с твоего позволения.

После бассейна Хан легко справился с возбуждением. Он не успел распалиться достаточно сильно для того, чтобы «скрипеть» при каждом шаге или движении, но теперь так не получается. Минхо усаживает их с Хёнджином на диван, сам садится на пол - спиной к камину, между ними - столик с тремя рюмками и бутылкой белого рома, а также длинное чёрное блюдо со свежим кокосом, миндалём и квадратиками яблок с виноградинами, нанизанными на деревянные шпажки. Колонка стоит под столом, и из неё еле слышно играет музыка: так, чтобы не заглушать треск поленьев в огне камина. Джисону отчего-то неловко, и он прижимает к себе подушку и смотрит куда угодно, только не на Ли или Хвана. Хван же, напротив, совершенно никакой неловкости не чувствует. Вместо неё всё его существо переполняет неподдельная, искренняя обида, и он сверлит Минхо взглядом, скрестив руки на груди и беспокойно подёргивая ногой, а Минхо, в свою очередь, закатывает глаза и принимается разливать спиртное. — Я будто забрал у ребёнка конфету, — монотонно говорит он, сверяя уровень жидкости в каждой из рюмок, — твои яйца же не взорвутся, если ты немного потерпишь? — Взорвутся, если ты прервёшь нас ещё раз, — огрызается Хван, шмыгая носом. — Я же не запрещаю вам трахаться, просто делайте это не в коридоре, окей? — Может, мы и не собирались трахаться, — бурчит Джисон куда-то в подушку, и его щёки рдеют от смущения. Да, конечно, если подумать, то ничего особенного не произошло, и Минхо не удивляет то, чем они занимались, но выглядит это почему-то так, словно родители застукали их за взаимной дрочкой и им по семнадцать, а не за «двадцатку» каждому. — Не криви душой, — Минхо закручивает крышку бутылки и ставит ром на пол, — я буквально застал тебя с членом во рту. — Через одежду не считается, — фыркает Джисон, скрещивая руки на груди. — Считается, — усмехается Хван и почти сразу же после этого защищает лицо руками, когда подушка, схваченная Ханом за угол, летит в него. — А вот и нет! — восклицает Джисон. Хёнджин гадко ухмыляется, тем самым не соглашаясь с ним, и снова получает подушкой. Раздаётся звонкий хлопок. — Правила, — режет Минхо, и от его громогласного тона парни затихают, усаживаясь ровнее, как по команде. Очевидно, «спору» пришёл конец, — игрок называет три факта, и лишь один из них - правда. Если другие игроки угадывают правду, выпивает тот, кто загадывал. И наоборот, — он убирает со лба чёлку и закидывает в рот орешек, который стащил со стола. Джисон внимательно слушает, но всё же думает о том, что у него красивый лоб. И скулы - особенно их острота выделяется тогда, когда он жуёт. — Ну? — он мягко улыбается. — Кто начнёт? — Погоди, — вспоминает Джисон, — разве не «правды» должно быть две? Минхо утвердительно кивает ему. — Да, но мне гораздо интереснее наблюдать за тем, насколько искусно люди умеют лгать. Что ж, это в стиле Минхо. Хван поднимает руку. Минхо опускает веки, как бы подтверждая его кандидатуру этим ленивым жестом. — Так, — тянет он, задумываясь ненадолго, и прикусывает кончик большого пальца. Свет от огня в камине играет с чертами его лица, делая их более резкими и выразительными. — Я родился в апреле, — он загибает палец, и Джисон задумывается над первым фактом: он ведь не знает, когда Хван родился, и это проблематично. Поэтому он смотрит на Минхо, но его невозмутимый взгляд, направленый на Хвана, не помогает с ответом, — я обожаю баклажаны, — тут Джисон снова задумывается. Ведь он не помнит, чтобы Хёнджин когда-либо говорил ему о баклажанах. Наверное, если бы он любил баклажаны так сильно, чтобы это можно было подчеркнуть словом «обожаю», он бы уже обмолвился об этом. Сам Хан, например, просто обожает чизкейки, и он уверен, что все в его окружении давно осведомлены и научены горьким опытом, потому что если он позвонит кому-нибудь, опять же, к примеру, Чану, в два часа ночи и заикнётся о своём плохом самочувствии, то Чан примчится к нему с чизкейком или закажет доставку из круглосуточного. И это не потому, что Хан такой капризный, - вовсе нет. Дело в том, что такое уже было, и не он был инициатором, а Чан. И Феликс тоже заботится о нём таким образом. Просто они знают: ничто так не поднимает их другу настроение, как любимый десерт, и стоит только заикнуться о чизкейке при Хане, как он расцветает на глазах, — и, — тянет Хван, расплываясь в улыбке и загибая последний палец, — у меня просто гигантский член. Минхо закрывает лицо руками. Всё становится ясно в момент. — Боже, — фыркает Джисон, откидываясь на спинку дивана. Вся интрига растворяется, а Хван уже тянется к рюмке и мерзко хихикает. — Что? — он опрокидывает стопку и морщится, когда проглатывает её содержимое, а затем берёт с блюда шпажку с яблоком и виноградом. — Я просто до смерти хотел выпить. — Ты знаешь, что смысл игры в том, чтобы лучше узнать друг друга? — Минхо укоризненно поднимает бровь. — Не в том, чтобы нажраться и похвастаться размерами. — Не могу врать о своём члене, — Хёнджин пожимает плечами, возвращая пустую рюмку и шпажку на стол, — а пёсик вряд ли знает о баклажанах и моём дне рождения, так что я дал ему шанс. — Предположим, я узнал что-то полезное, — кивает Джисон. В общем, ладно: Хван, возможно, не овен и не телец, хотя соседствующие с апрелем месяцы всё ещё могут попадать под эти знаки, но он решает, что это в любом случае не важно, - он спросит о дне рождения как-нибудь в другой раз; а ещё Хвану не нравятся баклажаны. Что ж, есть вариант, что раз в сто лет такие факты о человеке могут сыграть на руку. Но «правда» - это уже слишком, - заключает он, вспоминая про свою задницу. Он уже успел забыть о пульсации в ней и о том, как засовывал в неё пальцы, но он ещё в ванной знал, что она будет напоминать о себе в самые неожиданные моменты: к слову, как сейчас, когда на нём сосредотачивается внимание, а он ёрзает, словно сидит на иголках. — Моя очередь. Джисон надолго задумывается, кусая губу и напрягая извилины. Это на самом деле сложно: вот так взять и придумать о себе какие-то факты, которых не существует. А ещё вспомнить что-то настоящее, что звучит так, словно это неправда. И пока он размышляет, Хёнджин стягивает со стола горстку орешков, за что почти получает от Минхо по руке, - не совсем понятно, за что именно тот хотел его «цапнуть»: за воровство закусок, предназначенных для закусывания, а не для утоления голода, или из вредности. А может, он сам положил глаз на миндаль и не желает делиться. — Ладно, — говорит Джисон, облизывая пересохшие губы, — я получил грант на обучение в вузе от своей школы, я никогда не занимался сексом, и я умею доставать языком до пупка. — Чувак, — Хёнджин