Спасая Готэм

С каждым днём становится всё скучнее и скучнее. И если неделю назад я хотела что-нибудь сделать, чтобы избавиться от этой скуки, то сейчас желание активничать стремительно падает. Все дни несчастного печальны. Вот и у меня так же: даже общение с клиентами уже не приносит той радости и живости, что раньше. Сейчас я просто их выслушиваю, время от времени кивая, и что-то отвечаю, чтобы продолжить диалог — всё-таки моя задача как бармена в Айсберг Лаунж заключается как раз в этом. Освальд сам не свой после возвращения из Аркхэма. Не знаю, что у него был за план, но ясно понимаю одно — на меня он обиделся. Теперь наши разговоры — исключительно по работе и только в Айсберг Лаунж. В особняке он практически не появляется, а если и приходит, то делает вид, словно меня не существует. Я и не должна обижаться: в конце концов, кто меня просил что-то делать? Но не могу с этим просто так смириться. Насколько я поняла из раздражённых возгласов, доносившихся из кабинета Освальда, пребывание в Аркхэме явно не входило в его планы. Тогда, спрашивается, какие ко мне могут быть претензии? Вдобавок ко всему Освальду пришлось отменить лицензии, из-за чего преступления начали расти в геометрической прогрессии. Однако он по-прежнему имеет контроль над Готэмом, что не может не радовать. Я всё так же продолжаю работать сверхурочно, только в этот раз делаю это потому, что не хочу впадать в то состояние, которого каждый раз сторонюсь и которое ненавижу. Пока нахожусь за барной стойкой, в голову лезет меньше непрошенных мыслей, вгоняющих в тоску и отчаяние. Мне приходится концентрироваться на внешнем мире и своих обязанностях. Когда же я оказываюсь за пределами Айсберг Лаунж, меня накрывает. Пока что не с головой, но скоро это изменится. За барной стойкой открывается прекрасный вид на зал, а вместе с ним и на людей. Кто-то из них с серьёзным видом что-то рассказывает, кто-то наслаждается приятной музыкой, а кто-то выискивает для себя выгоду. Все они чем-то заняты. Собой, партнёром, врагом. У всех них есть какая-то определённая цель, ориентир, они что-то значат в этом городе. А я? Я действительно всего лишь бармен. И если в этом сомневалась неделю назад, когда тот идиот назвал меня ничтожеством, то сейчас абсолютно в этом уверена. Я здесь ничего не стою. И когда Освальду это всё надоест, он просто пустит мне пулю в лоб. Однако я сама сделала этот выбор. Никто не тянул меня в этот чёртов Айсберг Лаунж, не заставлял убивать предыдущего бармена. Но нет, я же всегда думаю, что смогу спасти этот город, хотя бы чуточку улучшить здешнюю жизнь… и никогда не думаю о правильных путях достижения цели. Работа на местную мафию — не самое лучшее решение в жизни. Вздыхаю, делая вывод, что в любом случае мне скоро конец, и продолжаю задумчиво протирать бокал. В зале уже практически нет людей, только Освальд и ещё какой-то мужчина. Они о чём-то неспешно беседуют, и я перевожу взгляд на наручные часы: надо же, уже шесть утра, даже не заметила. Тоненькая секундная стрелка медленно передвигается по циферблату, приковывая к себе взгляд. Она так неспешно перемещается, что в какой-то момент я жалею, что не являюсь стрелкой в часах — кажется, у них беззаботная и спокойная жизнь. Когда снова поднимаю взгляд, вижу, что зал совершенно пустой. Хмурюсь, снова смотря на часы. Прошло три минуты с того момента, как я видела Освальда. Выходит, всё это время я наблюдала за секундной стрелкой? Хорошо же выпала из реальности. Наверное, таким же образом и не заметила, как пролетели вечер и ночь. Заканчиваю свою смену и выхожу на улицу, где меня с грустью встречает ливень. Доехав до особняка, выхожу из машины и неспешно направляюсь к крыльцу, не заботясь о том, насколько сильно промокну. Пересиливаю желание остаться на улице, чтобы меня смыло дождём, и захожу в дом, где скидываю с себя ботинки и плащ. Даже не переодевшись, направляюсь в небольшую комнатку полукруглой формы на верхнем этаже, где можно выйти на такой же небольшой балкон. Несколько дней назад я от нечего делать гуляла по особняку и наткнулась на это место. Моё внимание привлекли проигрыватель и большой