с твоего позволения.

Проходит не так много часов, когда Джисон просыпается. Он осторожно садится на кровати, оглядываясь вокруг себя. Парни спят. Спит флора, спит фауна. Не спит только мёртвая тишина. Брызги рассвета уже алеют на утреннем небе, но в этой части дома их едва видно. Не слышно ни трели птиц, ни шёпота крон деревьев или листьев изгороди. Только туман привычно живёт своей жизнью, затекая в открытую форточку. Джисон теряется взглядом в его агатовых переливах, и ему кажется, что за окном разверзается пасть морского чудовища, и его кольца-щупальца словно связывают его по рукам и ногам и тянут куда-то. Хочется курить. Поэтому он осторожно скатывается с кровати. Он останавливается в дверях на секунду. Хёнджин и Минхо лежат так же, как лежали, когда они уснули. Словно время замерло в тот момент. Волосы Хвана раскиданы по подушке, а его нос морщится чему-то, что ему снится. Минхо же, напротив, бездвижен. Словно не спит, а только притворяется. Джисон грустно вздыхает, не желая покидать их на самом деле, подбирает с пола чью-то футболку, - судя по цвету и размеру, принадлежащую Ли, - и выходит в коридор, накидывая её на себя по пути в туалет, а затем - к лестнице. На первом этаже он находит свою сумку, из которой выуживает пачку с красным стикером «курение убивает» и прозрачную зажигалку, которую он каким-то чудом не потерял во время барбекю ещё на прошлой неделе, и выходит на улицу, - босиком, натягивая чужую футболку чуть ли не до колен. Футболка пахнет парфюмом Минхо - чем-то терпким и природным, вроде коры дуба и листьев клубники, но этот запах почти не чувствуется за запахом тела Минхо. И тело Минхо пахнет приятно и успокаивающе, смешиваясь с сыростью земли и травы на крыльце. И Джисон чиркает колёсиком зажигалки. Тумана так много, и он настолько густой, что кажется, будто весь пригород накрыли куполом и пустили под него ядовитый газ, и он пронизан чем-то искусственно зелёным, как в старых фильмах или в мультиках по комиксам, и если смотреть сквозь него на фонари, его толщина образует воронку, словно тоннель, по которому нужно идти, чтобы добраться до выхода в иное измерение. Никотин обжигает лёгкие. Во рту - сухо. Алкоголь в крови Джисона давно растворился, но его голова снова кружится, когда он делает несколько затяжек подряд, пытаясь насытиться горьковатым привкусом табачного дыма. Что-то зовёт его. Зовёт его в сад. В уши вонзается писк. Джисон роняет сигарету, скуренную только наполовину, на плитку под собой и ёжится от внезапного холода. Он не сразу понимает, что именно оглушает его, и хмурится, считая, что это давление. Но пальцы на его ногах странно немеют, а рёбра чешутся. И резкий звук продолжает свистеть в ушах. И тогда он понимает, что так звучит сама тишина. Она настолько громкая и неестественная, что оглушает его, и из его лёгких невольно вырывается хрип, словно его бьют в солнечное сплетение, но, что странно, совершенно безболезненно. Это туман говорит с ним. Туман зовёт его в сад. Туман разбудил его посреди ночи. Туман приказал ему выйти на улицу. Ноги не слушаются его, когда он спускается с плитки на мокрую траву газона и ровным шагом направляется в самый дальний угол территории, где ещё не бывал - только смотрел со стороны, не решаясь подойти слишком близко. Голова пуста, но сознание совершенно точно на месте. Он просто знает, что должен идти туда, и идёт. Туман закрывает дверь за дверью за его спиной, отделяя его от коттеджа. Травинки цепляются за пальцы ног, словно пытаясь проникнуть в него или остановить. И он замедляется, когда проходит под высокой плетёной аркой, отделяющий яблоневый сад от территории дома. Сад кажется больше, чем должен быть на самом деле. Словно его истинные размеры - иллюзия. И листья деревьев отражаются в плотном слое тумана, и тот зеленеет пуще прежнего и пылает, точно изумруд на под лучами солнца. Голову простреливает резкая острая боль. Весь кислород выходит из лёгких Джисона, словно из шарика, проколотого иглой, и он беззвучно кричит, падая на землю. С него словно заживо сдирают кожу. Он корчится в муках. В голове стучит «бежать, бежать, бежать», но он не может пошевелиться, и горячие слёзы прыскают из его глаз, опаляя лицо. Сантиметр за сантиметром, раскалённый метал коркой покрывает его тело, выжигая его до костей, и он пытается вдохнуть, пытается изо всех сил, но он словно находится в вакууме, в безвоздушном пространстве открытого космоса. Его распахнутые в ужасе глаза видят только землю - каждую травинку каждую песчинку, а барабанные перепонки терзает писк - пение библейского ангела, не предназначенное для человеческого слуха. И когда он думает, что это конец, когда картинка перед ним расплывается и чернеет, будто погружаясь в липкую гуашь, он думает лишь об одном. Он не боится смерти. Он никогда не придавал ей особого значения, но всегда знал, что она есть и она придёт. Ему не было дела до того, где он окажется, когда умрёт, будь то Рай, Ад, Чистилище или пустота, но он всегда хотел не так уж и много: всего лишь успеть прожить жизнь достойно. Так, чтобы ему было о чём вспомнить, когда Костлявая протянет ему руку. И ему всегда было интересно: что он вспомнит, когда момент придёт? Поэтому он думает лишь об одном. О том, будут ли горевать друзья, когда найдут его окоченевшее тело. А если будут, то это плохо, потому что он не хочет, чтобы им было грустно. И уж тем более он не хочет, чтобы по нему горевал Хёнджин. Потому что Джисон к нему привязался. И только-только поверил в то, что у них всё сложится. И почему-то его сердце рвётся на части, когда он вспоминает лицо, которое так и не успел запомнить чуть лучше, чем ему бы хотелось. И только тогда крик всё-таки срывается с его губ, и идёт не из лёгких и будто бы даже совсем не из тела. А из души. И горькие слёзы застилают его глаза, с новой силой заливая лицо и траву под ним. Нет, он не хочет умирать. Всё-таки он боится смерти. Он хочет прижаться к нему ещё раз. В самый последний раз. Сказать, что хочет любить его. А если туман доберётся и до него - не только любить, но и защитить, отдав свою жизнь не просто так, а за него. Хочет спасти, предупредить. Больше всего он хочет нормальной жизни для них. Стеклянный шёпот листьев. Плоды, словно налитые кровью. Кривые изгибы корней. Далёкий крик дикой птицы. Седые кольца тумана. Мальчик с ссадинами на коленях. — Джисони. Джисон слышит тихий плач над своим ухом. Звуки возвращаются, писк пропадает. Боль утихает, словно её никогда и не было. Дыхание возвращается. Он падает на спину, устремляя взгляд в небо. Над ним - пушистые кроны. Тяжёлые красные яблоки, свисающие с веток. На ветках - три чёрных ворона, сверкающие небесно-голубыми глазами-жемчужинами. Он поворачивает голову вправо, откуда слышит тихие всхлипы. И видит разодранные колени. Колени Хёнджина. И его слёзы капают на скулу Джисона, когда он склоняется над ним. «Как ты?» — пытается спросить Джисон, но его голос звучит очень плохо. Словно ему вырезали гланды. — Какая, блять, разница, придурок? — Хван хлюпает носом. Его веки опухли и покраснели. Губы тоже - они теперь гранатовые, как артериальная кровь, как яблоки в этом саду, и они дрожат, когда он продолжает: — Я не хочу снова тебя потерять, кусок идиота, — и тогда его лицо искажается, и слёзы снова бесконтрольно капают из глаз, и он падает вниз, утыкаясь лбом в грудь Хана, чтобы спрятаться. И теперь уже всё его тело дрожит. — Что происходит? — Джисон пытается приподняться, перемещая руку на спину Хёнджина и придерживая его, чувствуя под пальцами слегка влажную ткань футболки, но у него не выходит, поэтому он снова падает назад, и слышит надвигающийся шелест листьев. Изумрудные реки тумана над ними сгущаются. Хан взволнованно сглатывает, крепче прижимая к себе Хёнджина в надежде спрятать его от чего-то, чего он даже не видит. Он паникует. Им нужно уйти, убраться как можно дальше отсюда, найти Минхо. Но его ноги не двигаются. Земля под ним вздымается. Из трещин показываются кривые корни. — Хёнджин, — испуганно хрипит Джисон, толкая его в спину, и он думает, что Хёнджин тоже напуган. — Всё в порядке, — говорит тот совершенно спокойно, переставая содрогаться от плача, — это должно было случиться. Пока корни скручивают ступни Джисона, Хёнджин помогает ему сесть, обнимая его за плечи. Странно, но тело совершенно не болит и не ломит. Из него просто выкачали все силы до последней капли. Шелест листьев останавливается где-то сбоку, пара яблок срывается с веток, с глухим стуком падая на землю. Вороны кричат и цепляются когтистыми лапками за кроны. — Всё в порядке, — повторяет Хёнджин, тянется к нему, успокаивающе целуя его щёку, — это просто Минхо. Туман застывает. Застывают и грязные корни, и паника в груди Хана. А потом он видит знакомый силуэт, возникающий словно из ниоткуда прямо перед ними. Хёнджин целует его ещё раз и