почти давится орешком, — хочу, чтобы последнее было правдой. Минхо опирается на руки, расставленные по бокам от бёдер, и выпрямляет ноги под столом. — А я - за «секс». — Вот как, — кивает Джисон, наигранно обижаясь и поджимая губы, — значит, по-твоему, я девственник? — Не вижу в этом ничего плохого, — парирует Ли, — сплошные плюсы. — Какие же? — Ну, пожалуй, — вкрадчивый голос Ли тянет гласные, и он толкается кончиком языка в щёку, — тебя можно было бы обучить всему с нуля. А ещё было бы забавно наблюдать всю эту неловкость, — улыбается он, явно блуждая в фантазиях, и Хан заливается краской, — это мило. И сексуально. — Окей, я тоже за секс, — соглашается Хван. Очевидно, «плюсы девственности» показались ему убедительнее навыка с пупком. — Не поддакивай, — Минхо водит в воздухе пальцем, — я бы проверил, чему Джисони мог научиться из порнушки, но не утверждаю, что прав, однако это мой финиш. — Да, хён, — Хёнджин дует губы, — но и мой тоже. Не верю в то, что ему дали грант. За последние слова он, естественно, снова получает подушкой. На этот раз она попадает по цели - бьёт прямо в голову, и длинные волосы Хвана пушатся от удара. Но он не успевает опомниться и дать сдачи, потому что сразу после нападения Джисон тянется к рюмке и выпивает. И Хёнджин улюлюкает, пока он кривится, и хлопает ладонью по его плечу. Джисон не стеснялся своей девственности. И не гордился ею. Этот пункт не заботил его и не влиял на его жизнь совершенно никак. Тем более, когда он ещё не встретился с Ли и Хваном, Феликс успел прожужжать ему все уши «горячестью» Чанбина за те пару лет, что они проучились вместе, и он почему-то, словно проклятый этим, вспоминал его «воздыхания» каждый раз, даже когда собирался подрочить, и ему становилось неловко, словно Чанбин мог подглядывать за ним в такие моменты. А потом произошло то, что произошло - встреча с Хёнджином, и он уже злился и возбуждался так сильно, что рассказы друга как-то сами собой отошли на второй план, а партнёра искать не хотелось, потому что все мысли занимал напыщенный долговязый блондин, рассмеявшийся ему в лицо. — Не волнуйся, пёсик, — мурлычет этот самый блондин приторным голосом, приклеиваясь к его плечу, — папочка будет нежен с тобой. А вот насчёт себя - не обещаю. И Хан краснеет и сжимается, когда средний и указательный пальцы Хёнджина шагают по его бедру к паху, и его живот скручивает, а разработанная дырочка напоминает о себе пульсацией. Он не закусывает. И его пищевод буквально пылает, но это помогает ему привести нервы в порядок быстрее: лучше не стыдиться совсем, чем мяться и мямлить в трезвом состоянии. А когда жжение в глотке утихает, он мельком оглядывается на закуски на столе и почему-то представляет Минхо, разбивающего кокос о камень на заднем дворе, чтобы нарезать его мякоть и выложить на тарелку к миндалю и шпажкам, пока они с Хёнджином намываются в ванных комнатах. — Я умею играть на гитаре, — говорит Минхо, и тембр его голоса успокаивает как Хёнджина, так и Джисона. Они снова садятся ровно и затихают, — я не курю уже больше года, и, — он осекается, сверкая взглядом в сторону Хёнджина, — я видел «последний день Помпеи». На пару секунд молчание между ними приобретает собственное звучание, сплетаясь с фортепьянными аккордами и тихим пением из колонки и с треском поленьев в камине. Джисон не замечает напряжения между парнями, потому что уходит в раздумья. — Ты выглядишь как человек, который умеет играть на гитаре, у тебя музыкальные пальцы, — замечает он вскоре, серьёзно взвесив факты, но так и не прийдя ни к каким выводам. Если честно, каждый из них может оказаться правдой, поэтому он в полнейшем смятении. — А ты что думаешь? Ты знаешь его лучше меня, — он пихает коленом Хвана. Но Хван выглядит намного более задумчивым и сконфуженным, чем он сам. Он сидит, уставившись на Минхо, не моргая. Тени снова играют на его резко помрачневшем лице, и он будто пытается сказать что-то своим взглядом. — Ты не куришь, — басит Хёнджин, и отводит свой многозначительный взгляд, наконец, потому что выражение лица Минхо остаётся нечитаемым, — пусть будет так. Ли хмыкает и подливает в пустые рюмки ром. — Пейте. И они выпивают. Алкоголь вновь обжигает пищевод и опускается в желудок сгустком магмы. Джисон вспоминает, что ел в последний раз слишком много часов назад, поэтому не удивляется, когда пространство начинает плыть перед ним уже на второй рюмке. Но он не планирует есть, потому что не хочет ничего переваривать, когда будет открывать рот и подставлять задницу. Правда, от этих мыслей сидеть сразу же становится дискомфортно, поэтому он поправляет своё положение, опираясь боком на подлокотник. — Так ты видел Помпеи? Значит, был в другой стране? Там, где эта картина выставляется, — Джисон почёсывает щёку, представляя Минхо в галерее в окружении картин. Ему определённо идёт быть «человеком искусства», тем более - он архитектор. Наверное, он бы отлично смотрелся с бокалом вина, в лакированных туфлях, деловом костюме и с профессиональной укладкой из какого-нибудь дорого французского салона. — Вроде того, — коротко улыбается старший и достаёт из кармана штанов электронную сигарету, чтобы покрутить её в пальцах. — К слову, не знаю, с чего Джини взял, что я не курю. Наверное, просто ошибся. Хёнджин громко прочищает горло. — Теперь я, — говорит он, разминая шею. И его настроение вмиг меняется с внезапно меланхоличного на натужно приподнятое, — выбирайте: однажды я упал в реку Хан, меня тошнит от топинамбура, и баланс моей карты - пятнадцать миллионов вон. — Поразительно, Хван. У тебя всегда столько поводов, чтобы выебнуться и сморозить хуйню, — Джисон закатывает глаза, — не удивлюсь, если баланс твоей карты намного больше озвученного - и в этом подвох, но реке Хан и топинамбуру придётся побороться за первенство. — Я так и знал, — кричит Джисон, сидя на спинке дивана и тыкая в Хёнджина пальцем, — знал, что ты фанат «Баффи»! Огонь в камине давно погас, и только угли тускло мерцают среди тьмы и пепла. Плейлист повторился пару раз и закончился, так что музыка не играет. Длинная пузатая бутылка белого рома опустела, и даже остатки кокоса съедены. Джисон пьян. Не так, чтобы не отдавать себе отчёта, но так, чтобы кричать, сидя на спинке дивана, и бесконечно улыбаться. Выпивший Хёнджин такой же, как всегда: сверхтактильный и легковоспламеняемый, поэтому хватает Джисона за выставленную вперёд руку и пробует тянуть на себя, но тот отбивается, отползая дальше и закрываясь подушкой. А Минхо за всю игру проглотил не так уж и много стопок, чтобы быть на той же волне, но ему достаточно своей степени опьянения, чтобы