шкаф со множеством пластинок, где я сразу же выцепила взглядом оперу «Дон Жуан». Судя по количеству пыли, здесь никто не бывает, поэтому я даже не спросила у Освальда, можно ли здесь находиться. В конце концов, он сам меня впустил в свой дом. Ступая босиком по холодному полу, открываю панорамные окна-двери, впуская ледяной порыв ветра. Разворачиваюсь и осторожно беру с полки пластинку с оперой «Дон Жуан» и дрожащими от волнения руками вставляю её в проигрыватель. Плавно опускаю тонарм и слышу до боли знакомые звуки. Я не слушала эту оперу практически три года. Торжественная музыка увертюры заставляет меня замереть на месте, вслушиваясь. Сижу на коленях перед проигрывателем, даже не моргая. Дыхание учащается от постепенно всплывающих воспоминаний, связанных с этой оперой. Трясу головой в попытке вернуться в реальность. Перехожу ближе к двери на балкон и сажусь на пол, облокачиваясь спиной о проём. Вместе с ледяными порывами ветра доносятся холодные капли бушующего ливня. Прикрываю глаза и вслушиваюсь в оперу, но никак не могу ей насладиться — в голову то и дело лезут непрошенные мысли и воспоминания. Моему отцу нравился «Дон Жуан». Это была его любимая опера. Он никогда не говорил, почему, хотя я много раз задавала ему этот вопрос. Может, он, как и Дон Жуан, хотел свободы, делать то, что вздумается, наплевав на законы общества? А, может, наоборот, он слушал её снова и снова только лишь из-за Командора, вершащего правосудие над такими подлецами, как Дон Жуан? Или же всё в совокупности доставляло ему удовольствие? В доме часто разносились восклицания донны Анны и чеканные реплики Командора, и кажется, что я знаю их наизусть. Иногда опера еле слышалась из кабинета папы, и тогда мне приходилось тихонько подкрадываться к двери, чтобы послушать хотя бы немного — когда отец включал проигрыватель, это означало, что его нельзя было прерывать. После смерти брата он перестал слушать какие-либо произведения, кроме «Дона Жуана». Может, ему просто не хотелось сменять пластинки, а может, эта опера напоминала ему о прошлом. Или же наоборот, уносила от него подальше. Однажды я набралась смелости поинтересоваться, но получила размытый ответ: «Она создает смысл». Но какой и для чего — не пояснил. Я лишь видела — и продолжаю видеть — религиозный смысл: греховность всегда преследуется возмездием и порицается. Это был папин вечерний ритуал: после работы он приходил домой, поднимался на второй этаж, проверял мою маму и спускался вниз, где за ужином слушал «Дон Жуана». После смерти брата я редко видела его счастливым: сначала он скорбел по собственному сыну, а потом эта скорбь постепенно перетекла в чувство безысходности, которое так и напирало. После пожара у моей мамы случился рецидив. Ремиссия закончилась, и её биполярное расстройство снова «расцвело». Только, в отличие от меня, фазы у неё длительные — один-два года каждая. Поначалу никто не обратил внимание на её плохое настроение: это легко списывалось на обычную реакцию после смерти члена семьи, да и к тому же, всё внимание было приковано ко мне — с большой долей вероятности я унаследовала это расстройство. Но когда она перестала ежедневно посещать церковь и молиться, практически безвылазно проводя время в кровати, всё стало предельно ясно. Лечение было необходимо нам обеим. Деньги были. Конечно, не как у мальчишки Уэйна, но они были. Их хватало с головой, оставалось немало. Но когда мама начала целыми сутками лежать в кровати, не в силах даже сесть, а мне поставили такой же диагноз, как и у неё, деньги начали медленно, но верно заканчиваться. Папа хоть и работал в Уэйн Интерпрайзерс, но зарплата осталась такой же, а расходы увеличились. А потом ещё и я со своим колледжем. Пришёл момент, когда денег хватало под завязку и после этого ситуация уже не улучшалась. И во всём этом виновата я. Сглатываю ком в горле, не контролируя слёзы, и начинаю бить кулаком по полу. Глупая, глупая Тереза! На кой чёрт я взяла эти спички и затеяла идиотскую игру! Я сгубила не только брата, но и всю нашу семью, а вместе с ней и себя! Кричу от душевной боли, переставая бить кулаком по полу и сотрясаясь в