утыкается в его шею носом. Минхо. Минхо садится на корточки рядом. — Хочешь, я расскажу тебе, кто ты? Он одет, как с утра. В серые спортивки и бежевую футболку. Точно такая же футболка сейчас на Хане. Он нашёл бы это странным, если бы не общая странность ситуации. Но происходящее сейчас не просто странно, а безумно. Но он почему-то не ощущает себя так, словно сходит с ума. Только лёгкие чем-то забиты, словно простудой, но он понимает, что это не болезнь - это туман. Густой и влажный, почти твёрдый на ощупь. Ли проводит пальцами по траве между ними, и корни отпускают ноги Хана, возвращаясь в холодную рыхлую землю. Минхо - не человек. Совершенно точно. — Хочу, — роняет Джисон, ближе прижимаясь к Хёнджину. К Хёнджину, который молчит и даже не двигается - он просто не может. — Скоро ты всё вспомнишь, — Минхо опускает что-то в его руку, — а я немного подтолкну. Джисон смотрит на свою ладонь. И видит в ней фотографию. Эту фотографию он уже видел однажды. Он уронил её с холодильника, когда полез в него за пивом. Разбил магнит, который удерживал её на дверце. На ней: два мальчика, один - Хёнджин, второй - Минхо, между ними - щенок, похожий на волчонка. Боль снова пронзает мозг Джисона, правда на этот раз - не такая сильная, как раньше. Его зубы скрипят, когда он стискивает челюсть, пытаясь справиться с эмоциями. Хёнджин гладит его плечи и целует в шею - это действительно делает легче. Превозмогая себя, он находит силы, чтобы поднять взгляд на Минхо и выдавить застрявшие в горле слова: — Это ведь память, верно? Пытается вернуться, но что-то, — он запинается, проглатывая сухость, — мешает ей это сделать. — Я помогу, — кивает Минхо. И начинает свой рассказ: — Ты - проклятие, Джисон. Когда-то давным-давно люди боялись леса. И боялись не зря. Они верили, что в лесу обитают монстры и нечистые духи. И эти духи действительно существовали и желали им зла. Когда дети терялись в лесу, существа забирали их навсегда. Проглатывали их души, питались их маленькими телами. Когда в лесу терялись взрослые, уходя на поиски детей или случайно забредая в глухую чащу, существа шептали, притворяясь эхом, и заманивали их туда, откуда они больше не возвращались. И тогда люди возненавидели лес. И прокляли его. — Так появился ты, — Минхо пристально смотрит на Джисона, и тот поджимает губы, вспоминая себя. То, как он родился: из пустоты, из ненависти, из сожалений и страха. Лес обрёл своего хранителя. Хранитель стал оберегать людей, прогоняя от них злых духов и защищая границы между миром живых и миром мёртвых. И существа отступили. Долгие годы и целые столетия люди жили в мире, поклоняясь Богам и воспевая их за милость. И хранитель служил им покорно, и вера людей в его силу подарила ему физический облик - облик волка, вечного жителя этих мест. Но время шло, и люди переставали верить в духов. Они привыкли к жизни без них, отдалились от леса. За лесом выросли города, люди ушли в них, оставив лес и его хранителя. И когда лес стал меньше, а хранитель - не нужен, он впал в спячку, и провёл в ней целую вечность, без веры, надежды и сил. Совершенно один, глубоко под землёй. И когда он уснул, редкие духи вернулись в лес. Не сразу, постепенно, они заполонили сопки и склоны, выползли из укрытий, поселились в деревьях, в садах и на чердаках, питаясь страхами и болью нового мира. А хранитель спал, и никто не мог пробудить его. Но однажды семья одного мальчика воздвигла дом в этих краях. Мальчик был одиноким и неразговорчивым, сбегал от родителей и прятался в беседке, разрисовывая её цветными мелками. Ему было не с кем играть, ему было некого любить. Однако каким бы отстранённым он ни был, он никогда не ходил в яблоневый сад. Но однажды в саду поспели яблоки. Мальчик впервые решился пойти туда. Но духи уже поселились в этом саду. Мальчик не смог убежать. Существа почуяли его страх, запах его одиночества. Корни обвили его ноги, когда он вошёл туда, и он упал, разодрав колени. Вороны слетелись на шум. Яблоки налились кровью и жаждой смерти. Мальчик закричал. Он был полон ужаса и отчаяния. И пасти монстров разверзлись под ним, таким слабым и беззащитным, готовые вот-вот проглотить его душу. И тогда хранитель услышал его зов. И пробудился. Ослабший волчонок выпрыгнул из леса и вцепился зубами в гнилые корни деревьев. Существа напали на него, рвали его шерсть, кололи глаза, цеплялись за ноги мальчика, но волк постоял за него, прогнав их прочь из сада. — Ты спас меня, — Хёнджин улыбается, целуя его шею. Джисону тяжело. С каждым словом Минхо воспоминания возвращаются к нему по крупицам, и это больно. Действительно больно - и физически, и морально, потому что он не знает, что будет дальше. Что-то не даёт ему покоя, и он зажмуривается, поворачиваясь к Хёнджину и вдыхая знакомый аромат его волос. Да, он знает этот аромат. Гораздо дольше, чем думал раньше. В тот день хранитель обрёл того, кому нужен. Того, кого хочет защищать. А мальчик нашёл того, с кем он больше не чувствовал себя одиноким. Того, с кем он мог ничего не бояться. И мальчик влюбился в волка. А волк влюбился в мальчишку. И их души сплелись воедино: невинная душа ребёнка и потерянная душа проклятия. И они больше не могли быть друг без друга. И зов их сердец был настолько громким, что пробудил древние силы. И тогда в сад спустился Туман. И вместе с ним пришёл ещё один мальчик. — Что ты такое? — лепечет Джисон. Минхо улыбается. — Я - Бог, — говорит он совершенно спокойно. Второй мальчик был самим Туманом. Он пришёл в этом облике. Пришёл, чтобы вернуть хранителя в лес. Чтобы забрать у человеческого ребёнка волка. Но тот вцепился пальцами пушистую гриву и упал на разбитые колени. Туман хотел разорвать их связь, вернуть хранителя на его законное место. И ему не было дела до мольбы мальчика. Но когда он попытался сделать то, зачем пришёл, он не смог. Судьба остановила его. — Судьба? — хмурится Джисон. — Даже я не могу ей перечить, — Минхо пожимает плечами, — как сказала Судьба, так в итоге и будет. — Какая она? Вроде тебя? — Нет-нет, — Минхо смеётся и отмахивается, — Судьба - это что-то вроде «трактата». Она есть у каждого живого организма, но только Боги могут её прочесть. Прочесть, но не изменить. Мальчик с Туманом заключили сделку: Физическое воплощение волка изменится. Пространство искривится, и он станет человеком, проживёт обычную жизнь и забудет об их первой встрече. Но однажды Судьба сведёт их снова. И если они узнают друг друга, если их снова притянет и их связь подтвердится, если они обретут друг друга ещё раз в этом гигантском новом мире, Туман даст им ещё один шанс, и они снова встретятся в этом саду. И им снова придётся сделать выбор. — Этому лесу нужен хранитель, — заключает Минхо. Джисон снова смотрит на фото. И вместо волка видит там настоящего себя: ребёнка с улыбкой до ушей, в огромной синей майке с крабом, и два других мальчишки, такие же счастливые, обнимают его крепко-крепко, словно они настоящие друзья. Теперь Джисон знает. Знает всё, что было. И ему тяжело. Не так, как раньше. Гораздо хуже. Хуже, чем когда он думал, что умирает. Он помнит тот день. Когда Хёнджин заключил сделку с Минхо, он обрёл настоящее тело. Живое, человеческое, из плоти и крови, не такое, как выдуманное людьми тело волка, тело проклятия. И Минхо дал им целые сутки. Они играли втроём. Родители Хёнджина думали, что это соседские дети, поэтому были только рады тому, что их сын завёл новых друзей. И они бегали друг за другом, пили лимонад, рисовали мелками в беседке, купались в бассейне, валялись на траве. И они были счастливы. Все вместе. Минхо, - самый настоящий Бог, Бог времени и пространства, Туман, - тоже влюбился в них. Он тоже был их Судьбой, как они были судьбой друг друга. Но солнце зашло, и жизнь Джисона стала фальшивкой. И он забыл о том, кем являлся. Но он не жалеет об этом. Даже зная теперь о том, что он - проклятие, хранитель леса, он продолжает любить свою фальшивую жизнь. Он любит родителей, которых ему дал Минхо. Любит место, в котором вырос. Любит своих лучших друзей: добродушного Феликса, по-отцовски терпеливого Чана, ворчливого Чанбина, хаотичного Сынмина, дерзкого малыша Чонина. А ещё он любит Хёнджина. Того, с которым его свела Судьба много лет назад, и того, которого он наградил пощёчиной в подъезде однажды ночью. И любит Минхо. Того, который подарил ему целую жизнь, и того, который так долго оберегал Хёнджина. Но теперь он должен выбрать. — Сделать тебя человеком было моим решением, — голос Хёнджина тусклый и мрачный. Словно из него вытянули все цвета, — у всего есть цена. — Что? — Джисон вздрагивает плечами. Хёнджин поднимает голову и поджимает губы. Они смотрят друг другу в глаза, и оба пытаются найти какое-то согласие, но не находят. — Твоя очередь принимать решение, Джисони, — Минхо забирает фотографию из его рук и вертит её в пальцах, разглядывая с разных