смеяться вместе с ними. — Он фанат Сары Мишель Геллар, — добавляет старший, — знал бы ты, сколько раз он пересматривал эти ужасные Скуби-Ду фильмы. Джисон хватается за волосы. — Не может быть, Мэтью Лиллард круче, — воет он, — не верю, что проиграл из-за твоей одержимости Дафной. — «Панк из Солт-Лейк-Сити» мне тоже нравится, — возмущается Хван и тут же вскакивает на ноги, пружиня ими на диване и слега проваливаясь в его мягкость под весом своего тела, — хён, — хмурится он, обращаясь к Ли, который удивлённо вскидывает брови, — ты должен был сказать про первый «Крик», а не про паршивую экранизацию мультфильма. Его я тоже смотрел много раз. — Там из каста «Скуби-Ду» только Лиллард, а ты начал раунд с Сары Мишель, — хмыкает Минхо, — да и концовка первого «Крика» не кажется тебе слишком интригующей? Думал, тебе больше нравятся истории, исход которых очевиден с первых секунд просмотра. — Может, он путает «Крик» с «Очень страшным кино»? — ехидничает Джисон, и Хёнджин запрыгивает на него в отместку, впиваясь пальцами в чувствительные бока. — Не смей принижать всё, что имеет отношение к Дуффи, он классный, я был влюблён в него, когда посмотрел фильм, — шипит он, пока Джисон задыхается от щекотки, но всё-таки упорно ей сопротивляется. Минхо качает головой, разминая затёкшую шею. — Да, Джини, вот где проглядывается «типажность», — Джисон не улавливает, кого именно он сравнивает с Дуффи: его или себя, хотя в этом случае подходят оба, он - Дуффи из начала фильма, Минхо - из концовки. — Но справедливости ради, — его голос вязкий и непринуждённый, словно его совершенно не волнует неожиданное диванное сражение, — первая часть «Очень страшного кино» хороша даже за рамками пародии. — Я и не отрицаю, — икает Джисон, упираясь в грудь Хёнджина всеми конечностями и с трудом отталкивая его от себя, но это не помогает, и вялая борьба постепенно превращается в какие-то нелепые судороги и попытки Хёнджина потрогать его живот, а не защекотать до истерики, и они скатываются со спинки на подушки и подлокотник, — хён, — хнычет Хан, — помоги, умоляю. Холодные пальцы вдруг оказываются у него под футболкой, и он резко вдыхает через рот, теряя власть над руками, которыми пытался хвататься за плечи Хёнджина, и тот падает ниже, окончательно побеждая его и наваливаясь сверху. Его ладони ложатся на выступающие рёбра Хана, а колено упирается в его задницу, и та отдаёт пульсацией в нижнюю часть живота, вновь напоминая о себе, и Хан дёргается, машинально сводя ноги вместе, но случайно прижимает Хёнджина ещё ближе к себе. — Хён, — жалобно скулит он, поворотами головы и плеч пряча шею от Хвана, который, кажется, пытается его укусить, — хён, — пробует он ещё раз. Но Минхо лишь хихикает и ложится на бок на полу, дотягиваясь до чего-то под столом. И атмосфера вдруг меняется. По периметру гостиной, совмещённой с кухней, где-то у самого плинтуса загорается светодиодная лента, и всё пространство окрашивается в кроваво-красный. Джисон распахивает глаза и весь сжимается, а Хёнджин вытаскивает руки из под его футболки, проходясь кончиками пальцев по чувствительной коже живота, и выставляет их по обе стороны от головы Хана, на подлокотник, нависая над ним. Его длинные волосы спадают на их лица. И он устанавливает с Джисоном зрительный контакт, и смотрит, не моргая. И Джисон начинает дрожать, когда понимает, сколько тьмы теперь в его глазах. — Хёнджин? — шепчет он еле слышно, и скулы Хёнджина напрягаются. Его колено толкается между сжатых ног, но ноги Хана задраны слишком высоко, и своими собственными коленями он утыкается в таз Хёнджина, удерживая его над собой и обвивая одно из его бёдер, поэтому выходит так, что тот попадает прямо по дырочке, которая весь вечер не давала Хану покоя, и его буквально подкидывает над диваном разрядом тока, пробивающим поясницу и позвоночник до самых лопаток. И рваный вздох срывается с его губ, а член в шортах напрягается. Взгляд Хёнджина тяжелеет. И от красных бликов в его расширенных зрачках Хана прошибает насквозь. — Так что же ты делал в ванной, пёсик? — хрипит он, снова подаваясь коленом вперёд и кружа им между ягодиц Хана, уверенно надавливая. И тот шипит, стараясь оттолкнуть его от себя ослабшими руками. Джисону отчего-то становится стыдно. И паника врезается в голову. Если бы свет в гостиной не был красным, было бы прекрасно видно, насколько красный сейчас он сам. Он ведь готовился к этому. Знал, что это произойдёт. И он не хотел быть неловким с Хёнджином или Минхо. Он хотел, чтобы всё шло своим чередом, чтобы это случилось естественно. Да и алкоголь в нём должен был помогать ему, устраняя стеснение. Но что-то всё же мешало. Мешало неделю назад, мешало в бассейне, мешало на втором этаже, когда он стоял на коленях. Мешает и сейчас. Он ведь собирался потрахаться. Секс не был конечной целью, не был течением, по которому он плыл. Он не является даже тем, что может стать для них отправным пунктом. Скорее, это часть сразу всего, что их окружает. Это и связь, и единение, и согласие, и решимость. Но это всё ещё часть, а не целое. А целое - это что-то ужасно сложное и запутанное. Запутанное, как его влечение к Хёнджину. Запутанное, как его симпатия к Минхо. И пазл начинает складываться в его голове. И лишь одно слово откликается в мыслях, когда он задаёт вопросы. «Попроси», — вот что он вспоминает, когда думает о том, что может произойти. И это всё, что ему нужно, чтобы сдвинуться с мёртвой точки. Точнее, не ему, а им. — Хён, — повторяет он, но на этот раз без мольбы и жалости. Скорее, с сознанием и смирением. Он оборачивается к Минхо. Тот лежит на полу, оперевшись щекой на ладонь, и красный свет за его спиной и брызги углей в камине делают его будто бы центром всей комнаты. — Можно? — спрашивает он, завещая этому слову все свои переживания и волнения. И Минхо улыбается и медленно кивает. И невидимые кандалы спадают с Джисона в этот момент. Поэтому он возвращает взгляд к Хвану, облизывает губы, игриво щурится и набирает в лёгкие воздух, чтобы сказать: — Что я делал в ванной? —переспрашивает он, разжимая ноги так, чтобы дать колену Хвана больше свободы, и поднимая руки с его груди на шею, а затем перемещая их в волосы и заправляя свисающие прядки за острые уши. Он меняется. Словно его второе «я» выпадает из параллельной вселенной. И вместе с ним меняется вся гостиная, а красный свет становится зловещим и томным, словно сама «похоть» с запахом белого рома. Губы Хёнджина невольно размыкаются и дыхание сбивается. — Трахал себя пальцами, детка. Хёнджин рычит. Натурально рычит. Как зверь. Этот звук вырывается из его горла, словно он злится. И его лицо