Спасая Готэм

Яркий свет заставляет зажмуриться и спрятать голову под одеяло. Открываю глаза, не сразу понимая, что нахожусь в постели. Медленно убираю одеяло от лица и, прищурившись, смотрю в сторону окна. Первые несколько секунд ничего не происходит, а потом, когда я переворачиваюсь на спину, начинает болеть голова. Морщусь от неприятных ощущений и потихоньку выпутываюсь из одеяла, ощущая в мышцах слабость. Как будто восстаю из мёртвых. События вчерашней (или сегодняшней) ночи резко накатывают огромной лавиной. Коктейли, странные типы, ощущение беспомощности, Зсасз… А сейчас я… в собственной комнате, в кровати. Переодетая в пижаму. Даже не хочу знать, как и что произошло после того, как я отключилась — я в безопасности и слава Богу. Всё-таки он действительно любит меня, раз уж помиловал на этот раз. Сажусь в кровати, ощущая каждую клеточку тела, части которого всё-таки не отмерли. Головная боль вспышкой усиливается, а затем чуть уменьшается. По рукам пробегают мурашки — то ли знобит, то ли в комнате действительно прохладно. Запускаю пальцы в волосы, прикрывая глаза. Дура… Идиотка! В каком состоянии нужно быть, чтобы — ночью в Готэме! — пойти в бар, без какого-либо оружия, одной, да ещё и не следить там за своим бокалом? В неадекватном! Как я могла так не уследить за коктейлем, что мне умудрились подмешать какую-то дрянь? Мне даже страшно представить, что могло бы случиться, если бы не Виктор! — Дура! — вскрикиваю я, ударяя кулаком по ноге. Окончательно выпутываюсь из одеяла, вставая с кровати, и собираю волосы в низкий хвост. Желудок противно стягивает, и я не понимаю, от чего именно — от чувства голода или тошноты. Может, от всего вместе. Облизываю пересохшие губы, внезапно начиная ощущать жажду. Устало провожу рукой по лицу, а затем выхожу из комнаты и спускаюсь на первый этаж. На кухне наливаю из графина воду в стакан и залпом его опустошаю. Прохладная жидкость приятно расползается по пищеводу, но мне этого мало. Хочу уже налить второй стакан, но останавливаюсь: сейчас торопиться нельзя, вдруг меня ещё стошнит. Отставляю стакан с графином в сторону и опираюсь руками о столешницу, опуская голову и прикрывая глаза. — Доброе утро, — слышится сзади голос Освальда, и внутри всё переворачивается. — Ага, — кидаю я, разворачиваясь к нему. Он, как и всегда, одет с иголочки. Невольно замечаю малюсенькую брошь с пингвином на его пиджаке, которую раньше не видела. Или не замечала, потому что по размерам она похожа на маленькую букашку. — Как ты себя чувствуешь? — улавливаю в его тоне некоторую осторожность, словно он прощупывает почву. — Не надо, — мотаю я головой. — Не говори со мной так, словно я сумасшедшая или со мной что-то случилось. — Я не… — Пожалуйста, — умоляющим тоном прошу я. — Я вчера пропустила смену? — Да, и сегодня тоже пропустишь, — заявляет он, и я непонимающе хмурю брови. — Ты не в состоянии работать, Тереза. — Со мной всё хорошо, — безэмоционально отвечаю я. — Тереза, не спорь. — Пожалуйста! — отчаянно прошу я. — На работе мне правда лучше, чем за её пределами. Там я не проваливаюсь в прошлое, — делаю паузу и всхлипываю. Ну что за тряпка! — От меня не будет проблем, обещаю, — вытерев непрошенную слезу, говорю я. — Я в тебе не сомневаюсь. Но тебе нужно отдохнуть после… — он замолкает, не договаривая, а я чувствую, как начинает подкатывать тревога. — В том, что случилось… точнее, могло