сторон. Но подпрыгивающие на его челюсти желваки выдают его состояние - ему тоже не по себе, — кто-то из вас должен защитить этот лес. Я больше не могу удерживать его время, это нарушает законы природы. Каждая фигура на шахматной доске встаёт на свои места. Джисон ошибался. Не Минхо играет с ними, не Минхо решает, что будет дальше. Решает только она - Судьба. Хёнджин упирается лбом в его висок. Кажется, он смирился. Что ж, это справедливо: у него было много лет на то, чтобы свыкнуться с мыслью, что кому-то из них всё же придётся уйти. На первый взгляд кажется, что он уже готов ко всему, но Джисон знает, что это не так. И у Джисона не было того времени, что было у него. И только он может мыслить трезво. Поэтому его всё это не устраивает. — Отказываюсь, — рубит он. Минхо заинтересованно склоняет голову вбок. — Ты не можешь, — грустно хмыкает поникший Хёнджин. — Не важно, кто уйдёт, каждому будет больно. Если бы я мог выбрать, я бы ушёл туда, я бы стал хранителем. И я поддержу любое твоё решение, но буду настаивать на своём, — он вздыхает, сжимая кулаки, — ты должен прожить достойную жизнь, ты слишком долго пробыл в заточении, у тебя не было выбора, и это несправедливо. — Я отказываюсь, — повторяет Джисон, — никто из нас никуда не уйдёт, и никто ничем не пожертвует, — в его теле вскипает то, чего он не чувствовал уже очень давно. Пожалуй, с тех самых пор, как спас мальчика от монстров. И он говорит теперь не как Джисон, который влюбился в парня, которого Чан привёл на вечеринку, а как хранитель, который ставит свою душу на кон. Как хранитель, у которого есть цель - оберегать человека. На этот раз - конкретного. — Какие, к чёрту, договоры? Какие решения? Пусть эта сраная Судьба ебётся, как хочет. И если зов одного единственного ребёнка был когда-то настолько силён, что пробудил меня ото сна, то я останусь с ним до конца, и пусть идут эти кусты нахуй. А если какие-то там духи попробуют сунуться в этот мир ещё хотя бы один блядский раз, я надеру каждому из них задницу так, что они убегут жаловаться маме, и для этого мне не нужно отказываться от нормальной жизни. Его голос эхом разносится по яблоневому саду, искривлённому пространством. Хёнджин обнимает его сейчас, как обнимал когда-то давно, стоя на коленях перед Туманом, спустившимся с сопок. И тот Хёнджин выпросил для него благословение, подарил ему короткое, но всё же значимое будущее, и ждал его всю жизнь, чтобы встретиться вновь, зная, что однажды их ждёт наказание, и понимая, что ему так или иначе придётся не сладко, что ему снова придётся с ним разминуться. И они всё же встретились, и их снова притянуло друг к другу, словно магнитом, и Хан ещё раз пробудился ото сна. И этого достаточно, чтобы больше не отпускать Хёнджина. Никогда. Наглость, уверенность и негодование закипают в его венах от мысли, что им снова придётся расстаться, что Хёнджин снова останется один, и даже Минхо, возможно, больше не будет за ним приглядывать. И их друзья - они тоже больше о них не услышат? И Джисон потеряет их? А как же семья? Он имеет право рассуждать об этом именно так, потому что он как никто другой знает, что это за вещь - жизнь. Это дар. Он не готов отпустить в лес Хёнджина, потому что ему будет страшно и одиноко. И не готов уйти сам по той же причине - он не сделает больно Хёнджину. И пусть их отношения ещё не идеальны, и пусть его прямо сейчас ударит молния, и пусть этот чёртов лес загорится - он должен быть рядом с ним. Это - его решение. Даже если их пути снова разойдутся, если они не поймут друг друга, если они не связаны так, как думают, просто потому что так сказала Судьба. Если человеческий быт ранит их, раскидает по миру. Всё равно - они справятся со всем только вместе, даже если их будет разделять расстояние, но никак не миры живых и мёртвых. Потому что это жизнь - сложная и запутанная, и у них есть воля к тому, чтобы бороться. Рот Минхо растягивается в оскале. — И-и, — тянет он, повышая голос, словно ведущий какого-нибудь телешоу, — правильный выбор, — скандирует он, вытягивая руки вверх. Джисон немеет. Его лицо вытягивается. — Я знал, что ты справишься, котёнок, — хихикает он, хлопая Хана по подбородку, чтобы тот закрыл рот, — ты тоже молодец, — его пальцы перемещаются к носу Хёнджина, и он говорит «бип», когда проводит по нему, играясь. А потом он подскакивает на ноги, как обычно разминая шею и спину потягиванием, — какой из меня Бог, если я не могу заморозить время в каких-то зарослях ещё лет на пятьдесят-шестьдесят, да? Он разворачивается к выходу из сада, опуская руки в карманы. — Просто знайте: когда ваши тела обрюзгнут, вы покроетесь морщинами и будете заказывать себе гробы на «eBay», я вернусь за вами, — он стреляет в них игривым взглядом через плечо, — вы же не против, если вы оба станете хранителями, когда состаритесь? По-моему, это мило: быть бессмертным, бегать по лесу, виляя хвостами, разводить щенят и кусать друг друга за задницы. Хёнджин и Джисон безмолвно переглядываются. — Идите в дом, а то околеете. Минхо подмигивает им и уходит, насвистывая очередную заедающую мелодию. — Что ж, — Хёнджин прокашливается, когда они оба оправляются от шока, — кажется, благодаря тебе у нас впереди целая жизнь. — Главное не перегрызть друг другу глотки в первую же неделю, — пожимает плечами Джисон. — У нас будет на это время, когда мы оба превратимся в Скуби-Ду. С утра Джисон чувствует, как что-то твёрдое упирается в его задницу. И он с трудом разлепляет веки. Хотя, на самом деле, его будит свет. А ведь совсем недавно он вспоминал тьму. Под землёй было темно. В лесу - тоже. Тени охотились за ним. Он охотился за тенями. Циклично, по кругу, потому что в этом заключалось его предназначение. Он помнит, как был совершенно один, и как его окружали духи - злые, нечистые, жадные до людских страданий. И их схватка длилась столетиями. Он помнит, как бежал. Бежал тогда, когда появился. Бежал тогда, когда служил лесу. Бежал перед тем, как исчезнуть на долгие годы. Бег всегда был его стихией. Возможно, отголоски прошлой жизни до сих пор преследуют его, ведь он и сейчас любит бегать и чувствует себя на своём месте, когда бежит. И это действительно пугает его, потому что его новая жизнь нравится ему намного больше старой, и этот комфорт выбивает его из колеи. И, возможно, он боится, что скучает по лесу, хотя, скорее, это банальная романтизация и некое подобие ностальгии, ведь, как известно, всегда хорошо там, где нас нет. Но то, что леса может ему не хватать, он считает полнейшим бредом, хотя допускает такой вариант. Однако до леса ещё далеко. До леса ещё долгие годы. И теперь он, кажется, не будет совсем один. И плюс даже не в том, что одиночество не затронет его самого, а в том, что он развеет чужое. И он мог бы бояться леса, бояться оказаться в той же тьме и наградить этим бременем Хёнджина, но есть кое-что ещё. Кое-что, что даёт ему надежду. Свет. Свет был в этой тьме, когда он родился. Всего на мгновение, на один лишь неуловимый миг - вспышка, взрыв. Белый и чистый, как Солнце. Как облака. Как лепестки ромашки. Как сама жизнь. И в эту жизнь он хочет привести Хёнджина после смерти. Ведь однажды они умрут. И переродятся. И в этом перерождении снова будет свет, и они обязательно смогут его удержать - вместе, нерушимо. Он клянётся себе, что сделает этот лес лучше. Клянётся, что защитит его и защитит Хёнджина. И научит его бежать, не останавливаясь. Так же быстро, как мог и он. Быстро, как могут волки. Как могут проклятия и хранители. Свет. На улице - полдень. Они проспали действительно долго. Жёлтый солнечный диск пылает над домом, и хоть Джисон не видит его, он думает о нём. Может ли Солнце так же быть Богом? Как Минхо, как Судьба. Как он в своём лесу, когда в него верили люди. А ещё он думает о том, что больше никогда не окажется под землёй, никогда не уснёт вечным сном, если в него верит Хёнджин. И если в них двоих верят Солнце, Судьба и Туман. Туман. Его нет. За окном лишь струи белого пламени, и зелёная трава пылает под ними, и крыша беседки, в которой они рисовали когда-то мелками, и листья изгороди. Сердце Джисона беспокойно бьётся: что, если Минхо исчез? И он пытается повернуться назад, чтобы посмотреть на кровать. — Пёсик, — горячо выдыхают в его затылок, и он замирает. Мурашки сбегают вниз по спине, в животе завязывается узел. Что-то твёрдое толкается промеж его голых ягодиц под покрывалом, проскальзывая между булочек к мошонке. На талии ощущается давление, и оно усиливается: чужая рука забирается под край его футболки и прижимает его ближе к горячей груди. Джисон сбивчиво выдыхает: в него упирается возбуждение Хвана. И его собственный член дёргается, когда тот толкается ещё раз, пальцами доставая до соска, сжимая его и слегка оттягивая. — Что ты делаешь? — возмущается он, а сам уже поджимает к себе ноги, пытаясь создать чуть