кривится, а глаза сверкают в темноте. И тогда Джисон раздвигает ноги настолько, насколько спинка дивана позволяет ему это сделать, и Хёнджин буквально падает на него, врезаясь в его пах своим, и оба твердеют от этого. На диване становится душно, он скрипит под спиной Джисона. А потом скрипит что-то сбоку, и оба парня оборачиваются, отрываясь от пожирания друг друга взглядами, чтобы увидеть, как Минхо, поднявшийся с пола, отодвигает ногой столик куда-то в сторону. — Пожалуй, — говорит он и медленно, словно кот, заприметивший мышку, подходит ближе, — сегодня мы должны хорошо постараться, чтобы все наши желания исполнились, — его волосы собраны на затылке в маленький хвостик, — и ты, Хёнджини, снова будешь первым. Как в игре, — он протягивает руку. И Хёнджин мешкает перед тем, как взяться за неё и слезть с Джисона, который садится в самый центр дивана, сконфуженно наблюдая за происходящим. — Малыш не сходит наверх? Нам кое-что нужно. Хван послушно кивает, но застывает ненадолго, колеблясь. Кажется, в тот момент в его сознании проносится целый ворох мыслей, но он встряхивает головой, прогоняя их, а потом уходит к лестнице и быстро взбегает по ней. И теперь их только двое. Джисон думает, что что-то назревает, и чувствует опасность всеми фибрами души. Минхо стоит напротив него, опустив руки в карманы домашних брюк, и красный свет каймой очерчивает его силуэт. Он чувствовал опасность и раньше, когда оставался с Минхо один на один, но сейчас эта опасность трансформировалась из угрозы для жизни в угрозу для задницы. И он решает, что Минхо избавился от Хёнджина, чтобы сказать ему что-то или же что-то сделать. Но вместо этого происходит странное. Минхо скалится. Его губы растягиваются, обнажая верхний ряд зубов со слегка выступающими передними двумя. А затем он разворачивается на пятках. И уходит. Туда же, наверх, вслед за Хёнджином. И Джисон не успевает даже понять сути случившегося, когда обнаруживает, что на первом этаже больше нет никого, кроме него самого. В кровавом полумраке и тишине. И только половицы щёлкают где-то на втором этаже дома, и реки тумана вваливаются в вечно открытые двери на улицу. — Какого хуя? — шепчет он сам себе, озираясь по сторонам. Его сердце колотится, словно вот-вот отдаст ему последние силы и остановится. Руки не находят себе места. Он один. Совершенно один. Почему он один? Он не понимает. Сначала его дразнят. Потом говорят, что он должен попросить разрешения. А когда он осмеливается на это, его покидают. Бросают, словно куклу, с которой вдоволь наигрались. Ногтями он впивается в ладони. Должен ли он идти за ними? Или ему не позволено? Но время идёт. Время не останавливается. Никогда. Каждая секунда всегда на счету. От каждой минуты зависит будущее. Не то чтобы эти минуты решали его судьбу, но он ярко осознаёт, что должен сделать что-то. И он вскакивает с дивана. Замирает. Хёнджин. Это имя вырезано в его черепной коробке, высечено на костях. Хёнджин, думает он. Первый, как в игре. В сознании что-то сдвигается. Минхо играет в шахматы. Всё это время. С самого начала. С первого дня их встречи. Или даже раньше: он мог подготовить доску, расставить фигуры. Наблюдать, изучая противника. Говорить, что захочется. Целовать, когда вздумается. Или не предпринимать совершенно ничего, когда этого требует ситуация. Но играет ли он с ними на равных? Или они и есть фигуры на его доске? — Блять, — выплёвывает Хан. И срывается с места, спотыкаясь сначала о диван, потом - о ступени. Он почти ничего не видит. Он идёт на ощупь. Двери комнат второго этажа закрыты, и свет с улицы или с первого этажа почти не проникает в длинный коридор. Но он уже был здесь. Не только когда мылся, но и на прошлой неделе. Правда, тогда его в комнату вёл Минхо, ужасно пьяного и дезориентированного. И тогда он спал в одной из гостевой спален, но он помнит, откуда с утра выходили Хёнджин и Минхо. Размыто, слабо, но помнит, хоть его ноги и заплетаются под властью выпитого рома. И он продолжает идти. По стенке, приминая ступнями ворсистый ковёр. И вскоре он натыкается на светлую полосу. Тусклый перламутр разливается в паре сантиметров от него. Он может поклясться, что чувствует даже запах. Запах розы, яблок и сырой земли, тянущийся оттуда. Дверь. Это дверь. И она приоткрыта. Так маняще и интригуеще. Словно это ловушка, созданная специально для него. Но единственный способ не угодить в капкан - обойти его, - не перепрыгнуть, не проверить исправность механизма, сунув в него руку по локоть. Правда, Джисону не нужен безопасный путь. И он уже ступает прямо в железные когти. Рассеянный туманом свет фонарей из высокого окна без занавесок, словно жидкость, разливается по комнате, и сам туман вместе с вечерней влагой заползает в приоткрытую форточку. И пахнет тут свежестью. И деревом. И летом. Пальцы его ног скручиваются, когда он смотрит на кровать в центре комнаты. Его сердце падает. Он слышит стон. Хёнджин лежит под Минхо, как Джисон лежал под Хёнджином на первом этаже. Его взгляд затуманен и направлен ко входу - точно на Хана. Минхо нависает над ним, словно дикое существо. Словно оборотень или вампир, забравшийся в окно посреди ночи и терзающий добычу. Его губы касаются оголённого живота Хёнджина, и мышцы Хёнджина перекатываются под кожей, когда он извивается, подаваясь навстречу губам и глотая ртом воздух. Джисон бы точно упал, если бы не застыл, как каменная статуя. Плотоядные бабочки в его животе кусают и царапают его органы. Минхо оборачивается на него. И его пробивает дрожь от этого взгляда. Он не холодный. Он горячий, словно само Солнце. И глубокий, словно сам океан. И рука Минхо сползает ниже, к паху Хёнджина, и сжимает выпуклость под тканью его шорт. И тот стонет, толкаясь в руку. И в обычной ситуации Джисон бы, наверное, почувствовал себя паршиво. Возможно, любому нормальному человеку не понравилось бы то, что он увидел. Как реагировать, когда кто-то нагло лапает человека, в которого ты влюблён, у тебя на глазах? Как реагировать, когда на тебя смотрят с вызовом и похотью и не говорят ничего? Но он не в обычной ситуации. Он в ситуации с Минхо. Этому человеку хочется подчиняться. Не слепо следовать указке, а отдать всего себя добровольно. И этот человек не похож на остальных. Он не любовник твоего парня, он не парень предмета твоего воздыхания. Он нечто большее. Он - власть. Словно весь этот мир в его руках, и он этого не скрывает. Ему идут его русые волосы, собранные в хвостик. Он хорошо смотрится на коленях Хёнджина, скулящего под ним. А ещё он смотрится хорошо, когда улыбается во тьме, помечая этой улыбкой своё особое место в этой истории. Поэтому, когда