случиться, виновата только я. Я поступила неправильно. Если бы пошла на работу, всё было бы хорошо. Так что, прошу, не дай мне снова совершить эту ошибку. — Тереза, ты в этом не виновата, — вкрадчиво говорит он, а я мотаю головой, не соглашаясь. — Не виновата, — повторяет он, и я сглатываю ком в горле. — Ты шла в бар зачем? — Чтобы выпить, отвлечься. — Ты хотела, чтобы… — Нет, — перебиваю я его, понимая, что он хочет спросить. — Ты знала, что тебе что-то подмешали? — Поняла, когда было уже поздно. — Всё это сделали против твоей воли, — серьёзно произносит он, не сводя с меня взгляда. — И где твоя вина? Я ничего не отвечаю, понимая, что он прав. Но и я тоже в чём-то права: если бы не пошла в бар, никто мне ничего бы не подмешал! Мне проще выдохнуть и кивнуть, чем доказывать это Освальду. — Я всё равно сегодня выйду на работу, — твёрдо, насколько это сейчас возможно, заявляю я, на что Освальд закатывает глаза. — Всё будет нормально, можешь ни о чём не переживать. — В следующий раз придётся приковывать тебя наручниками… — раздражённо шепчет он, но я всё прекрасно слышу. — Ладно! Только поешь что-нибудь и приведи себя в порядок, а то клиентов всех мне распугаешь, — на его лице появляется фирменная притворно-любезная улыбка, и он уходит, оставляя меня одну. Смотрю ему вслед, провожая взглядом, пока внутри снова начинает расти пустота. Хочется плакать, но слёзы, видимо, закончились. Закрываю глаза, устало проводя рукой по лицу, и пытаюсь собраться с мыслями, что получается с трудом. Выпиваю ещё стакан воды и ухожу обратно наверх, в ванную комнату. Горячая вода помогает расслабиться, и я принимаю удобное положение в ванной, наблюдая, как от воды исходит пар. Лежу, не двигаясь. Через несколько минут шевелю пальцами ног, потому что появляется ощутимая тревога — ведь вчера я тоже едва ли шевелилась. Кладу руки на бортики ванной, несильно их сжимая. Я здесь одна. Я контролирую своё тело. Я могу двигаться. Немного поднимаю голову, рассматривая потолок, и начинаю загибать пальцы, медленно считая до десяти. Думаю только о том, какая у Освальда красивая ванная комната. Мысленно перечисляю все предметы, которые здесь находятся. Цвета, которые можно тут увидеть. Перевожу взгляд на напольную плитку и принимаюсь считать квадратики. Когда я загибаю десятый палец, тревога отступает, оставляя после себя лишь пустоту. Делаю медленный выдох и позволяю своему телу расслабиться. Вокруг — ни звука. Тишина приятно успокаивает, потому что я отчётливо слышу собственное дыхание. Проведя в ванной по меньшей мере час, а то и два, снова спускаюсь на кухню, где нехотя впихиваю в себя завтрак, который уже должен быть практически ужином. Поев, смотрю на часы — до смены полтора часа. Полтора часа — много. Это девяносто минут. Пять тысяч четыреста секунд. За полтора часа можно легко поддаться панике и тревоге. Провалиться в воспоминания. Раствориться в реальности. Умереть. Для этого не нужно много времени. Моргаю, только сейчас замечая, что смотрела в никуда немигающим взглядом. Я так и не вышла из-за стола, не помыла посуду. Снова смотрю на часы — прошло две минуты. Осталось восемьдесят восемь. Восемьдесят семь с половиной. Восемьдесят семь ровно. Наблюдение за движением стрелок по циферблату успокаивает, и я продолжаю смотреть на часы, пока до смены не остается двадцать одна минута — достаточно, чтобы успеть.