больше трения, и подаётся назад - ближе к напряжённому члену. — А тебе разве не хочется встать с правильной ноги? — шепчет Хван. Покрывало шуршит, Хёнджин приподнимается. Его белые волосы спадают на щёку Джисона. Мягкие губы обхватывают мочку уха. И тогда чувствительное после пробуждения тело Джисона превращается в пепел. — Детка, — скулит он, толкаясь задницей о длину сзади, и его анус начинает нетерпеливо пульсировать, а член встаёт окончательно, и тепло бежит по венам, раскаляя воздух в и без того душной комнате, — я могу прокатиться на тебе вместо завтрака. — Поздновато для завтрака, не находишь? — рука Хёнджина на его набухшем соске снова двигается, грубо оттягивая его, и он кусает его ухо за хрящик, параллельно этому резко вбиваясь бёдрами, и когда его намокшая длина снова проскальзывает между ягодиц Хана, он гудит грудью, словно зверь, и Хан млеет, потому что думает о том, что хочет быть оттраханным, и о том, какой прекрасный волк выйдет из Хёнджина. — Предпочитаю начинать день сбалансированно - с белка, — ухмыляется он и прогибается в пояснице. — Тогда хозяин тебя накормит. — Чёрт, — шипит Хан, дёргаясь от резкости ощущений, когда рука Хёнджина спускается от его груди к члену и длинные пальцы обвивают его основание, поэтому он зарывается носом в подушку, и его уши горят. — Теперь тебе не спрятаться от меня в темноте, не утопить смущение в алкоголе, — Хван ведёт рукой выше, к головке, и надавливает большим пальцем на уздечку, массируя её круговыми движениями и размазывая выступившую естественную смазку. Тело Джисона не слушается, он бьётся в конвульсиях, и ему даже приходится укусить наволочку и вцепиться пальцами в матрас, чтобы сдержать дрожь. — А я и не хочу, — гудит он в подушку, пачкая её слюной, — не хочу больше прятаться. Член Хёнджина снова проходит между его ног, его дыхание над ухом становится тяжелее и горячее, расплавленным парафином стекая по ушной раковине. — Ты стал смелее, — урчит он, — что на тебя повлияло? Вернувшиеся воспоминания? — толкается ещё и ещё, выбивая из Хана тихие вздохи, и его член сочится в руке Хвана, когда он водит по нему рукой вверх и вниз. — Может, благословение Бога, который взял тебя в рот этой ночью? — Ещё, — скулит Хан, подмахивая задом, — думай ещё. — Тогда, может, — Хёнджин сильнее сжимает его член, когда скользит по головке, и расслабляет руку, когда спускается к основанию, и от каждого такого движения перед глазами Джисона плывёт, и искры трескаются в воздухе, — твой первый раз тебе не понравился? — Идиот, — рычит Хан и заводит руку за спину, перехватывая ствол Хёнджина, и Хёнджин падает за ним на подушки, роняя короткий стон. Его член - горячий, гладкий и толстый. Пальцы Джисона даже не смыкаются на нём, и он чувствует выступающие венки ладонью. И он пульсирует, налитый кровью, и своими размерами будто бы напрашивается на то, чтобы его хорошенько объездили. Сердце Джисона бьётся слишком быстро - голова кружится, в затылке стучит. Он весь взмокает под покрывалом. И теряя самообладание, он направляет член к своей дырочке, подползая ближе к Хвану. Крупная влажная головка утыкается в него и словно просится внутрь. — Стой, — хрипит Хван, впиваясь ногтями обеих рук в его талию, — остановись, — но Джисон не слушает. Его поглощает похоть. Животное желание словно разъедает всего его здравые мысли. И он не прекращает, пока не чувствует, что головка туго проникает в него, с трудом раздвигая мышцы сфинктера. Он мелко дрожит, все его конечности немеют, но он хочет его в себе. Хочет член внутри. Хочет, чтобы Хван наполнил его, так сильно хочет. Ногти впиваются в него жёстче - они точно надолго оставят следы. И Хёнджин не даёт ему вобрать в себя головку полностью, удерживая его сильными руками. — Блять, — рявкает он, — стой, я сказал. Ток прошибает шею Джисона от этого голоса. И он останавливается. Властный. Глубокий. С члена на матрас срываются крупные капли предэякулята. Ещё. Его глаза расширяются. Он хочет, чтобы Хёнджин говорил так ещё. — Хани, — вздыхает Хёнджин, но не так, как до этого. На этот раз - мягко, успокаивающе. И это тоже нравится Джисону. И хватка на его боках ослабляется. — Ты порвёшь себя, если сделаешь это без смазки. Джисон нехотя отпускает член. Всё это действительно слишком внезапно. Их пробуждение, их возбуждение, их столкновение. Наверное, было бы неплохо для начала умыться, выпить по стакану воды, покурить, полистать сообщения в телефоне - они, кажется, не заглядывали в «Какао» с тех самых пор, как встретились в субботу. Но Джисону не хватает Хёнджина, а Хёнджину - Джисона. Тем более после ночного происшествия. Они вышли из сада вдвоём, Джисону было всё ещё сложно идти, но Хёнджин поддерживал его. Минхо уже ждал их в постели и, кажется, спал, если в очередной раз не притворялся, естественно. Хан лёг на край, Хван обнял его со спины. Простыни пошуршали немного и замолчали. И когда они уснули, оба видели сны о лесах и сопках, о древних поселениях и пропавших детях, о туманах и воронах, кружащих над кронами деревьев. Минхо постарался: сны - его рук дело. Джисон разворачивается к Хёнджину лицом. Красивый, думает он. Немного помятый после долгого сна. Кожа блестит на свету. На загорелой шее застыли капельки влаги. Острые ключицы, крепкие плечи и округлые грудные мышцы выделяются особенно сильно, когда он лежит на боку. А ещё губы - раскраснелись отчего-то. Как и щёки - румяные, словно обласканные солнцем. Они действительно проведут вместе целую жизнь? Не потому что Судьба так решила, а потому что Судьба дала им этот шанс. Что ж, Джисон, очевидно, выиграл в лотерею. Хочется поцеловать его. — Даже не думай, — усмехается Хван, закатывая глаза. Джисон вскидывает бровь, — я вижу, как ты пялишься. Мы не чистили зубы. — И что? — спрашивает он немного расстроенно. — Мне, конечно, тоже плевать, но давай узнаем друг друга получше, а потом уже будем делать все эти штуки, типа «один сидит на унитазе с газетой и читает свежие новости, а второй намывается в душе за шторкой». — Ладно, — кивает Джисон, — но как мы можем узнать друг друга ещё лучше, если буквально упираемся друг в друга стояками? — Это - часть процесса. Даже если они не могут целоваться, существует ещё целая куча способов утолить тактильный голод, и один из них - визуальный. Поэтому Джисон резко скидывает с них одеяло, перекидывает ногу через Хвана, который тут же послушно ложится на спину и облизывается в предвкушении, и усаживается на его бёдра, заползая на него так, чтобы упругий член лёг прямо промеж его ягодиц - в ложбинку между ними, и руками он упирается в рёбра под его грудью, а потемневшими глазами уже пожирает его лицо. Хёнджина под ним будто хватает удар. Словно ему срочно нужно сбить температуру, иначе он вспыхнет, как спичка, потому что он весь пылает - как на ощупь, так и на вид. Джисон исследует его рёбра руками, а лицо и шею глазами. Хван вздрагивает и тянется руками к его коленям, а когда касается их, ведёт выше - по ляжкам и вверх, почти к самому паху, где подпрыгивает налитый розовый член Хана, и в глазах Хёнджина тот же голод, что в глазах Джисона. Джисон думает о том, что под ним сейчас точно не человек, а что-то неземное. Его кожа бархатная, словно пыльца, которую собирают с цветов пушистые пчёлы. Его волосы - нектар, расплескавшийся по подушке. Его влажная шея - что-то фруктовое, что скорее хочется укусить, напиться соком, как и губы - сочные, словно клубника или черешня. И тогда он понимает, что голод никуда не уходит, а только усиливается. Хёнджин обрывисто выдыхает. — Мне нравятся твои ноги, — говорит он, и его голос вибрирует под пальцами Джисона, словно урчание кошки, — твои стройные бёдра, — Хван ведёт ладонями по бокам Хана, и по коже того пробегают мурашки, и каждый волосок на его теле встаёт дыбом, — но твоя талия, — руки Хвана перемещаются на неё, и он надавливает на очертания пресса большими пальцами, а его глаза пристально следят за сокращениями мышц под чувствительной бледной кожей. Джисон роняет вздох, и его член дёргается, роняя капли смазки, — и твой член, — Хёнджин напрягается под Джисоном от собственных слов, потому что его мысли идут вперёд его действий. Он соскальзывает одной рукой к лобку Хана и невесомо проводит подушечками пальцев от основания к набухшей головке, — произведение искусства, — и смотрит, наконец, прямо в глаза. И его глаза - чёрные, словно угли, и глубокие, словно ночное небо. Джисон чувствует, как горят его уши, а рот приоткрывается, когда ему не хватает воздуха. Зачем он говорит всё это? Хочет свести его с ума? — Больше всего мне нравится, как ты плывёшь, когда возбуждаешься. — Обещай мне, — вдруг выпаливает Джисон, — обещай, что будешь таким всегда. Под «таким» он подразумевает сразу всё. И то, как Хёнджин выглядит, когда говорит с ним. То, как грязно он смотрится под ним, упираясь членом в его