Хан смотрит на Хёнджина, такого слабого и покорного на белых простынях, и Минхо, сильного и пылающего над ним, он хочет лишь одного: быть с ними. Это шоу. Представление специально для него. Его оставили внизу для того, чтобы он сомневался, а затем - поднялся наверх. Поднялся и застал эту картину. И он уверен в этом и уверен в том, что Хёнджин тоже это знает. И Хёнджин сверкает просящим взглядом и толкается в руку Минхо. Поэтому Джисон уверен, что знает кое-что ещё: Минхо не просто играет. Минхо не украл у него Хёнджина. Минхо отвёл его сюда, чтобы подготовить. Подготовить для него. Для Джисона. — Не стой, а то остынет, — урчит Минхо, сползая с Хёнджина и хлопая ладонью по покрывалу, приглашая Хана и подтверждая его догадки. Джисон отмирает, словно чары, которые на него наложил Ли, спадают. Как те самые кандалы, от которых он избавился, «попросив» Минхо, но позволив тем самым посадить себя на цепь. Он неровно ступает вперёд, опускается коленом на кровать, подползает на четвереньках. Он ведь действительно «пёсик». Покорный и услужливый. И за такое поведение полагается награда. Поэтому он оказывается на коленях Хёнджина, подменяя Минхо. И Хёнджин под ним прекрасен. Подготовлен так же, как и он сам. Его загорелая кожа блестит, словно хрустальная, от пота и жара. Его сильная грудь вздымается, соски возбуждённо набухли. Минхо подействовал на него. Словно наркотик. Словно он в смешении с алкоголем оказал тот эффект, которого не окажет ничто другое. И Хёнджин просит. Просит о большем взглядом. Поэтому, когда его почерневшие зрачки дрожат, а рот складывается в первые буквы имени Джисона, Хан облизывается и смотрит вниз - на выпирающее возбуждение Хвана. И накрывает его ладонью, несильно сжимая, как делал это Минхо, и бёдра парня подпрыгивают навстречу этому прикосновению, член отдаёт в руку пульсацией, голова откидывается назад, и белые волосы рассыпаются по подушке. Его собственный член напрягается от такого вида. Он хочет Хвана. Хочет впиться в него зубами, проглотить его длину. Лечь под него, умолять вставить. И Хван хочет его в ответ. Так сильно, что хрустит костяшками пальцев, схватившими простыни, и поднимает колени так, чтобы Джисон съехал ниже, почти усаживаясь на оттопыренные массивным, твёрдым членом штаны. Джисон скулит. Его дырочка пульсирует, вгоняя его в краску. Она просит его сесть на член, просит давления внутри себя. — Трахал себя пальцами, значит, — мяукает Минхо со спины, и подхватывает его за ягодицы, настойчиво поднимая таз вверх так, чтобы он встал на четвереньки, нависая над Хваном. — Минхо, — шипит Хёнджин, — что ты собираешься, — но не договаривает. Минхо шикает на него. — Хён, — роняет Джисон, но на него тоже шикают. А затем руки Минхо исчезают с его ягодиц. — Хёнджини, — зовёт он, — иди-ка сюда, — он садится на свои ступни, разводя колени так, чтобы между ними было пространство, и хлопает там ладонью. Хёнджин раздражённо вздыхает и нехотя отползает к нему, выбираясь из-под тела Джисона, которому приходится поднять для удобства руку, и Джисон смотрит через плечо и пытается сесть, когда ноги исчезают из-под него, — не-а, — наказывает Минхо, — стой, как стоишь. Хёнджин падает между его ног, облокачиваясь на его грудь и не переставая пялиться на Джисона жаждущими глазами. Джисон смущается под этим взглядом и пытается отвернуться, потому что стоять к кому-то задом на карачках - не слишком уж и комфортно, но Минхо шипит и на это, так что он продолжает смотреть на них. — Продемонстрируешь нам свою подготовку? — урчит Ли. Его ладони вдруг проходят под руками Хвана. Спускаются по животу, обводят кожу вокруг пупка. Тот одет только ниже пояса, и Джисон мелко дрожит, когда видит, как чужие руки огибают тазовые косточки и невесомо касаются резинки брюк, а потом расходятся и движутся по бёдрам - вниз и снова вверх, в опасной близости от члена. И Хёнджин весь плавится, как и Джисон. Он и подумать не мог, что его первый раз будет таким. Что ему скажут снимать с себя одежду и открываться под пристальными взглядами. Но Минхо уже сказал ему «можно». Минхо уже разрешил ему быть таким, каким он хочет быть. А Хан хочет быть желанным. Поэтому он переносит вес на колени и спускает вниз шорты вместе с бельём и, кусая губы, ставит ноги чуть шире, ложится на плечи, утыкаясь щекой в подушку так, чтобы смотреть на парней сзади, и заводит руки за спину, обхватывая ими ягодицы, чтобы оттянуть. Он выгибается в пояснице, выпячивая зад, и его пульс стучит в висках, и сердце гоняет по телу кипящую кровь и алкоголь, и он разводит ягодицы, и его дырочка сжимается, когда он смущается. — Твоя очередь, умница. Покажу тебе то, чего ты так хочешь, — Ли скользит рукой под резинку брюк Хвана, и тот скулит, пытаясь свести ноги вместе, но Минхо не позволяет ему, шлёпая свободной рукой по ноге, а потом Хёнджин резко вдыхает сквозь зубы, стиснув их до хруста челюсти. Потому что пальцы Ли ложатся кольцом на его член и вытаскивают его наружу. Джисона трясёт, его дырочка снова сжимается, а полувставший член подпрыгивает вверх, когда он видит крупную бордовую головку, влажную от предэякулята, выглянувшую из штанов, а затем оттуда же показывается ладонь Минхо, крепко обнявшая длину и скользящая выше, а после - снова спускающаяся вниз, поглаживая. Хан хнычет, виляя задницей, и ему уже ни капли не стыдно, потому что всё смущение как рукой сняло, когда он увидел член. Большой, толстый, совершенно не подходящий для первого раза, но такой желанный и сладкий на вид. Свободной рукой Минхо достаёт из кармана какой-то предмет и кидает его к лицу Джисона. Джисон смотрит: смазка. Его сердце пропускает удар. — Я послал Хёнджина за ней, но внезапно вспомнил, что она у меня, — улыбается Минхо, — упс, — он хихикает, крепче сжимая член Хёнджина и утыкаясь носом в его волосы, и тот «ахает», толкаясь в руку и проскальзывая сквозь пальцы блестящей головкой. Джисон понимает намёк. Во-первых, Минхо действительно пошёл за Хёнджином, чтобы разогреть его и подразнить их обоих. Во-вторых, он отпускает ягодицы, чтобы взять бутылёк со смазкой, открутить крышку и вылить на пальцы тёплое содержимое, - видимо, жидкость успела согреться в кармане Минхо. И он снова заводит руки за спину, чтобы оттянуть одну из булочек и нанести толстый слой вязкой жидкости на пульсирующий сфинктер. Смазка тут же стекает на мошонку, и подушечками пальцев он проводит по всей ложбинке от копчика до яичек, и с его члена на простыни срывается первая капля предэякулята. — Блять, — рычит Хёнджин, впиваясь пальцами в колени Минхо. И Джисон горит всем телом, наблюдая за стенаниями парня. — Пожалуйста, хён, — хнычет