***

Работа проходит нормально. Только вот в три часа ночи в Айсберг Лаунж заваливается группа подростков, которая занимает столик недалеко от барной стойки. Все они одеты стильно и достаточно дорого — золотая молодёжь, никак иначе. Делаю глубокий вдох, чтобы подавить очередную волну тревоги, которая так и норовит вырваться наружу весь вечер и всю ночь. Не нужно обращать на них внимание… Не суди, да не судима будешь, Тереза. До пяти часов утра всё идёт очень даже спокойно — они пьют, я работаю. А потом, принимая у них очередной заказ, невольно замечаю, что один из парней смотрит на меня до того противным взглядом, что хочется спрятаться. Собрав оставшиеся силы, дружелюбно улыбаюсь им, говоря, что сейчас всё принесу, и с большим облегчением удаляюсь к барной стойке. Пара коктейлей и бутылка виски — и куда им столько? Пока занимаюсь коктейлями, стараясь делать всё аккуратно и мысленно повторяя свои действия, чтобы не обращать внимание на тревогу, незаметно подходит Виктор Зсасз. Когда он говорит «Привет», едва ли не вздрагиваю от неожиданности, поднимая на него испуганный взгляд. — Не хотел пугать, — как бы извиняется он. — Я думал, сегодня ты не выйдешь на работу. — Всё нормально, — уверяю я скорее себя, чем его. — Спасибо. Ты вовремя появился у того бара. — Если бы босс не сказал мне тебя найти, меня бы там и не было, — без эмоций говорит он. — А вообще старайся меньше ходить по сомнительным местам, — советует он, и я медленно киваю. — Или меня с собой бери, — подмигивает он. — Я бы с радостью, но хотелось побыть одной, — виновато говорю я. — Тогда в случае чего звони, номер у тебя есть. Буду свободен — отвечу, и, если надо, приеду, — он загадочно улыбается, и я благодарно киваю. Виктор уходит, а я как раз заканчиваю делать коктейли. Ставлю их, виски и стаканы на поднос и направляюсь к столику. Тот парень, который пожирал меня взглядом, теперь сидит с края диванчика, и я напрягаюсь. Аккуратно расставляю необходимое и, не забыв сказать услужливое «пожалуйста», хочу уже вернуться за барную стойку, как тот, что с краю, останавливает меня за руку, а затем притягивает к себе ближе, перемещая руку на бедро. — А можно с тобой познакомиться? — с явным намёком спрашивает парень, и я слышу, как остальные тихо смеются. Внутри мгновенно вспыхивает тревога, и я уже чувствую, как начинаю в ней тонуть, словно это зыбучий песок. К великому счастью, рядом, буквально из ниоткуда, появляется Освальд. Видимо, это придаёт мне внутренних сил, и я, выйдя из тревожного ступора, отцепляю чужую клешню от своего тела. — В Айсберг Лаунж запрещено домогаться персонала, — ядовито улыбаясь, говорит он, а я ощущаю лёгкую волну раздражения, которая от него исходит. — Боюсь, вам надо в другое заведение. Поспешно удаляюсь к барной стойке, не желая становиться участником этой беседы. Вернувшись на своё место, принимаюсь протирать бокалы, перечисляя про себя предметы вокруг, чтобы успокоиться. Тряпка, бокал, алкоголь, пистолет, статуэтки пингвинов. Через какое-то время золотая молодёжь направляется на выход, и я облегчённо выдыхаю, хотя тревога всё же остается, пусть и не такая сильная. Обслужив ещё пару клиентов, смотрю на наручные часы — остается четыре минуты до закрытия. Двести сорок секунд. Не так много, чтобы поддаться тревоге. Чем ближе стрелка к шести часам, тем менее спокойнее я себя чувствую. Оставшиеся люди покидают Айсберг Лаунж, но начинающаяся паника никуда не девается, а лишь усиливается. Выхожу из-за барной стойки и направляюсь в уборную для персонала, сжимая дрожащие руки в кулаки. Останавливаюсь перед зеркалом и опираюсь руками о раковины, опуская голову. На бедре всё ещё чувствуется чужая рука, а в голову врезается