задницу. То, сколько обожания он вкладывает в свой взгляд и в свои слова. То, как он меняется, когда проводит с ним всё больше и больше времени. То, как ему хорошо. То, как хорошо им обоим. И Хёнджин, кажется, понимает всё без пояснений. — Обещаю, — улыбается он, — не забывай: мы созданы друг для друга. Тепло разливается по каждой клеточке тела Хана. У них действительно целая жизнь впереди. И он уверен, что на самом деле не важно, что ожидает их в конце, главное то, что они наконец-то обрели целый мир, родившийся среди яблонь, тумана и криков их душ. Он похабно закусывает губу и проезжается ягодицами по чужому стояку, тут же выуживая из Хвана тихий просящий стон. — Никогда не забуду о том, что твой член создан для моей дырочки, — урчит он. Хван собирается с силами и отрывается от него всего на секунду, чтобы вытащить что-то из-под подушки. Джисон забирает это из его рук - смазка. Вчерашняя, та, которую они потеряли где-то на кровати вечером. Кажется, Хёнджин предусмотрительно её припрятал. Крышечка слетает с бутылька. Бёдра Джисона приподнимаются, руки уходят за спину. Жидкость комнатной температуры обволакивает длину Хёнджина, и он стискивает зубы, находя где-то терпение, чтобы не повалить Джисона на кровать и не трахнуть его раком. Вместо этого он просто дышит глубоко и придерживает Джисона за бёдра, пока тот пристраивается к его члену. Вскоре скользкая головка снова утыкается в его дырочку. — Не торопись, — напоминает Хван, а сам уже не дышит, скручивая пальцы ног до хруста. Джисон опускается, головка медленно проникает внутрь, растягивая сфинктер. Его колени расползаются в стороны, грудь вздымается, к пупку стекает капля пота, и Хёнджин успокаивающе оглаживает его бока. Но потом головка проскальзывает в горячее нутро полностью, сопротивление исчезает, и он буквально падает ниже, вбирая в себя толстый член до середины, и его голова опрокидывается, а из горла вырывается протяжный хриплый стон, а ногти Хёнджина впиваются в его кожу, и Хван зажмуривается, удерживая себя от толчка в Джисона, — блять, — шипит он, — ты как? Джисон собирается с мыслями, мелкая дрожь кусает его позвоночник. — Отлично, — хрипит он, опуская голову обратно и еле держа себя навесу, — не мог попросить у Бога размерчик поменьше? Хёнджин фыркает. — Наш добрый Божественный друг никогда не жаловался. — Я тоже не жалуюсь, просто, — он облизывает губы и снова начинает опускаться, — будет не круто, если я потеряю сознание с членом в заднице. — Не волнуйся, даже если это случится, я быстро приведу тебя в чувство. Брови Джисона взлетают, и он снова останавливается. — Нет уж, спасибо. Хёнджин тоже смотрит на него слегка шокированно. — Ты не о том думаешь, — возмущается он и звонко шлёпает Джисона по бедру, — я не буду тебя трахать, если ты пустишь слюни. — Кто тебя знает? — Джисон пожимает плечами и загадочно улыбается. — Отвратительно грязно и по-извращенски, — Хёнджин цокает языком, — но мне нравится ход твоих мыслей, — и подкидывает бёдра вверх, врезаясь ими в Джисона, и тот застывает на секунду в немом крике, хватая ртом воздух, перед тем как опасть всем телом и задрожать. — Твою мать, — шипит он, — блять, идиот. Искры рассыпаются перед его глазами, дырочка пылает в огне, лицо так же горит, и сердце бьётся, словно вот-вот разорвётся. Но член в нём - полностью. И это так охуенно. — Ты в порядке? — слышится взволнованный голос Хвана. — Прости, я… — Ещё, — шепчет Хан. Хёнджин молчит какое-то время. А потом расплывается в улыбке, и Джисон видит это сквозь спавшую на глаза чёлку. — Повтори? — рычит Хван. Джисон сглатывает и проезжается по нему бёдрами. Он чувствует, как член растягивает его изнутри, чувствует, какой он горячий и как головка пульсирует у самой простаты. — Ещё, — повторяет он, — трахни меня ещё. Выеби мою дырку, хозяин. — Пёсик, — мурлычет довольный Хёнджин и не заставляет себя долго ждать. Первым своим толчком он подкидывает Джисона выше и впивается в его упругие булочки руками. Вторым толчком, с рывка, он выбивает из него весь воздух, попадая точно по простате. И Джисон может поклясться, что всё-таки теряет сознание на долю секунды. Толчки Хвана сразу становятся уверенными, быстрыми и грубыми. С каждым движением его член выходит почти по самую головку и входит обратно, подкидывая Джисона вверх, отчего он буквально прыгает на нём. Мошонка Хана шлёпается о его лобок, как и кончик розового члена о живот, смазка хлюпает в дырочке, мелкими брызгами разлетаясь на ляжки Хвана. — Блять, — стонет Джисон, и его голос сбивается от каждого толчка, а глаза закатываются в экстазе, — я так идеально наполнен тобой. — Я буду трахать твою маленькую попку всегда, когда ты этого пожелаешь, сладкий. Джисон счастливо улыбается и откидывается назад, выставляя руки на колени Хвана, и на каждом прыжке с его губ срывается короткий всхлип. Он начинает помогать Хёнджину, пружиня на его члене в ответ, и это даёт в два раза больше ощущений, а от лёгкой смены угла головка вбивается точно в напряжённый комок нервов, отчего у него просто сносит крышу. — Быстрее, — хнычет он, — сильнее, хозяин. Хёнджин неразборчиво ругается под нос и резко садится, подтягивая ноги, и Джисону приходится навалиться на него и уткнуться лицом в сгиб шеи. Он чувствует пьянящий запах. Запах тела Хёнджина, запах его жара, запах его волос. И от него кружится голова - настолько он удивительный и приятный, настолько сладкий и сексуальный, как сам Хёнджин, как вообще всё, что он делает и чем является. — Тебе самому придётся постараться, — Хван продолжает толкаться в него, но теперь Джисон сам скачет на нём так, как ему нужно, а его член трётся о живот Хёнджина и пачкает его предэякулятом, и от этого трения ему становится настолько дурно, что он думает, что кончит прямо сейчас, но Хёнджин делает ещё хуже, когда снова подхватывает руками его задницу, раздвигая упругие булочки, и опускается ртом на его сосок, а затем - кусает его, вонзая острые зубы вокруг ореола. И Джисон буквально кричит, цепляясь пальцами за волосы на его затылке, — хороший мальчик, — сбивчиво выдыхает Хван и мокро зализывает место укуса. Хороший мальчик. Точно так же уже говорил Минхо. От этих слов узел в животе Джисона стягивается ещё крепче, а по слегка затёкшим ногам скатывается волна удовольствия, и он, сам того не ведая, с силой оттягивает волосы Хвана, и тот высоко стонет, а затем его брови сдвигаются к переносице, и он подкидывает Джисона вверх грубым толчком. Он близко, очень близко. Джисон цепляется за его волосы, прыгая и прыгая на его члене, и их тела липнут и звонко шлёпаются друг о друга. И Хёнджин задыхается, теряя все последние мысли и утопая в чувствах. А потом у него уже не хватает сил, чтобы терпеть всё это, потому что тугие мышцы Джисона пульсируют вокруг его члена, и сам Джисон уже близок к разрядке, но Хёнджин ощущает его таким идеальным на себе, таким горячим и вкусным. — Хочу всю твою сперму в себе, — шипит Хан, и тогда Хёнджин не выдерживает. Джисон продолжает прыгать на нём, когда горячее семя разливается внутри него, стекая вниз и хлюпая вместе со смазкой. Он отрывается от шеи Хёнджина, чтобы посмотреть на его лицо, пока тот изливается в его дырочку и впивается ногтями в его булочки. Он пиздецки красив. Его густые брови, длинные тёмные ресницы, вздёрнутый нос, малиновые губы, влажные от слюны, острый подбородок, выражение лица - всё в нём идеально. Всё нравится Хану. Но он даже не подозревает, насколько сам нравится Хёнджину. — Детка, — хнычет Хан, замедляясь и останавливаясь. Его член набух и пульсирует, просит о внимании, но он больше не может мучить Хёнджина - тому будет больно. Поэтому он совершенно не знает, что делать дальше. Хван улыбается. Целует его грудь пару раз, прикусывает сосок. Джисон скулит. — Хочешь кончить, малыш? — воркует Хван, разминая его ягодицы и поглядывая на него исподлобья. Джисон кивает, дуя губы. — Тогда, — он вдруг откидывается назад и падает спиной на матрас и подушки, — кончишь мне на лицо? Глаза Джисона округляются, а лицо вытягивается. Неужели Хёнджин серьёзно? И несмотря на сомнения, Хёнджин выглядит и звучит по-настоящему серьёзно. Да и кто Джисон такой, чтобы отказываться? И есть ли у него силы, чтобы сдерживаться? Поэтому он опускается на руки, оказываясь на четвереньках над Хваном, и скользкий член выскакивает из его растянутой дырочки, когда он ползёт к изголовью кровати. По ложбинке стекает горячая вязкая сперма, и внутри становится слишком пусто, поэтому мышцы его ануса сжимаются. Его колени оказываются в подмышках Хвана, а изнывающий член прямо над его довольным лицом, когда Джисон одной рукой упирается в спинку кровати, а второй касается себя, позволяя себе тихо простонать. — Сделай это для меня, — поёт Хёнджин и вытягивает длинный язык, касаясь им подбородка. Джисон мастурбирует над его ртом. Он задыхается. Его ладонь