он, вскидывая голову к лицу Минхо. — Конечно, — хихикает тот, — сегодня моему малышу можно всё, — и чмокает полные губы под собой, — но папочка должен получить что-то взамен. Хёнджин молчит, играя желваками. — Хён, — подаёт голос Джисон. Он сипит, но он уверен в том, что должен сказать, — бери всё, что нужно, — и тихо стонет, когда его палец проникает в разработанную дырочку на фалангу, пока он гладит себя. Ему ужасно хочется потрогать свой член. Он снова возбуждён, как тогда, в ванной и после неё. Но теперь ему уже не справиться с возбуждением, просто переждав немного. Потому что теперь он смотрит прямо на голый торс Хёнджина и на его член, на что боялся смотреть раньше, но что с упоением представлял, мечтая, как приблизится к этому. И голос в голове кричит: «моё, моё, моё». — Так сильно хочешь, верно? — ухмыляется Минхо. — Чтобы тебя трахнули? — Да, — хнычет Хан. И Хёнджин рычит, перекатываясь с ног Минхо и падая на колени позади Джисона, и Джисон не успевает даже пикнуть, когда чужая широкая ладонь опускается промеж его лопаток и впечатывает его в кровать, а горячий пульсирующий член утыкается головкой в его скользкую дырочку. — Да, — повторяет он, почти завывая, — пожалуйста. Одной рукой Хёнджин спускает свои штаны ниже и берётся за член, направляя его к анусу, но вместо проникновения прокатывается длиной по мокрой ложбинке и сильнее вдавливает Джисона в матрас. — Проси лучше, пёсик, — хрипит он, подталкивая его бёдрами, и тогда член Джисона пружинит и ударяется о живот, пачкая его предэякулятом, и разряды возбуждения один за другим проходят сквозь него. — Хозяин, хочу твой член в себе, — хнычет он, виляя задом, — пожалуйста, хозяин, наполни меня. Ногти Хёнджина впиваются в его спину, а затем давление руки и давление сзади пропадают, и возвращаются уже в виде мощной хватки за волосы, и Джисону приходится подняться, чтобы с него не сняли скальп, и последовать за этим движением, поворачиваясь на коленях в другую сторону - лицом к Минхо, который сидит всё в том же положении, но теперь оказывается близко - буквально в паре сантиметров от него. Хватка в волосах усиливается, и его рот открывается, а вторая рука Хёнджина проскальзывает под его живот и обхватывает член. И Джисон коротко стонет, врезаясь в его руку. — Чего ещё ты хочешь? — шипит Хёнджин. Джисон хочет всего. И согласен на всё. На весь максимум, который они могут ему предложить. Кожа головы болит, низ живота разрывается от ощущений. Он опускает взгляд на штаны Минхо и замечает там внушительную выпуклость. — Позаботишься и обо мне тоже? — урчит тот и склоняет голову вбок, а затем его рука оказывается у Хана на подбородке, и он ждёт ответа. И когда тот кивает, губы Минхо накрывают его губы. Они такие же вкусные и мягкие, какими были в их первый раз. Нежные и хрупкие, словно морская пена. Упругие, словно туман, спустившийся с сопок. И горьковатые из-за рома и яблок. Он размыкает свои губы и позволяет языку скользнуть внутрь его рта, и он тут же наполняется слюной и хрипами, когда язык Минхо блуждает в нём, обводя зубы и проникая чуть ли не в самое горло, а сзади в его вход снова настойчиво упирается пульсирующая головка и давит слегка, дразня и нервируя своими размерами. Хёнджин будто ревнует, будто ставит подпись на собственности. Рука Хана находит резинку штанов и белья Минхо, и Ли помогает ему, приподнимая таз, чтобы Джисон мог стянуть с него лишнюю одежду хотя бы до щиколоток, - дальше Минхо справляется сам, и его брюки падают на пол вместе с боксерами. Хёнджин отпускает волосы Джисона, перемещая ладонь к его груди, и тогда Джисон разрывает поцелуй с хлюпающим звуком и может полноценно оценить то, что внизу - там, куда он собирается опуститься. Блестящая красная головка смотрит вверх, слегка покачиваясь. Член Минхо немного меньше члена Хёнджина, но такой же толстый и всё ещё ужасно большой по меркам Хана, которые он устанавливает, когда думает о том, что это сейчас войдёт в его рот. — Думаю, если я буду первым, тебе будет не так страшно, — Минхо направляет свой член, пальцами другой руки забираясь в волосы Хана и мягко надавливая на кожу. Хёнджин агрессивно рыкает на него и в отместку проходится ладонью по всей длине Хана, пальцами другой руки касаясь набухшего соска. Хан вздрагивает, и слюна скатывается по его подбородку, ниточкой протягиваясь к члену Минхо и смешиваясь на нём со смазкой. — Хён, — режет грубый голос из-за спины, — ты не можешь так поступить. — Ещё как могу, — фыркает Минхо и опускает голову Хана ниже. Так, что касается кончиком члена его губ и мажет их липкой солоноватой смазкой. — Я учил тебя быть терпеливым, но ты так ничему и не научился, — он качает головой, поглаживая Джисона по затылку, — а ты? Если честно, тебе решать. — Я не хочу ничего решать, — вздыхает Джисон, откидывая поворотом головы волосы с лица, но оставляя на себе руку Минхо, и прогибаясь в пояснице так низко, как может, вставая при этом на локти, — я только хочу, чтобы вы оба заткнулись и выебали меня, — и лижет плоским языком головку старшего. У него нет опыта в минете, но он уверен, что даже если его навыки подвергнут критике, он всё равно не обратит на это внимания, потому что в его глотке вообще-то будет член. Да и в заднице тоже, так что ему будет не до этого. — Хороший мальчик, — шепчет Минхо, и Джисон, одурманенный этой фразой, опускается ниже, насаживаясь на его ствол, а Хёнджин сзади принимает это за вызов, - на что Джисон, собственно, и рассчитывает, - поэтому утыкается в тугую дырочку и давит бёдрами, медленно проникая внутрь. И Джисону кажется, что это лучшее, что с ним случалось за всю его жизнь. Поэтому он хлюпает вкусным членом в рту, когда чувствует, как сзади в него проскальзывает головка, и Хёнджин падает на него сверху, утыкаясь лбом в его спину и выпуская из руки его член. И он такой горячий, словно его лихорадит, и мокрый, но Хан спиной запоминает рельеф его тела и двигает головой вверх и вниз, и член Ли исчезает в нём, а сам Минхо откидывает голову назад в экстазе и продолжает направлять его за волосы. И это так горячо, особенно когда Хёнджин шумно дышит и двигается дальше, проникая глубже, и мышцы ануса Хана растягиваются вокруг его толщины и туго смыкаются на ней, потому что он растянут и впрямь недостаточно хорошо, и его прожигает сладкая боль, и он мычит в член Минхо, царапая его зубами, и Минхо шипит от этого, толкаясь в его рот так резко, что на глазах Джисона наворачиваются слёзы, а живот скручивает, и из члена сочится смазка. — Боже, — выдыхает Хёнджин, подбирая пальцами его напряжённый живот, и пальцами другой руки сдавливая сосок и перекатывая