Спасая Готэм

Проходит какое-то количество дней, и наконец чувствую, что во внутренних ощущениях есть некий просвет. Однако всё так же лежу в кровати практически целыми сутками, изредка заставляя себя встать, чтобы поесть; хотя Освальд и так позаботился о том, чтобы еду приносили прямо в мою комнату. По несколько часов остекленевшим взглядом пялиться в окно, не замечая при этом смену суток, стало уже нормой. Проживать такие периоды легче, когда ты себе это разрешаешь, не стараясь замаскироваться под человека, у которого всё хорошо. Не пытаясь делать вид, что живёшь, а не существуешь. Отдаваясь чувству вины всецело, погружаешься в тревогу и отчаяние, после которых следует пустота. И так раз за разом, словно это самые крутые горки в мире. Порой тревога, вызываемая чувством вины, настолько сильно душит, что хочется перестать существовать. Во время этого можно сделать лишь одно — закрыть глаза и вверить свою жизнь Богу. Если он решит, что с тебя достаточно, то прекратит эти муки. Но, видимо, мой грех неискупим, потому что из раза в раз страдаю в собственной ловушке, находясь один на один с прошлым. Когда чувствую просвет, на какое-то время тревога с отчаянием стихают, а самобичевание отодвигается в сторону. Всё замирает, благоговея перед этой тонкой прослойкой света, имя которой — надежда. Надежда на то, что, возможно, ещё не всё потеряно. С каждым днём чувство вины всё больше и больше прогибается под надеждой, а вместе с этим тревога становится менее яростной. Через какое-то время нахожу в себе силы подняться в кровати по собственному желанию, просто так. И это… прекрасно. Воистину восхитительно. Бог смилостивился. Когда за окном день сменяется ночью три раза, ощущаю слабое желание пойти в церковь. Там мне наверняка станет лучше, потому что это — Дом Божий, а, как известно, Бог любит каждого. Человек сам собою не в состоянии избавить себя от противления, от скитания помыслов, от невидимых страстей и козней лукавого. Достаю из шкафа длинное чёрное платье с рукавами и не спеша надеваю его. Его прямая юбка приятно покачивается при движении. Медленно расчёсываю прямые чёрные волосы, самозабвенно проводя расчёской по всей длине и задумчиво глядя на собственное отражение, а затем заплетаю аккуратную косу. Сердцебиение немного учащается — всё же давно не посещала церковь. Обуваюсь и решаю, что поверх платья можно ничего не накидывать — на улице тепло, да и ткань одежды совсем не тонкая. Помедлив, выхожу из дома, направляясь к машине. По дороге до церкви отрешённо наблюдаю за огнями вечернего Готэма. Здесь так много людей, которым нужна помощь… Почему так случилось? Неужели в этом городе все настолько грешны, что не заслуживают прощения? Сердце сжимается. Выхожу из машины и неспешно направляюсь к церкви. Сердце в груди отчаянно трепыхается, словно вот-вот произойдёт что-то страшное. Подходя к дверям, невольно кидаю взгляд на сцены из Ветхого и Нового Заветов — они расположены по бокам от входа. Любила их рассматривать, когда была маленькой, но никогда не делала этого долго. Не положено. Внутри меня встречает спокойствие. Обмакиваю пальцы святой водой из кропильницы и перекрещиваюсь слева направо пятью пальцами. Взгляд тут же падает на самый замечательный витраж этой церкви — тот, что над алтарем. На нём красуются изображения Иисуса и апостолов. Невольно замедляю шаг, рассматривая их издалека. Красиво. Первой мыслью было сесть на одну из лавочек и помолиться. Однако вместо этого медленным шагом направляюсь к алтарю, не спуская глаз с главного витража. В церкви чувствую себя спокойно, но при этом меня не покидает ощущение, что они все заведомо знают, зачем сюда пришла. Но мне скрывать нечего, да и Богу бессмысленно лгать. Тёплый свет и мягкие тени лишь усиливают ощущение уюта. Как будто это место защищает от всех невзгод, в том числе и от душевной печали. Сразу появляется желание признаться в своих грехах — здесь никто тебя не