воспоминание, как тот ублюдок задирает платье, касаясь кожи. Сердце громыхает в грудной клетке, заглушая все звуки из реального мира. Дышать с каждой секундой становится всё труднее и труднее. — Кран… мыло, — пытаюсь вслух перечислять я. — Руки… Нет! Отцепляюсь от раковины и отворачиваюсь от зеркала. Ноги как будто становятся ватными, прямо как в тот раз, когда меня держал тот урод. Опираюсь руками о стену, зажмуриваясь. Тело пробивает крупная дрожь, я практически не могу дышать — воздуха катастрофически не хватает. Слезы душат, ручьем скатываясь по щекам. Нет, нет, нет… Пытаюсь считать, но сбиваюсь, не доходя даже до трёх. В панике осматриваю уборную, цепляясь за каждый элемент интерьера, за каждый цвет и надеясь, что среди этого найду якорь в реальность. Пространство начинает сжиматься, и я зажмуриваюсь, прижимая руки к голове. Ноги подкашиваются, всплывает воспоминание о том, как меня припирают к стене какого-то здания. Кричу, в попытке избавиться от всего этого. За громыхающим сердцем слышится чей-то голос, зовущий меня по имени. Трясу головой, думая, что это очередная злобная шутка сознания. Чувствую чьё-то прикосновение к своему плечу и начинаю отмахиваться, пока меня крепко, почти что до боли, не хватают. — Тереза! Распахиваю глаза, переставая двигаться. Бегло осматриваю помещение, не сразу понимая, действительно ли здесь нахожусь или снова проваливаюсь в воспоминания, а потом взглядом останавливаюсь на вошедшем. Зелёные глаза, смотрящие с тревогой и непониманием, становятся якорем в реальность, которого мне так не хватало. — Освальд… — шепчу я, не разрывая зрительного контакта. Он моргает, из-за чего на некоторую долю секунды его взгляд скрывается за длинными ресницами. Не сдерживаю истерического смешка. — Освальд, — более громко произношу я. — Я думаю, тебе пора домой, Тереза, — вкрадчиво произносит он. Молчу, продолжая на него смотреть. — Тебе нужно отдохнуть, — продолжает он и тянет в сторону выхода из уборной. — Но я не убрала… — Тереза, ты вообще слышишь меня? — чуть раздражённо спрашивает он. — Поезжай домой. Поспи. Отдохни. Я приду вечером, и мы поговорим. Смотрю на него ещё несколько секунд, не моргая, а затем заторможенно киваю. Усталость накатывает так неожиданно, что в теле появляется слабость. Наверное, Освальд прав — мне и правда надо отдохнуть.

***

Потратив четыре часа на то, чтобы заснуть, и ещё десять на сам сон, с трудом открываю глаза. Без особого интереса кидаю взгляд на окно: на улице уже стемнело, лишь едва различимая бледно-розовая полоска около горизонта напоминает о том, что совсем недавно был закат. Сажусь, прилагая большие усилия. Причиной моего долго засыпания — помимо заторможенного состояния — стала коробка, стоящая в самом низу шкафа. Как только в голове появляется мысль о том, чтобы её открыть, тут же сжимаю кулаки с такой силой, чтобы ногти больно впивались в ладони — так я переключаю своё внимание на физическую боль, чтобы не возвращаться к душевной. А уж последнюю содержимое коробки и вызывает. Мученически выдыхаю, осознавая, что на этот раз физическая боль как-то не особо помогает. Выбираюсь из кокона одеяла и достаю коробку, дрожащими руками выуживаю из неё папку, поднимая перед собой. В горле образуется ком, а дыхание сбивается. Ну что я за тряпка… никакой силы воли. Прижимаю папку к себе и выхожу из комнаты. Спускаюсь вниз, в ту гостиную, что в том же крыле, что и моя спальня. Включаю торшер, кладу папку на журнальный столик и сажусь на пол, прямо перед диваном. Прежде чем достать то, что не даёт мне покоя, медлю. Прислушиваюсь к своему дыханию, сердцебиению, которые постепенно приходят в обычный ритм. Успокоившись, прикасаюсь к папке. Её