его подушечками. И это не расслабляет, а делает только хуже, поэтому что Хан давится слюной и извивается, случайно вбирая в себя оба члена сильнее, до самых оснований, и его голова кружится от опьянения алкоголем и эмоциями, выплёскивающимися наружу и заставляющими его собственную головку стукнуться о кисть Хёнджина на его животе. — Ты слишком узкий, — задыхается Хван, — но это пиздец как хорошо, — и начинает двигаться, вынимая почти по самый край и медленно входя обратно. Джисон гортанно стонет. Это первый раз, когда он принимает в себя настоящий член, а не пальцы или вибратор, и это никак нельзя сравнивать. Всё его нутро пылает, простата пульсирует, дожидаясь столкновения, а член сочится, словно к нему никогда и не притрагивались. И его рот так же недостаточно большой, поэтому уголки его губ саднят от размера внутри него. Минхо опускает его ниже на себя, устанавливая средний темп, и Хван сзади подстраивается под него, однако толчки Хвана грубее и глубже, а Минхо, напротив, будто жалеет его, давая дышать и растягивая удовольствие. Джисон смотрит вверх. Минхо улыбается, приоткрыв рот, и футболка на нём задрана так, что видно часть крепкого, подкачанного живота. Он выглядит так, словно сошёл с небес или с картины эпохи Возрождения. Его белая кожа блестит на свету, чёлка липнет ко лбу. И Хан, впечатлённый этим, вытягивает язык и пускает больше слюны, чтобы втянуть щёки, создавая вакуум, и заглотить больше плоти. Ли сдавленно «ахает». — Неплохо для того, кто учился по порнушке, — посмеивается он, и младший обиженно мычит, посылая вибрации горлом, от которых Минхо покрывается мурашками. Хёнджин сзади буквально разрывает Хана своим размером, но это так непривычно и тепло, что кажется чем-то сродни высшей степени наслаждения, которую человечество ещё не открыло, и Хан хочет видеть его, как видит Минхо, но не может, и Хёнджин, словно читая его мысли, меняет угол и попадает по простате. И Джисон содрогается так, что выпускает член изо рта. Он громко стонет, и одна из его рук подгибается, и он падает на ляжку Минхо, утыкаясь в неё носом и липким подбородком. — Хёнджини, — хмурится Минхо, одновременно с этим посмеиваясь и приглаживая взмокшие волосы на затылке Джисона. Хёнджин нехотя останавливается и двумя руками обвивает талию Хана, успокаивая его. — Ничего, — хрипит Джисон, пытаясь отдышаться, — всё в порядке. — Прости, — шепчет Хван, — не знал, что ты настолько чувствителен, — его руки блуждают по чужому торсу, исследуя его изгибы и успокаивая. — Всё хорошо, — повторяет Джисон, — даже слишком. Просто неожиданно. — Вы будто в миле друг от друга и вам не хватает раций, — Ли качает головой, и Джисон догадывается, о чём он. Им действительно не хватает близости и путей сообщения, — но у меня есть идея. Они молчат немного, пока Джисон не чувствует, как Хёнджин поднимает голову и долго смотрит вперёд - на Минхо. — Хорошо, хён, — кивает он в конце концов, понимая старшего без слов, и отлипает от Джисона, а затем выходит из него, оставляя в нём пустоту. Джисон обиженно скулит, не совсем понимая, что происходит, но не понимает ещё больше, когда его переворачивают на спину и Минхо исчезает из-под него, отползая куда-то за Хёнджина, а потом сильные руки Хвана приподнимают его за бёдра и под его спиной оказывается подушка. А сам Хван нависает над ним. — Хочу видеть твоё лицо, — шепчет Хван, припадая губами к его ключицам, затем - к шее и подбородку. Джисон извивается под ним, ощущая себя беспомощным и неудовлетворённым без члена внутри. — А я твоё - не очень, — шепчет он в ответ и встречается с глазами, полными трепета и чего-то ещё. Чего-то настолько мягкого, но в то же время нетерпеливого, что всё его существо практически растворяется в этом. И это что-то - обожание. Но не поверхностное, а более глубинное и многозначительное. Его шутка никак не задевает Хёнджина. Это хорошо, потому что значит, что они на том уровне взаимоотношений, когда могут не рвать друг другу глотки по пустякам. Хан думал, что они всегда будут «собачиться», но никак не мог угадать того, что это перерастёт во что-то более значимое, вроде брани «семейной парочки». Хёнджин быстро чмокает его губы и снова смотрит в его глаза. — Вот теперь я точно чувствую вкус членов во рту, — еле слышно проговаривает он, снова оказываясь у его губ и согревая их своим дыханием. — Главное, что не тысячи, — хихикает Джисон, почему-то заливаясь краской именно сейчас. Он улыбается. И всё его тело дрожит, а к рёбрам подступает тепло. — Продолжай трахать меня, пожалуйста, — выдыхает он, заколдованный тёмными глазами и длинными светлыми ресницами, — или хотя бы поцелуй нормально, олень. Хёнджин громко цокает языком. И соединяет их губы. Хан думает, что никогда не сможет вдоволь насладиться ими. Их нежностью, упругостью и объёмом, и всё это создано специально для него. Спроектировано Богом в Райском саду, слеплено из лепестков роз и сахарного сиропа. Их языки сплетаются, а зубы ударяются друг о друга, и они борются за право укуса. И Джисон побеждает, первым прикусывая кончик чужого языка, а Хёнджин сопротивляется, освобождая его и напирая сильнее, и сам кусает Джисона за нижнюю губу. Поцелуй превращается в пытку. Губы Хёнджина слишком сладкие и вкусные - губы Джисона слишком чувствительные и уязвимые, и их члены соприкасаются, потираясь друг о друга при каждом мельчайшем движении, и нетерпеливые стоны вырываются из их лёгких, смешиваясь в мокром танце языков. А затем Хёнджин заваливается немного на бок, убирая куда-то руку, и уже через пару секунд Джисон чувствует давление у своей дырочки и послушно разводит ноги, останавливаясь коленями на рёбрах Хвана, и тот толкается внутрь, вновь наполняя его. И со второго раза его член не кажется Джисону гигантским. Да, он всё ещё словно переполняет его, но эта наполненность кажется ему идеальной, и его подбрасывает вверх на подушке, когда Хёнджин резко входит в него по самое основание, сразу попадая по комку нервов, и сдавленный крик разрывает их затянувшийся поцелуй. Джисон впивается ногтями в его талию и осторожно открывает глаза, еле разлепляя веки. И лучше бы он этого не делал, потому что то, что он видит, навсегда остаётся в его памяти. Лицо Хёнджина, входящего в его задницу. Блаженное, влюблённое и умиротворённое. С дрожащими ресницами и опухшими от поцелуя блестящими губами. С глазами, искрящими сладкой истомой и жаждой. С кожей, влажной от пота. И с близостью, присущей вечному единению. А потом это лицо вытягивается, когда Хёнджин закатывает глаза и глотает ртом воздух, опрокидывая подбородок вверх. И он врезается глубже в Хана, вновь проезжаясь по