рыданиях. Ни доносящиеся звуки оперы, ни порывы ледяного ведра с дождевыми каплями не могут вырвать меня в реальность: я снова стала заложницей воспоминаний, от которых никогда не смогу убежать. Делаю глубокий вдох, резко поднимая голову, и медленно считаю до пяти, задерживая дыхание. Раз, и спичка зажигается. Два, и её пламя уже на середине пути. Три, и огонь касается подушечки пальца. Четыре, и непотушенная спичка летит на ковер, задевая одежду пятилетнего ребенка. Пять, и… Распахиваю глаза, с ужасом вцепившись в мокрую юбку и начиная учащённо дышать. В панике осматриваю помещение, пытаясь зацепиться за что-нибудь, что будет якорем в реальность. Быстро поднимаюсь и выхожу на балкон, вцепляясь в балюстраду до боли в пальцах. Капли хлещут по лицу, отрезвляя, и я постепенно выныриваю в реальность. Я здесь, в особняке Освальда, мне двадцать, никаких спичек поблизости нет. Дождь. Балкон. Мокрая одежда. Прилипшие к лицу волосы. Я в реальности. Воспоминания надёжно заперты в ящичке и задвинуты на дальнюю полку сознания. Медленно выдыхаю, окончательно овладевая собой, и беглым взглядом осматриваю окружающий мир, словно убеждаясь в том, что всё закончилось. Убираю волосы с лица и возвращаюсь в комнатку, закрывая за собой балконные двери. Поднимаю тонарм, убираю пластинку и проигрыватель и быстрым шагом направляюсь в свою комнату. Запираю дверь и прижимаюсь к ней спиной, сползая вниз. Устремляю взгляд на кровать, сосредотачиваясь на ней, словно она мой якорь, не дающий уйти мыслями в прошлое. Кровать. Ковер. Зеркало. Люстра. — Всё хорошо, — еле слышно шепчу самой себе пересохшими губами. — Всё хорошо, — повторяю я, успокаивая. — Всё хорошо, всё хорошо, всё хорошо… Так я сижу какое-то время, пока действительно не начинаю верить в то, что говорю.

***

Чудесным образом мне удаётся поспать несколько часов. Сон во время депрессивной фазы — лучшее, что может со мной случиться. А если ещё и без сновидений — вообще Божья милость. Сегодня мне повезло, потому что меня не тревожили кошмары; просто спала, отодвинувшись и от реальности, и от прошлого, которое неугомонно меня преследует. После пробуждения устало закрываю глаза и снова засыпаю. Проснувшись во второй раз, поворачиваю голову в сторону окна — на улице уже темно, хотя в прошлый раз были видны тонкие полоски бледно-розового заката. Сажусь в постели. Никакого ливня нет. Сколько я просидела в кровати с момента пробуждения — неизвестно. Но тело начинает затекать, что свидетельствует о продолжительном неудобном положении. Время на часах показывает три часа ночи. Может, я всё ещё сплю? Мотаю головой. Нет, во сне я не чувствовала гнетущую пустоту внутри — значит, сейчас я точно бодрствую. Медленно стаскиваю с себя одеяло и опускаю ноги на пол, стопами чувствуя мягкий ковер. Хорошо, сейчас нужно будет приложить усилия и встать с кровати. Это же несложно. Просто напрягаешь ноги и встаешь. Поднимаюсь и тут же опускаю голову, потому что в газах резко темнеет. Жду, когда это прекратится, и тогда снова смотрю в окно — всё так же темно. Ну вот, я встала с постели. Молодец! Теперь нужно включить свет. Продолжаю пялиться на тёмные деревья вдалеке, не сдвигаясь с места. Кого я обманываю? Саму себя? Какой смысл подниматься с кровати? Чтобы снова вспомнить о прошлом? Чтобы снова осознать, что я — никто? Чтобы снова видеть эти презирающие взгляды и вместе с тем людей, которые меня совершенно не замечают? Моргаю, переставая остекленело смотреть в окно. Включаю лампу и медленно бреду к шкафу, открываю его и безэмоционально провожу рукой по одежде, следуя к самому краю. Пальцы нащупывают платье, которое я тут же вытаскиваю и откидываю на кровать. Ещё несколько секунд тупо смотрю на шкаф, не понимая, нужно ли мне что-то ещё. Не знаю. Не помню. Закрываю шкаф и переодеваюсь. Я уже успела забыть, как платье облегает тело. Раньше мне казалось это приятным, сейчас я не чувствую ничего. Есть ткань, она прикасается к моему телу — это факт. Всего лишь факт. Переодевшись, снова замираю на месте. Что мне ещё нужно? Сумочка, точно… Выискиваю взглядом нужный мне предмет и замечаю его у зеркала, подхожу. В