проезжается по мокрой головке, выдавливая смазку, и пара капель слетает с неё на губы Хёнджина. — Прости, — вздыхает Хан, почему-то смущаясь из-за этого, хотя, казалось бы, он собирается кончить на лицо Хвана - что может быть постыднее этого? Хёнджин улыбается уголками рта, не убирая языка, и слегка закатывает глаза. И волны идут от лёгких Джисона к его паху, а от него - к кончику члена, просто потому что Хёнджин выглядит ужасно неправильно с этими глазами, с языком и с вязкими каплями на губах, и теперь Джисон не просто собирается кончить ему на лицо - он охуеть как этого хочет. — Боже, — шипит он, двигая рукой всё быстрее и быстрее и толкаясь в ладонь бёдрами сбивчиво и неровно, и его пульс стучит так, словно он бежит марафон. И перед тем как цунами наслаждения накрывает его с головой, он успевает подумать о том, что больше не может говорить о «Боге» так, как говорил раньше, потому что отныне у него лишь один Бог - Туман. Яички сжимаются, и густое семя выстреливает из головки, попадая сначала слегка мимо рта - на щёку, и та рука Джисона, на которую он опирается, чтобы не упасть, подгибается, когда всё его тело выпадает из реальности от переизбытка ощущений в другой мир и ежесекундно возвращается обратно, и это помогает ему направить член ровнее, и следующие струйки спермы попадают точно на язык Хёнджина и чуть выше - на губы и во впадинку под носом, и Хван восхищённо мычит, вытягивая язык чуть ближе к побагровевшему кончику и разминая ягодицы Джисона, словно таким образом обозначая, что хочет выдоить из него всё до последней капли. Когда сперма прекращает выстреливать, спина Джисона сгибается колесом, и он слабо удерживает себя из последних сил над Хваном, всё ещё водя по стволу ладонью, и Хёнджин убирает язык, проглатывая семя, а затем высовывает его снова и вылизывает головку, на которой осталась «добавка», и кости Джисона пробирает крупная дрожь, и он хрипит, пьяно щурясь на Хёнджина сквозь длинные ресницы. — Ещё немного, и я перейму твою привычку, — воркует Хван, оставляя смазанный поцелуй на головке и облизываясь, как кот. — Ты, блять, о чём вообще? — Джисон пытается отдышаться и не совсем понимает, о чём треплется человек, который только что слизывал его сперму. Одно он знает точно: Хван перенял достаточно привычек у Минхо. Например, эти кошачьи повадки и точно что-то по теме секса. Хёнджин скалится. — Сегодня я тоже начал день сбалансированно. — Олень, — хихикает Джисон, заражая своим смехом Хёнджина, и они слипаются в ленивых объятиях на долгие минуты прямо в таком положении, приходя в себя. — Наигрались? — раздаётся неожиданно от входа в комнату. Джисона словно откидывает от Хвана ударной волной, и он даже скатывается с его груди, чуть ли не падая с края кровати, но Хёнджину удаётся вовремя удержать его вес рукой. — Хён, — ворчит Хёнджин, подтягивая к себе опешившего Джисона, сердце которого пропускает удар за ударом из-за внезапного появления Минхо. А он ведь изначально хотел узнать, в порядке ли он, но всё закончилось не так, как он планировал. — Спускайтесь на завтрак, — спокойно говорит Ли. Хёнджин сдерживает ухмылку. — Спасибо, я уже позавтракал. Минхо показывает ему большой палец и исчезает в коридоре. — Каждый раз одно и то же, — вздыхает Джисон, вытирая пот со лба. — Будто тебе не нравится, — хмыкает Хван, пожимая плечами. Вместе они чистят зубы. Принимают утренний душ тоже вместе. Джисон всё ещё немного смущается, когда видит Хвана голым и мокрым рядом с собой, но и к этому, пожалуй, «пора привыкнуть», хотя ему не хочется привыкать слишком рано. Одеваются они сразу в уличную одежду, а не в домашнее. Не сговариваясь. Просто знают, что так надо. Джисон собирает разбросанные тут и там по дому вещи и задаётся вопросом: как скоро он сможет сюда вернуться? Стоит ли тревожить лес раньше времени? Стоит ли приезжать сюда на выходные? Завтрак, который приготовил Минхо, удивителен. Джисон сам умеет готовить не так уж и много всего. Из самого очевидного: мясо для барбекю и пару видов рамёна - не более. Всему этому его научил отец, вместе с которым они частенько выбирались на природу, когда жили в Малайзии. Что ж, если честно, Джисон благодарен Туману за то, что он подарил ему такого отца. Да и такую семью в целом. Они с Минхо сидят напротив Хёнджина за столом на первом этаже, обсуждая маршрут из пригорода: выбирая между автобусом и такси. Яичные роллы очень нравятся Джисону, и он совершенно точно съедает минимум в два раза больше всех, но никто не говорит ему ни слова. И он ест и ест, и обсуждает автобусы и такси, чтобы не думать о том, как ему на самом деле грустно. С одной стороны, он рад. Он очень хочет увидеть друзей, и выходные заканчиваются, поэтому уже завтра он будет в вузе, и Феликс будет порхать над ним, расспрашивая о подробностях, а он будет отпираться и секретничать, но потом всё равно всё расскажет, хоть и упустит часть о «духах леса», «Богах» и «проклятиях». Возможно, в четверг он увидится с Чаном, который снова приедет к ним, чтобы проследить за курящим Чонином, а Сынмин и Чанбин будут его успокаивать, а потом они как обычно зависнут в студии допоздна. Ещё он пойдёт на работу, где будет варить кофе. Много кофе. Действительно много кофе. И, возможно, «черканёт адресок» Хёнджину и Минхо, чтобы они заглядывали к нему, если будет время. С другой стороны, ему так паршиво. Минхо ведь так и не сказал ему, будет ли он рядом дальше. Как быть, если Джисон успел привыкнуть к нему за два неполных дня? Как быть, если ему нравится чувствовать себя под его защитой? Как быть, если Минхо дорог ему, как тот, кто так же связан с ним, как и Хёнджин? Но Джисон ведь правда ничего не знает, но и спросить не решается. Всё-таки будет лучше, если всё пойдёт своим чередом. Поэтому он заедает горе омлетом и запоминает расписание автобусов, потому что Хван решил, что хочет прокатиться на общественном транспорте, чего не делал, по его же словам, уже тысячу лет. Насчёт «тысячи» Джисон, конечно, мог бы поспорить. Он ведь знает, что такое «тысяча». Они прощаются у ворот. Джисон стоит с двумя сумками - своей и Хёнджина, и солнечный свет слепит его, поэтому Хван заботливо надевает на него свои очки. Было бы ещё «заботливее», если бы он всё-таки взял свою сумку, но Джисону, в принципе, не особо тяжело, и это очередная вещь, которая помогает ему отвлечься от назойливых мыслей. — До понедельника? — Хёнджин чмокает Минхо в губы, обнимая его за талию, Минхо чмокает его в ответ. — Ну, — улыбается он, — вроде того. Сердце Джисона падает. — Мы ведь, — вырывается у него до того, как он успевает подумать о том, что собирается сказать. Минхо впивается в него пытливым взглядом, Хёнджин заинтересованно оборачивается к нему, — мы ведь не в последний раз видимся? Минхо по-доброму улыбается ему и подходит, чтобы поцеловать. Мягко, без натиска. Так, словно на прощание, но одновременно с этим так, словно не прощаясь насовсем. Его губы такие же мягкие, как всегда, такие же сладкие и горячие, и этот поцелуй Джисон запоминает надолго. И до последнего раза проходит на самом деле много времени. В тот день Джисон с Хёнджином едут на автобусе, как и планировали. До заката ещё далеко, поэтому солнце продолжает слепить их сквозь стёкла, и Хёнджин восторженно пищит от каждого кустика, который проносится за окнами, но вскоре засыпает, убаюканный мерным фырканьем двигателя. А Джисон не спит всю дорогу, вспоминая своё прошлое и размышляя о том, что делать с будущим. Расходятся они на вокзале. Хёнджин вызывает ему такси и обещает заехать за ним в понедельник перед парами, а ещё долго и нагло целует перед тем, как посадить в машину. Когда Джисон приезжает домой и осторожно открывает ключами квартиру, бесшумно войти и спрятаться в комнате у него не получается - Феликс налетает на него с порога, заваливая на пол и зацеловывая его лицо, словно они не виделись целую вечность. И Джисон, как и предполагал, долго мнётся и не может рассказать ему всего, а потом его прорывает, и Феликс внимательно слушает каждое его слово, пока заваривает ему чай. И он не пугается и не говорит ничего осуждающего, просто смеётся над тем, что Джисон так и не воспользовался презервативами, которые тот ему дал. Однако понедельник сразу же начинается не так, как Хан ожидал. Хёнджин забирает на машине не только его, но и Феликса, и они вместе едут в вуз. Хван дуется из-за этого, но его обида быстро сменяется на чистейшее непонимание, и Джисон так же ничего не понимает, когда видит, как Феликс сбивает с ног Чанбина у входа на территорию вуза и долго целуется с ним. Так, что даже Хёнджин шипит что-то вроде: «Господи, снимите себе номер». В тот день Джисон отсасывает Хёнджину в кабинете высшей математики, а после - они едут к нему домой, оставляя Феликсу целую квартиру для его свершившихся, наконец, отношений. Джисон думает, что это то самое