простате, а потом его ладонь накрывает его член. И Хан не понимает, что происходит, пока не смотрит за его спину и не видит там Минхо, и вскоре одна из рук старшего опускается рядом с его головой, и Джисон тянется к ней, осторожно сплетая вместе их пальцы. — Хватит с вас, мальчики, — басит он, явно наслаждаясь узостью Хёнджина, — пора заняться делом. Хёнджин, должно быть, хорошо разработан, раз Минхо проникает в него без подготовки. Джисону нравится эта мысль. Нравится представлять, как Ли трахает его каждый день, когда они вместе, а потом они делают вид в том же вузе, что связаны друг с другом чисто платонически. И теперь Джисон хочет быть полноценным звеном этой цепи, отдавая себя под власть Минхо и Хёнджина, словно завещая им все права навсегда. Минхо ударяет бёдрами о ягодицы Хвана, и этот удар доходит до Джисона, отзываясь дрожью во всём его теле. Это слишком тяжело для него. По сути, его трахают сразу двое, и это так абсурдно, что ему даже нравится. И он бы хотел однажды быть достаточно растянутым для того, чтобы принять в свою дырочку два члена разом. Но он не успевает погрузиться в мысли об этом, потому что Ли толкается ещё и ещё, и Хёнджин повторяет эти толчки в Джисоне, и всё это образует волну, так символично контролируемую старшим. И ноги Джисона подпрыгивают, шея сворачивается назад, губы хватают воздух в немом крике, когда парни на нём набирают темп, и рука Хвана подстраивается под него, стимулируя поступательными движениями его ствол и набухшую головку. Пальцы Минхо в его ладони крепко сжимаются. Он съезжает по простыни с каждым новым движением, и темп становится безумнее, а член Хёнджина раз за разом попадает по его простате, и он забывает, как дышать, сбивчиво выкрикивая что-то несвязное в такт каждому новому толчку. И он может поклясться, что попал в другое измерение, в котором видит только лицо Хёнджина в экстазе и его брови, сложенные домиком, над собой, и не существует больше ничего, кроме этого вида и нарастающего внутри него жара. — Ещё, — скулит Джисон и слышит, как Минхо хмыкает откуда-то сверху, — сильнее, — хнычет он, выговаривая слово по слогам, и Минхо с Хёнджином ускоряются и втрахивают его в матрас со всей животной страстью, что в них есть, и у него остаются силы только на то, чтобы попискивать и царапать ногтями шею Хвана, пока тот не опускается на него полностью, оставляя между ними только пространство для руки, скользящей по члену, и он кусает его ключицу. Звуки стонов, пошлых шлепков кожи о кожу и мокрого хлюпанья наполняют комнату, и этих звуков так много, что они, кажется, готовы набраться доверху и разлиться, словно жидкость в сосуде. — Я скоро, — всхлипывает Джисон, сходя с ума от ударов по простате и нехватки кислорода, — скоро кончу. — Давай, пёсик, — хрипит Хёнджин, всасывая губами чувствительную кожу над его сонной артерией и тут же сильно прикусывая её. Ещё пара грубых толчков, и Хан не выдерживает этого, изливаясь в его руку. Искры рассыпаются перед ним, обжигая воздух вокруг и кожу. Везувий вскипает в его груди. Семя выстреливает на пальцы, на живот и скатавшуюся на рёбрах футболку. Глаза закатываются, и позвоночник прошибает словно ударом кувалды. Он вскидывает ноги, скручивая пальцы, и задерживает дыхание. Его член дёргается и пульсирует, изливаясь снова и снова, и сфинктер крепко сжимается вокруг Хёнджина, и парень шипит, так же не выдерживая и ударяясь по его простате несколько финальных раз, и с его губ срывается имя. — Джисони, — стонет он. И они оба замирают в напряжении, и все движения окончательно прекращаются, и Джисон чувствует, как горячее семя разливается внутри него, пока Хёнджин содрогается, и мышцы каменеют во всём его теле. И то, как ему хорошо, не описать никакими словами, поэтому он просто даёт волю слезам, и те скатываются по его щекам, затекая за уши и впитываясь в волосы. Обессиленный Хёнджин опадает на него, зарываясь руками в его загривок и прижимая к себе, а затем много и быстро целует в щёку и скулу, собирая губами солёные слёзы и капли пота. И Джисон, наконец, вдыхает полной грудью, отходя от мощнейшего оргазма. Хёнджин выходит из него, когда из Хёнджина выходит Минхо, и Джисон чувствует густую жидкость, по капле вытекающую из дырочки с каждым сокращением мышц. — Вы такие милые, — раздаётся мягкий голос Ли, и оба парня кое-как оборачиваются, чтобы посмотреть на него, укладывающегося на бок и опирающегося на кисть подбородком, — чувствую себя лишним. Но ни в коем случае не хочу вам мешать. Джисон чувствует укол под рёбрами. Но не укол совести или сожаления, а укол всё ещё не утихшего желания и нужды. Нужды помочь Минхо. И они с Хваном переглядываются перед тем, как отлипнуть друг от друга и потянуться к Минхо, переползая к нему на дрожащих ногах. — Спасибо, хён, — мяукает Джисон, зацеловывая его плечи и шею и сталкиваясь кистью с рукой Хвана на члене Минхо. — Прости, что не дал нормально кончить, — Хёнджин дует губы, делая сочувственное лицо, и кусает мочку его уха, быстро двигаясь ладонью вместе с рукой Хана на члене старшего. — Ничего, — хихикает Минхо и ластится к их прикосновениям, — издержки секса втроём, — и его бёдра подрагивают, предвещая подступающий оргазм, — так мне нравится даже больше, — на его лице растягивается довольная кошачья улыбка, и вскоре его рот образует аккуратную букву «о», яички поджимаются, и он кончает, пачкая семенем кисти Джисона и Хёнджина и простынь под ними. — Вот теперь всё точно в порядке, — выдыхает он, падая спиной на кровать и раскидывая руки. — Ты же знаешь, что я люблю тебя, хён, — Хёнджин подбирает его кисть и подносит к губам, чтобы быстро клюнуть костяшки его пальцев. — Знаю, малыш, — улыбается Ли, перемещая руку в его длинные растрёпанные волосы, чтобы успокаивающе их пригладить. А потом он смотрит на Джисона из-под дрожащих ресниц, и они оба слегка смущённо улыбаются друг другу. И это первый раз, когда Джисон видит, как Минхо краснеет, хоть он и различает это лишь кое-как в блекло-голубоватом свете от окна. И их взгляды говорят каждому из них о многом. В общем, теперь Джисон точно знает, что всё хорошо. Вытираются они той же простынью, которую запачкали, потому что ни у кого нет сил на то, чтобы снова идти мыться, поэтому они даже не обсуждаю вопрос о голом матрасе и том, чтобы спать на нём. Лишнюю грязную одежду они также скидывают на пол. Минхо помогает Джисону улечься, укладывая его голову у себя на плече, а Хёнджин устраивается с другой стороны от него, и они оба его обнимают. И усталость сражает их быстро, почти моментально, как только они прикрывают глаза. И все трое практически одновременно проваливаются в сон.