отражении замечаю свой вид и решаю хотя бы расчесаться. После этого ситуация несильно меняется, но выгляжу хотя бы не так плохо, как минутой раньше. Кидаю в сумочку кошелёк и телефон и спускаюсь вниз. По дороге до входа отмечаю, что идти уже не так трудно; видимо, мне надо было всего лишь «раскачаться». Или же я просто внушила самой себе, что сейчас у меня всё хорошо. Моя обувь, до этого валяющаяся у входа, аккуратно стоит на специальной полке — видимо, горничная Освальда прибралась. Накидываю пальто и обуваюсь. Пора немного встряхнуться от этого состояния, которое так и норовит утянуть меня на самое дно. В баре достаточно много народу, но я не особо этому удивляюсь. Оставляю плащ на напольной вешалке и направляюсь прямиком к барной стойке. — Классическую «Маргариту», — кидаю я бармену, даже не смотря на него, и достаю купюры. По-моему, у меня сегодня смена. Если так, то Освальд будет не рад, что я отсутствую. Скорее всего, даже зол. Может, оно и к лучшему? Если убьёт, не буду чувствовать себя паршиво. — Пожалуйста. Передо мной появляется коктейль, и я делаю глоток, тут же чувствуя вкус алкоголя. Незамедлительно отпиваю ещё. Когда я в последний раз ела? Кажется, вчера, перед сменой. И к лучшему, тогда алкоголь подействует на меня быстрее, и я смогу расслабиться. Надеюсь. По ощущениям, я надолго застреваю в своих мыслях, и к концу уже второй «Маргариты» чувствую, как кровь приливает к лицу, а когда перевожу взгляд, мир вокруг пошатывается. Этого я и добивалась, поэтому прошу бармена повторить. Я готова пропить все деньги, лишь бы избавиться от поганого состояния. — Скучаешь? — спрашивает незнакомец, садясь рядом со мной. Я хмурюсь, окидывая его взглядом — ничем не примечательная внешность. — Веселюсь, — натягивая улыбку, отвечаю я, но уже через секунду расслабляю мышцы лица. — Ты уже полтора часа «веселишься», — на его реплику я лишь заторможенно моргаю. Полтора часа? — Составить компанию? — всё не отстаёт он. — Тебе чего надо? — вкрадчиво спрашиваю я и поворачиваюсь к нему, устанавливая зрительный контакт, чтобы мир вокруг стоял на месте. — Просто хотел познакомиться, — отвечает он с нахальной улыбкой. — Да и кто знает, может, защитить, если кто-то начнёт к тебе приставать. — Тогда защити меня от себя, — советую я и уже хочу вернуться к заждавшейся «Маргарите», как он лениво хватает меня за запястье, не давая отвернуться. — Руку убери. — Чего ты такая грубая? — замираю на месте, не сводя с него взгляд. — Неужели я тебе неприятен? — Не хочу ни с кем общаться, — выдёргиваю руку из его некрепкой хватки и возвращаюсь к коктейлю, отпивая. — Иди поговори с кем-нибудь другим. — Ладно, — спокойно отвечает он и уходит. Заторможено моргаю, не веря в то, что он так просто ушёл. Он просто отстал после того, как я ему сказала это сделать? Что, простите? Я не сплю? То ли от выпитой «Маргариты», то ли от облегчения, что со мной больше не пытаются познакомиться, я чувствую в теле странную лёгкость, словно становлюсь невесомой пушинкой. Делаю ещё пару глотков коктейля. В ушах начинает немного шуметь, и я хмурюсь — такого быстрого действия от алкоголя я ещё не видела. Допиваю остатки коктейля и решаю, что с меня хватит. В глазах немного двоится, и я опираюсь рукой о барную стойку при попытке встать. Голова кружится так, словно я только что слезла с самых крутых аттракционов. Делаю шаг и чуть ли не падаю: ноги как будто становятся деревянными, и я еле их ощущаю. Кое-как добираюсь до вешалки, где останавливаюсь, цепляясь за плащ, и через несколько секунд всё-таки надеваю его. Голоса посетителей становятся тише. Или это из-за шума в ушах? Толкаю дверь, чтобы наконец выйти на улицу, но она не поддаётся. Хмурюсь, пытаясь ещё раз, но по-прежнему ничего не получается. Однако через секунду она открывается, потому что кто-то приходит с улицы. Этот «кто-то» любезно придерживает дверь, пока я, два раза запутавшись в ногах и чуть не упав, не выхожу из бара. Чёртова «Маргарита»! Перед глазами всё плывет, а сама я не могу нормально даже стоять. Становится неимоверно душно, а во рту пересыхает, словно у меня сильнейшее обезвоживание. Чувствую