отстали, а потом я… — Эцио мнется, прячет глаза. — Чихнул, — заканчивает за него Леонардо. — Чихнул. Леонардо прыскает со смеху и виновато смотрит на него, заметно обиженного, гладит по руке, от чего выражение лица Эцио, в этот момент напоминающего скорее воробья, чем орла, немного смягчается. — Я же говорил тебе, если уж прыгаешь в канал, потом хоть обсушись. — Говорил, — вздыхает Эцио, надувает губу, а потом снова чихает — громко и с чувством. Кожа у него горячая. Вероятно, ближайшие пару дней он пролежит в жару в его постели. Ну что ж, не привыкать. Леонардо улыбается уголком губ, качает головой и продолжает промывать его раны и смирять его боль, как он всегда и делает.