содержимое — обычные листы бумаги. Детские рисунки, принадлежавшие моему брату. Подношу ближе к глазам самый верхний, рассматривая. На переднем плане изображены четыре человека: наши родители и мы с братом. На заднем — наш дом. Всё нарисовано до боли просто, сразу видно, что это рисовал ребенок. Уголки губ сами собой чуть приподнимаются, а в глазах скапливаются слёзы, и я, чтобы не испортить лист, откладываю его на журнальный столик и тянусь к папке. На втором рисунке изображена церковь — её очертания я узнаю даже в детских каракулях. В углу написана фраза, которую мама часто говорила: «Бог любит тебя». Обычно в конце она добавляла имя, чтобы звучало правдоподобнее. Сердце сжимается от воспоминаний о том, как каждое воскресенье я посещала церковь. Она была неотъемлемой частью моей жизни. И маминой. Откладываю и этот рисунок, но не тянусь за новым. Закрываю лицо руками, опираясь локтями о колени. В голове снова стоит картинка, где мы с братом зажигаем спички, сидя в гостиной. Первая зажигала я, но практически сразу остановилась, испугавшись огня. На второй раз мне стало интересно. А на третий я почувствовала то, что зовётся азартом. — Нет! — твердо восклицаю я, убирая руки от лица и открывая глаза. Осматриваю комнату, мысленно перечисляя все предметы. К счастью, практически сразу возвращаюсь к реальности. Вытираю выступившие слёзы и снова тянусь к папке. Третий рисунок окончательно добивает меня. На нём изображена детская мечта — полицейская машина, а рядом — человечек в форме. Мой брат хотел стать полицейским. Никто особо не относился к этому серьёзно: ему же всего пять лет, он мало что понимает! Но я почему-то верила в это. Если бы не я со своими чёртовыми спичками, в Готэме появился бы тот, кто хоть как-то смог бы повлиять на жизнь граждан. Не то что я… Ему было бы сейчас пятнадцать. Он бы перешёл в старшую школу. А ведь он даже не начал обучение в нулевом классе; как раз перед началом учебного года и произошел пожар… Я снова начинаю уходить от реальности, позволяя воспоминаниям утянуть меня. Внутри разрастается не просто пустота, а огромная дыра, пожирающая всё живое на своем пути. Она высасывает все силы и эмоции, не даёт вдохнуть полной грудью. Ещё немного, и она затянет меня. — Надеюсь, что ты так отдыхаешь, — голос Освальда резко вытягивает меня в реальность, и я поворачиваю к нему голову. — Видимо, ошибся, — скептически оглядев меня, заключает он. — Всё хорошо, — заверяю я, вытирая слезы. — Я эту фразу слышу чаще, чем выстрел из пистолета, — он садится на диван слева от меня, а я всё так же продолжаю сидеть на полу, вернувшись к последнему рисунку. — Ну, ты как? Ничего не отвечаю, лишь еле пожимаю плечами, взглядом скользя по нарисованной машине и человечку рядом с ней. В груди завязывается тугой узел, не дающий нормально дышать. Дрожащими руками передаю рисунок Освальду, разворачиваясь к нему. Он берёт его, а я неотрывно смотрю ему прямо в глаза, пытаясь не упустить якорь в реальность. — Себастьян, мой брат, любил рисовать, — шепчу я. — Мне удалось сохранить кое-какие рисунки, но остальные… — на миг опускаю взгляд, смаргивая слезу, и замолкаю. — Сгорели, — на выдохе произношу я. — Он хотел стать полицейским. — Почему? — осторожно спрашивает Освальд, переводя на меня взгляд. — Он хотел помогать людям, — если бы не его зелёные глаза, ставшие спасением, я бы уже провалилась в прошлое. — А я лишила его этого… Освальд молчит, не зная, что сказать, а я лишь смотрю в его глаза, не желая уходить из реальности. Как там говорилось… Пред человеком жизнь и смерть, и чего он пожелает, то и дастся ему. Сейчас я желаю только одного — остаться здесь, в настоящем. — Если бы он стал полицейским, то наверняка