что-то странное в области талии, и только когда слышится чей-то бархатный голос, понимаю, что это «что-то» — руки. — Тебе нехорошо? — спрашивает мужчина, и я смутно припоминаю его. Кладу руки поверх его, пытаясь отцепить их, но из-за слабости это выглядит так, словно я хочу обратного. — Я не… — пытаюсь сказать, но язык отказывается работать. — Давай-ка отойдём в более безлюдное место? Он бесцеремонно подхватывает меня, устраивая на своём плече и куда-то несёт, в то время как я пытаюсь стучать кулаками по его спине, но вместо этого получаются лишь лёгкие прикосновения. Этот мужчина говорил со мной в баре. Я вспомнила! Наконец он ставит меня землю, припирая к стенке здания и придерживая рукой за талию. Снова пытаюсь отцепить его руки, и опять ничего не получается. — Она уже всё? — спрашивает другой голос. Отвожу взгляд и вижу мужчину, который двоится в глазах. — Ага, — с усмешкой отвечает тот, что держит меня. — Сейчас приедет машинка, и мы тебя заберём, — ласково обращается он ко мне. — Тебе не душно? Он отодвигает мешающую ткань плаща и проводит рукой по талии, спускаясь до середины бедра. Я беспомощно упираюсь в его грудь, пытаясь оттолкнуть, но руки вообще не слушаются. Про ноги я молчу — они уже давно отказали функционировать, и сейчас я держусь в вертикальном положении только из-за этого мерзкого типа. Мне что-то подмешали. Когда? — Помогите, — пытаюсь кричать я, но вырывается только шёпот. — Тише, тише, — успокаивает он и рукой убирает мои волосы с лица. — Ну что же ты плачешь? — он вытирает слёзы с щек, а я только сейчас осознаю, что плачу. — Потерпи ещё немного. Открываю рот, чтобы снова попытаться позвать на помощь, но на этот раз не вырывается даже шёпот. Тогда снова пытаюсь оттолкнуть этого ублюдка, но и тут провал. Что со мной хотят сделать? Что происходит? — Ты ведь одна, верно? — интересуется он, но я не отвечаю. — Ты такая… аппетитная… Он опускает одну руку, задирая моё платье и начиная поглаживать бедро. Нет, только не это! Внутри всё холодеет, а сердце до того замедляет темп, что, кажется, сейчас умру. Однако я продолжаю отдалённо чувствовать его обжигающие пальцы на своей коже. Дело уже доходит до того, что я не могу пошевелить даже руками. Я умираю? — Скажи, ты опытная девочка? — спрашивает он, но я не понимаю его вопроса. — Сколько парней у тебя было? Внутри всё сжимается, и я чувствую, что это конец. Липкий страх связывает меня по рукам и ногам. Я не могу оттолкнуть этого мужчину, не могу позвать на помощь. Я могу лишь наблюдать за тем, что со мной собираются сделать. — Эй, — отдалённо слышится третий голос. — Если не хотите проблем, отпустите её. — Ты ещё кто такой? — спрашивает тот, что до этого лапал меня. Пытаюсь сфокусировать взгляд на новом человеке, но различаю лишь силуэт, который вытягивает перед собой обе руки. В голове мелькает мысль, что он похож на Виктора Зсасза, когда тот достает из кобуры оба пистолета. — Считаю до трёх, — да, это Виктор. Голос слишком знакомый. Что, если… Мысль резко обрывается, и меня незамедлительно отпускают. В ту же секунду падаю, оказываясь на коленях. Обессиленно опираюсь руками о землю. Либо меня сейчас стошнит, либо я потеряю сознание. Различаю чьи-то чёрные кожаные ботинки, а через секунду Виктор поднимает меня, придерживая одной рукой. — Ну-ка, — он касается моего подбородка, приподнимая голову. Пытаюсь сфокусироваться на его практически чёрных глазах. — Подмешали? — спрашивает он, и я утвердительно киваю. — Понятно всё с тобой. Теперь ты в безопасности. Можешь терять сознание. Он подхватывает меня на руки и куда-то несёт. Я уже не в состоянии соображать, поэтому всё, что мне остаётся делать — довериться ему. От него ничем не пахнет. Должно быть, чтобы никто не замечал его присутствия. Перед машиной он останавливается, на несколько секунд ставя меня на землю, а затем открывает дверь и усаживает меня внутрь, пристёгивая к сиденью ремнём безопасности. Я блаженно прикрываю глаза, чувствуя, как близка к потере сознания. — Нашел её, — сообщает кому-то Виктор по телефону. — Понял, босс. Это последние слова, которые я слышу перед тем, как утонуть во тьме.