барбекю на них повлияло. А может, сама Судьба. Или Туман. К слову, Минхо они в тот понедельник не видят. Но видят на следующий. Он ведёт себя как обычно - отстранённо. Занимается своими делами: ходит на танцы, корпит над проектом, опекает Хёнджина издалека, но теперь - не только его, но ещё и Джисона. В принципе, остаток года проходит спокойно. Джисон с Хёнджином съезжаются, и место Джисона в их с Феликсом квартире занимает Чанбин. Чан устраивает ещё парочку встреч, на которые, как обычно, приходят абсолютно все, и они отлично проводят время. Не приходит только Минхо. Хоть Чан и зовёт его каждый раз, он отмахивается, оправдывая своё отсутствие курсовой или дипломом. И все расстраиваются, когда он не приходит. Хёнджин говорит об этом Минхо каждый раз, когда они пересекаются в вузе, но Минхо отмахивается, мол «сейчас не время», и улыбается, когда уходит, скрываясь в лабиринтах коридоров вуза. Хан знает, что ему тяжело, но он почему-то не может сейчас быть с ними. А если Минхо так решил, значит - так оно и должно быть. И их последняя встреча происходит на выпускном Минхо. Джисон выпрашивает ключи от студии у Чанбина. Хёнджин приводит туда Ли. Они закрываются там. И без особых разговоров делают то, что должны: снимают с себя одежду и поздравляют Минхо с выпуском. Джисону даже смешно, когда он подставляет свой зад под два члена разом: Бог времени и пространства получил архитектурную «корочку», а мальчик, которого он оберегал с самого детства, встречается с его «творением» - абсурд. Да и сам он не лучше: слишком долго готовился к двум членам в себе. Они с Хёнджином тоже выпускаются через пару лет. И они продолжают общаться с друзьями. Чан успешно продюсирует пару многообещающих артистов и покупает дом мечты, - точнее, не просто покупает, а строит по одному интересному проекту, и только потом Джисон узнаёт, что это выпускной проект Минхо. Кстати, строится он в том же пригороде, в котором находится дом Хванов, но в этот самый дом они не заглядывают с того момента, как уезжают из него воскресным утром. Зато у Чана зависают довольно часто. Феликс с Чанбином улетают в Австралию. Они заглядывают в Корею раз в пару лет, но в основном по работе, - родители Чанбина помогают им с открытием строительной фирмы, но это не мешает им напиваться у Чана в коттедже вместе со всеми, как в студенческие годы. Чонин оседает в Сеуле. Он ищет себя много лет, но в итоге останавливается на модельном бизнесе. На самом деле, никого это не удивляет, ведь эта работа позволяет ему уделять больше внимания хобби, и ему комфортно. Сынмин отдаляется немного больше и много путешествует. Он занимается фрилансом, но свободного времени у него оказывается не так много, как у остальных, поэтому он приезжает на встречи реже, но всё же приезжает. Хёнджин открывает свою фотомастерскую через пару лет после окончания вуза, а чуть погодя - картинную галерею, и на радостях делает Джисону спонтанное предложение на берегу реки Хан. Конечно же, он соглашается. Свадьбу они празднуют скромно, в старой компании. Сам Джисон подрабатывает у Чана на студии, а вскоре становится одним из её учредителей и открывает свой филиал. В общем, они с Хваном живут душа в душу, если так можно называть их вечные перепалки и подколы, но всё это заканчивается либо в постели, либо на каком-нибудь курорте, поэтому никто из них не жалуется. А ещё Хан отвозит Хёнджина в Малайзию на их медовый месяц и знакомит с родственниками. Там же они говорят им о своих отношениях, и семья принимает их, хоть и со скрежетом, но они рады и этому, потому что в конце концов всё заканчивается хорошо. И единственное, что волнует их по-настоящему, это Минхо. После вуза они не слышат о нём совершенно ничего. Первые пару лет волнуются, пытаются искать. Но потом Хёнджин говорит, что Минхо сам найдёт их, если захочет, и Джисон соглашается с этим. Но незримый камень лежит на душе у обоих. Так проходят годы. Десятилетия. Время летит словно в ускоренном темпе. Но Джисон с Хёнджином наслаждаются каждой секундой, проведённой вместе, и в этом заключается их счастье. Просто в жизни - вот и всё. — Джисони, — говорит однажды Хёнджин, когда они сидят на деревянных ступенях на крыльце «минки» в Японии - в своём последнем путешествии. Им уже глубоко за восемьдесят. Ноги не слушаются, суставы скрипят, волосы - седые, словно пепел. Но они всё ещё вместе, как и предрекала Судьба. Они держатся за руки. Джисон обращает к Хёнджину помутневший взгляд. Сегодня он ярче обычного чувствует, как жизнь угасает в нём, но вокруг всё цветёт. Травы, разбросанные по равнинам. Города, россыпью огней сияющие в преддверии заката. Сакуры - от полей и озёр до подножья Фудзиямы. И где-то там, с самой вершины горы, перекатами к ним спускается Туман. Сизый, густой и косматый. — Скажи, — продолжает Хёнджин, — если бы ты мог выбрать день, когда мы сможем уйти, какой бы ты выбрал? Джисон любит Хёнджина. За все те годы, что они провели вместе, он говорил ему это сотни раз. И он будет говорить ему это даже после смерти. Тем более, когда смерть - не конец. — Я уже выбрал, — улыбается Джисон. На его безымянном пальце золотом переливается кольцо. Такое же, как у Хвана. Хёнджин влюблённо улыбается ему, крепче сжимая его ладонь в своей. Туман на горе зеленеет. Подножие горы озаряет зелёная вспышка, яркий луч устремляется в небеса. Стеклянный шёпот листьев. Плоды, словно налитые кровью. Кривые изгибы корней. Далёкий крик дикой птицы. Седые кольца тумана. Мальчик с ссадинами на коленях. И безграничное счастье. Глаза Джисона расширяются, и выражение его лица больше напоминает глубокий испуг, чем коктейль из шока и ненависти, который он на самом деле проглатывает прямо сейчас. — Блять, нет, вы шутите? — Чувак, — только и успевает умоляюще простонать Феликс, когда прослеживает направление его взгляда, испепеляющего знакомые силуэты за панорамными окнами коттеджа, и уже через секунду винит себя в том, что опоздал, потому что к тому моменту, как до него доходит, кто заявился на барбекю вместе с Чаном, Джисон уже кидает кусок мяса обратно в маринад, разбрызгивая соус по всей кухне, вытирает грязные руки о фартук и пулей вылетает на улицу в пелену густого тумана. — Только не в этот чудесный день, — Феликс взвывает, опрокидывая голову назад в отчаянии, но всё же берёт себя в руки, выпрямляет спину, решительно выдыхает, словно готовится к чему-то страшному, хотя так и есть, и выбегает в распахнутую настежь дверь вслед за другом. — Ебучий Хван, — кричит Джисон, и на его глазах наворачиваются слёзы. Горячие, словно кипяток. Но он улыбается во весь рот наперекор этому жару. Из увитой лозой беседки вываливается взъерошенный спросонья Чанбин. Сынмин и Чонин тоже заинтересованы, поэтому высовываются из-под бревенчатого навеса, и едкий дым от гриля окутывает их целиком, и они отгоняют его руками. Как шестьдесят лет назад, босые ноги Джисона скользят по мокрой траве на пологом склоне, холодные капли собираются между пальцами и на трикотажных обшлагах его брюк, и коротко стриженные стебельки идеального зелёного газона покалывают его пятки. Он помнит, как разулся тогда, чтобы насладиться природой. Помнит, как разозлился, когда увидел Хвана. И вот он снова несётся к нему, ускоряя шаг. Но на этот раз не злится. Только плачет. И видит издалека, как улыбается Хван сквозь туман. Чанбин не пытается остановить его, хотя Феликс кричит его имя очень громко и взволнованно, но Чанбин просто провожает его взглядом, когда Джисон проносится вихрем мимо него, однако когда он делает шаг в сторону калитки, чтобы пойти за ним, поскальзывается на траве и падает на колени, и Феликс больше не догоняет Джисона - он помогает Чанбину подняться и отряхнуться. Как тогда. Шестьдесят лет назад. Джисон чувствует силу в ногах, когда бежит. Чувствует, как травинки приветствуют его ступни, видит, как рассеивается перед ним туман. Он не верит. Он молодой. Он снова здесь. Он снова видит его. — Пёсик! — хохочет Хёнджин, раскидывая руки в стороны в знак приветствия. Чан рядом с ним может только просипеть что-то в недоумении. Он точно помнит, как эти двое ненавидели друг друга, но что вдруг произошло? — Грёбаный олень, — выдыхает Хан. Его мокрые ноги шлёпают по серой плитке подъездной дорожки, на которую он спустился с газона, и оставляют на ней тёмные следы, и в его глазах разливается счастье, когда он смотрит на такое же счастливое лицо Хёнджина. — Вы с ума посходили, пока меня не было? — только и успевает выдавить из себя Чан, когда Джисон падает на грудь Хёнджина, и тот подхватывает его за талию и кружит в воздухе, разворачиваясь на пятках, и оба смеются, как ненормальные, и прижимаются друг к другу, как самые лучшие друзья. — Да, мы оба сбрендили, — хихикает Джисон, когда его опускают на плитку, и больше не может сказать ни слова, потому что пухлые губы Хёнджина требовательно