осудит. Наоборот, подскажут путь искупления, облегчат ношу, с которой невыносимо жить. Наверное, из-за этого моей маме и нравилось ходить в церковь. Меня она брала с собой только по воскресеньям, а сама посещала её чуть ли не каждый день. Лишь после смерти Себастьяна она прекратила это делать. Первое, что она сделала, как только у неё появились силы подняться с кровати, — пошла в церковь. Не была такой же религиозной, как и она. Да, посещала церковь, молилась перед сном и каждым приёмом пищи. Просила помощи у Бога в трудные минуты. Но это всё было для меня, скорее, как обязанность. Нейтрально ко всему этому относилась. Определенно, у меня есть вера в Бога, но все эти каждодневные молитвы, походы в церкви и соборы мной воспринимаются как должное. Без этого вполне можно обойтись, потому что Бог нас любит не за обряды. И сейчас, находясь в церкви, начинаю понимать свою маму. Должно быть, вера — единственное, что может нас всех спасти. Обвожу взглядом колонны и лавочки и поворачиваю в сторону исповедальни. С каждым шагом на душе становится всё тревожнее и тревожнее. Может, зря это всё затеяла? Можно ещё уйти. Пока не поздно. Нет же! Раз пришла, надо идти до конца! Захожу в небольшую деревянную кабинку, и тут же моё сердце прекращает бешено колотиться, сменяясь на привычный ритм, даже более медленный. Спокойно, Тереза, всё будет хорошо. Это — самое безопасное место, в конце концов. — Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь, — произношу осторожно, смотря прямо перед собой. Мягкий свет, проникающий в небольшие отверстия кабинки, успокаивает, подавая большие надежды. — Господь да будет в сердце твоём, чтобы искренно исповедовать свои грехи, — слышится спокойный голос через тонкую стенку. — Имя моё — Тереза. За свою жизнь согрешила перед Господом как поступками, так и в мыслях. Согрешила слабостью веры, отсутствием смирения, должного почитания к святыням, несоблюдением церковных правил, — поначалу это даётся тяжело, буквы складываются с большими усилиями, но с каждым произнесённым словом становится легче. — Согрешила унынием, не чувствием, отчаянием, — в уголках глаз собираются слёзы. — В своё время не уберегла близких от страшной трагедии. Уныние, до того сильно овладевшее мной, не позволяло их спасти. Грешна в их смерти, — на последних словах не сдерживаю слезы, беззвучно рыдая. — Каюсь, Господи. Мир грешен, полон соблазнов, и этим соблазнам поддаюсь. Отчаиваюсь, обижаюсь, бездействую. Плохо выполняю свою работу. Переживаю о собственном благополучии. Не доверяюсь Господу, надеюсь только на себя, — делаю небольшую паузу, выравнивая дыхание. — Отчего уныние овладело тобой, дочь моя? — У меня недуг, отец, — стараюсь говорить ровным голосом, однако он всё равно дрожит. — Недуг контролирует мои эмоции, и тогда уныние или беспричинная радость овладевают мной. — Господь даровал тебе жизнь не без трудностей, и ты должна нести этот крест покуда душа твоя не покинет тело. Господь никогда не даёт наказание, если нет греха. — Свои грехи совершила по собственной воле, поэтому виновна перед лицом Господа, — закрываю глаза, прислушиваясь к себе. Тихо. Практически. — Молитвы спасут тебя от уныния и слабости веры, дочь моя. Господь дарует тебе прощение, если соблюдать все правила. — Молю с надеждой и смирением о прощении и уповаю на Божию милость. Помилуй меня, Господи! Прости меня, Терезу! — Бог, Отец милосердия, смертью и воскресением Сына своего примиривший мир с Собою и ниспославший Духа Святого для отпущения грехов, посредством Церкви Своей пусть дарует тебе прощение и мир. И отпускаю тебе грехи во имя Отца и Сына и Святого Духа, — он молчит некоторое время. Не смею и прерывать его, ожидая позволения уйти. Сердце снова начинает учащённо биться в надежде прощения. — Господь простил тебя. Иди с миром и служи Господу. — Благодарение Богу. Выхожу из исповедальни. Одно мгновенье, и на душе уже не скребут кошки, а сердце бьётся так, как и должно. Тревога, пусть