осудил бы тебя за работу на меня, — после длительной паузы говорит он, и я с ним соглашаюсь. — И меня. А мне одного Гордона хватает, так что… — Может и к лучшему, — отстранённо договариваю я. Боже, какое я чудовище… — Извини. — За что? — удивляется Освальд. — За то, что порчу всё, — я отворачиваюсь от него, забирая рисунок. — В период мании пропускаю смены, творю не пойми что, сейчас закатываю истерики, — заботливо складываю рисунки в папку. Сегодня точно не смогу осилить все. — Вечно мешаюсь, лезу не в свои дела… — Ты явно не подарок судьбы, не могу не согласиться, — он перебивает меня. — Но ты единственная, кто вытащил меня из Аркхэма, — я хмурюсь, и постепенно до меня доходит суть его слов. — Остальные хоть и работают, как обязаны, но ни о какой преданности нет и речи, — снова поворачиваюсь к нему. — Они всегда рады моим неудачам, — нервно усмехается он. — А ты… отличаешься. — Но ты сказал, что я зря… — Тереза, — смотрит он на меня взглядом, каким обычно смотрят на детей, которые после часа объяснений не могут решить задачу. — Да, может, я чуточку резко отреагировал на это, но… Спасибо, что вытащила меня оттуда. Ты всё сделала правильно. — Не за что, — на автомате отвечаю я. — Но это не меняет того факта, что я для тебя обуза. — Зато ты справляешься со своими обязанностями лучше всех. Не то что другой бармен. — Я больше не могу, — сдаюсь, утыкаясь лбом в собственные колени. — Я не могу терпеть всё это… — произношу настолько тихо, что сама себя еле слышу. — Может, начнешь пить таблетки? — Нет, — зажмуриваюсь, чтобы остановить поток неконтролируемых слёз. — С таблетками я буду чувствовать себя нормально, а я этого не заслужила. — Ну… — с явным оттенком удивления протягивает Освальд. — Вспомни, сколько раз ты через это проходила? Не один, верно? Ты всегда с этим справлялась. — Но сейчас не смогу. — А в этот раз ты — не одна, — спокойно и вкрадчиво говорит он, заставляя меня посмотреть на него. — Я могу понять твоё состояние, — он вздергивает подбородок, словно пытается совладать с эмоциями. — После того, как убили мою мать, я тоже думал, что не смогу нормально жить. Думал, как было бы хорошо, если бы кто-то убил меня, — он усмехается, однако его взгляд наполнен грустью. — И я бы наверняка умер, если бы не Эд, — он отводит взгляд в сторону, молчит несколько секунд и снова возвращается ко мне. — У тебя есть я, Тереза. Ты можешь рассчитывать на мою поддержку. Я продолжаю молча на него смотреть, беззвучно плача. Последний раз такие слова мне говорил отец. Это было незадолго до второго пожара. Сердце жалостно сжимается, но где-то глубоко внутри, за толстым слоем тревоги, паники и отчаяния, разливается едва ощутимое тепло. — Спасибо, Освальд. — Всегда пожалуйста, — грустно улыбается он и резко выпрямляется, будто бы стряхивая грусть. — Но если тебе будет очень плохо, то я заставлю тебя принимать таблетки. Даже если потребуется применить силу, — любезно улыбается он. — Проводить до комнаты? Заторможено обвожу взглядом окружающее меня пространство и отстранённо киваю. Прижимаю к груди папку и направляюсь вслед за Освальдом обратно, наверх. Идти с кем-то оказывается легче, чем в одиночку — так реальность ощущается почти в полной мере. — Отдыхай столько, сколько потребуется, — произносит он, когда мы доходим. — Так, значит, про пентхаус была шутка? — спрашиваю я. — Я могу продолжать жить у тебя? — Если хочешь, — он кивает и скрывается в своей комнате. Ещё несколько секунд я стою около лестницы, а потом медленно бреду в свою спальню. Чувствую, как морально опускаюсь на самое дно, где тревога сменяется безразличием и наоборот. И так по кругу — до того момента, пока не выплыву на поверхность. Или не умру.