накрывают его собственные, и они чмокают друг друга звонко и часто, продолжая улыбаться и переговариваться в эти поцелуи, — я и забыл, — поцелуй, — как глупо ты выглядишь, — ещё поцелуй, — без всех этих морщин. — Я и забыл, что ты можешь пахнуть не только мазью для суставов. — Что вы, мать вашу, несёте? — голос Чанбина приближается сзади, и Хана вдруг снова поднимают над землёй, отрывая от Хёнджина. И он чувствует себя таким лёгким, словно пёрышко, словно ему снова двадцать, - но ведь, Боже, так и есть. — Туман, — вспоминает Джисон, совершенно не брыкаясь в сильных руках Чанбина, и в выражении лица Хёнджина откликается его собственное - встревоженное, но воодушевлённое. — Думаешь, он здесь? — выпаливает Хёнджин, оглядываясь по сторонам, словно Минхо может прятаться где-то за ним или у него под ногами. — В прошлый раз мы приехали вместе, но в этот - я просто оказался здесь моментально. — Они ёбнулись, — констатирует Феликс, выглядывающий из-за плеча Чанбина. Он видит не своих друзей, а безумцев из другого мира, - так он думает, и он отчасти прав, но не знает об этом. — Они могли нанюхаться какой-нибудь химии, пока мы не видели? — предполагает Чанбин, опуская Джисона вниз, и Джисон с такой радостью плюхается обратно на плитку, словно никогда раньше не стоял на ногах. Глаза Чана - пусты, челюсть не поднимается ни на секунду. Он старательно анализирует, но не может понять совершенно ничего. — Мы видели их постоянно, — вымученно процеживает он. — Он появится, если мы снова будем там? — улыбается Джисон, соединяя их с Хваном ладони, и их пальцы тут же сплетаются. Хёнджин - тёплый, настоящий. Всё это - точно не сон. — Проверим? Джисон быстро кивает. Хёнджин срывается с места, утягивая его за собой. — Люблю вас, ребята! — скандирует Хан, пока бежит вверх по склону, махая рукой сначала Чану, Чанбину и Феликсу, а затем Чонину и Сынмину, что остолбенели под навесом. — Может, это мы чего-то нанюхались? — вздыхает Чанбин, провожая взглядом убегающих в дом парней. — Пиздец, от меня теперь воняет маринадом. Ещё и колени травой засрал. — Это пока их только двое, а уже такой бардак, — пожимает плечами Феликс, — представьте, что будет дальше. — Уже идёт? — Отвернись, я должен увидеть первым. Джисон не видел этот дом изнутри действительно много лет, поэтому сейчас нахождение в нём ощущается так, словно он попал внутрь фильма. И кадры этого фильма он знает настолько хорошо, что совсем не удивляется, когда видит все предметы на тех же местах, что и раньше, только теперь они чётче, точно были до этого в сепии. Но есть здесь кое-что, что заметно отличается. И это «кое-что»: они с Хёнджином. В день, когда они встретились в этом коттедже, Джисон опирался поясницей о столешницу и потягивал пиво из горла бутылки, а Хёнджин стоял напротив и спорил с ним о членах. И теперь Джисон снова опирается о столешницу, но Хенджин не стоит в стороне. Он обнимает Джисона. Его подбородок покоится у него на плече, руки - в задних карманах брюк. Взгляд его устремлён к панорамному окну за ними, где гуляет туман. Они ждут Минхо. — Ты видел их лица? Они такие, — Джисон мычит, пока не давится смешком, — детские. — Чья бы корова мычала, — фыркает Хёнджин, — не понимаю, как я мог влюбиться в тебя? Ты выглядишь на тринадцать. — Завались. — Нет, правда, ты видел свои щёки? — А ты, Хван? Губы вниз смотреть не мешают? — ёрничает Джисон, и Хёнджин поднимает голову с его плеча, чтобы посмотреть укоризненно. И они бы снова могли перетягивать это одеяло целую вечность, если бы Хёнджин не поник на глазах, уставившись куда-то за спину Джисона. И Джисон прослеживает направление его взгляда сквозь панорамные окна, прогибаясь назад. И тот, кого он видит сквозь туман, поднимающегося широким шагом по склону, вводит его в такое же оцепенение. Они дождались. Не ошиблись. Удерживая одной рукой телефон у уха, второй - кроссовки за задники, парень идёт босиком по траве, с курткой на плече. Острые черты его лица выделяются даже с такого расстояния, волосы блестят от влаги, чёрные джинсы обтягивают крепкие бёдра. Такой же, как тогда. Словно сошедший со страниц воспоминаний. Сердца Хёнджина и Джисона колотятся в унисон. Ли кидает свои кроссовки к кроссовкам Хёнджина и Джисона, когда появляется на пороге, не переставая болтать по телефону о проекте. Коротко оглядывая парней, он проходит к холодильнику и открывает его, чтобы достать пиво. Хёнджин и Джисон молча наблюдают, затаив дыхания. Они не видели его так давно. И вот он - снова тут, обсуждает проект с куратором, откручивает крышку с бутылки, делает первый глоток. Словно всё совершенно нормально. Словно всё это - впервые. — Джини, — вдруг зовёт он, прижимая телефон к груди, — парни просили передать, что угли почти готовы, так что у вас не больше пяти минут, ясно? Хёнджин хлопает глазами и прижимает Джисона ближе к себе, словно боится чего-то. И действительно: вдруг Туман перенёс в прошлое только их двоих, а сам оставил в этой субботе лишь проекцию себя? Вдруг «прошлый» Минхо обозлится на Хвана за близость с Джисоном? Вдруг они снова в опасных сетях? Минхо вскидывает брови и сбрасывает звонок, не глядя в экран телефона, и телефон пропадает в кармане его джинсов. — Ну что вы стоите? Я думал, мы хотя бы обнимемся, — он по-кошачьи ухмыляется, — старикашки. Хёнджин и Джисон срываются с места, чтобы прыгнуть в его объятья. И он тоже тёплый. Мягкий. Настоящий. И пахнет лесом. Лес. Возможно, всё это время он был там. Терпеливо ждал, не вмешиваясь. Вечер проходит весело и непринуждённо. Минхо снова заворачивает Чана в несколько слоёв одеял. Чонин не играет в мобильные игры, удивляясь перемене в настроении обычно беспрерывно ссорящихся парней. Сынмин не мельтешит у гриля, полностью доверяя его Джисону. Феликс забирает у Джисона целую пачку сигарет, когда тот сбивает его с ног своим заявлением о том, что бросил курить, и Феликс тысячу раз спрашивает у него, не заболел ли он и нужна ли ему помощь, а потом лежит на коленях у Чанбина, царапая ногтями его колени, испачканные травой. Минхо с Хёнджином снова отходят в дом, как в тот раз, но теперь берут с собой Джисона, оставляя мясо и овощи на Сынмина. И втроём они долго целуются во мраке утопающего в сумерках дома, а когда возвращаются под навес, туман словно оживает, желтеет и влажно кусает их кожу, забирается под одежду. К ночи они напиваются. Танцуют вместе со всеми, подпевают попсовым песням. А потом, когда угли в гриле затухают, выходят смотреть на звёзды. Все вместе. Джисон думает о родителях, когда все его друзья, кроме Хёнджина и Минхо, расходятся по кроватям. Они давно покинули этот мир, как и родители Хвана, но в этом временном промежутке они ведь живы, правда? И Минхо словно читает его мысли и шепчет ему на ухо, что всё в порядке. А потом они прощаются. Джисон в последний раз смотрит на дом, в котором дремлют его захмелевшие друзья. Он не решается зайти в гостиную и подняться на второй этаж - к комнатам. Это слишком драматично для него. Поэтому он остаётся на улице, с Минхо и Хёнджином, и они удерживают его ладони в своих, и этого достаточно. В конце концов этот день - уже подарок. Вновь оказаться здесь. Вновь увидеться с друзьями. И уйти спокойно. — Ну что, вы готовы? — улыбается Минхо, склонив голову набок и дожидаясь, пока оба парня утвердительно кивнут. — Недавно я был в гостях у Солнца: оно передавало вам привет. Джисон думает о том, что был прав. Прав, что Солнце - такой же Бог, как Туман. Что ж, находиться в дружеских отношениях с Богами - приятно. Надо будет намекнуть Минхо, чтобы Солнце заглянуло к ним в лес как-нибудь. — В общем, я разрулил все дела, так что постараюсь наведываться к вам почаще, — продолжает Ли. — Надеюсь, не без гостинцев из внешнего мира, — хмыкает Хёнджин, — не хочу отказываться от корндогов и кимпаба. Связь с Минхо была для них по-настоящему особенной. Тот же секс: у них, бессмертных, это считалось нормальным. Чем-то вроде факта согласия, повиновения, единения и заключения договора. Поэтому их новые последние минуты вместе так же были особенными. Туман подарил им целую жизнь. Туман поверил в них. А теперь они должны отплатить Туману тем же. Поэтому они спокойны. И решительны. — Спасибо, — шепчет Джисон. Минхо больше не смотрит ни на него, ни на Хёнджина. Только гроздья тумана падают на их плечи. Свет. Стеклянный шёпот листьев. Плоды, словно налитые кровью. Кривые изгибы корней. Далёкий крик дикой птицы. Седые кольца тумана. И безграничное счастье. И Луна. И вой, рвущийся сквозь пространство. Джисон видит перед собой волка. Его белая шерсть блестит во мрачном голубоватом свете. Когти впиваются в рыхлую землю. Голубые глаза сверкают в ночи. А потом они бегут. Сквозь чащу, сквозь зелёную мглу. И они вместе, хранители леса, его проклятия, и их покровитель, Туман, перекатывается по их венам, связывая их троих навечно.