и не навсегда, уходит. Сейчас чувствую спокойствие и блаженное облегчение. Пусть исповедь и была короткой, но желаемого добиться удалось — успокоить душу. Может, моя мама поэтому и ходила ежедневно в церковь? Так ей было легче? Но ведь… насколько же непоколебимую веру нужно иметь, чтобы даже во время депрессивных эпизодов находить в себе силы сюда приходить? Молиться — здесь или дома? Вера действительно творит чудеса. Сажусь на одну из лавочек, недалеко от прохода, и прикрываю глаза. Это место — священное. Оно успокаивает. Вдохновляет. Благословляет. Все ли святые испытывали такие же чувства, что ютятся в моей душе прямо сейчас? На их пути тоже было много трудностей и препятствий, но они со стойкостью приняли их. Справились с ними. Смогу ли последовать их примеру? Или сломаюсь? Читаю про себя молитву. Затем ещё одну. И снова другую. Время в этом месте замирает. Не могу даже предположить, сколько минут здесь провожу. Да это и неважно. Важно — успокоение. В какой-то момент чувствую, что на сегодня — достаточно. Открываю глаза и снова устремляю взгляд на витраж с Иисусом, глубоко задумываясь о его судьбе. Сижу, не двигаясь и даже не моргая. И когда мне начинает казаться, что он смотрит на меня в ответ, отвожу взгляд, словно меня поймали во время подглядывания. Выхожу из церкви и поднимаю голову: луна уже близится к горизонту, через час, может, два, будет рассвет. Подхожу к машине и открываю дверь, но не сажусь. — Возвращайся обратно, хочу ещё погулять, — говорю водителю и забираю свою сумочку с сидения. — Босс сказал не оставлять тебя одну. — Хорошо, — отвечаю, помедлив. — Скажи, что очень сильно хочу побыть одной, — он переводит на меня свой взгляд. — Прошу, — произношу жалобно, и он тяжело вздыхает. — Если с тобой что-то случится, отвечать-то будешь не ты! — Обещаю, что поговорю с боссом, — едва хмурюсь: по-моему, это первый раз, когда называю Освальда боссом. Непривычно. Не нравится. — Иди. Благодарю его и закрываю дверь, а затем провожаю взглядом удаляющийся автомобиль. Поворачиваюсь направо и направляюсь в Центральный Парк, всю дорогу ни о чём не думая, словно являюсь каким-то роботом, которого запрограммировали идти в определённое место. Наверное, роботом быть не так уж и плохо: он ничего не чувствует, а этого порой очень хочется. Дойдя до Центрального Парка, сажусь на первую попавшуюся скамейку. Вокруг так тихо — деревья, кажется, поглощают весь шум мегаполиса. Людей практически нет, лишь какая-то парочка гуляет по аллее вдалеке. Это место, в отличие от церкви, не внушает такого спокойствия и чувства безопасности, но, по крайней мере, здесь можно побыть наедине с собой. Холодный ветер чуть треплет выбившиеся прядки волос, но на них не обращаю внимание. Откидываюсь на спинку скамейки и прикрываю глаза, прокручивая в голове слова священника снова и снова, а затем предаваясь туманным размышлениям, от которых хоть и нет никакого толка, но зато ими можно успокоить душу. Должно быть, Бог наказал не только меня за грехи, но и весь Готэм. Что, если этот город не проклят Им, а просто проходит сложное испытание, пытаясь искупить свои грехи? Жителям Готэма нужна помощь. Безусловно, преступники виноваты в совершённых ими злодеяниях, но у каждого из них есть причина, по которой они это делают. Злыми людьми не рождаются, ими становятся. Но как помочь им всем? Как их спасти? Из мыслей меня выбивает разносящийся где-то вдалеке шум полицейской сирены, заставляющий открыть глаза и нахмуриться, прислушиваясь. Судя по звукам, она проносится мимо парка, в сторону Нэрроуз. В груди что-то щемит, поэтому снова прикрываю глаза, стараясь расслабиться. Однако после этой сирены в голову лезут лишь воспоминания о своей семье, в частности, о брате. Снова гостиная, снова мы с ним сидим на полу. Зажигаем по очереди спички. Следим за огнём. Последняя из них падает. Одежда и ковёр загораются практически одновременно. Распахиваю глаза, оставаясь в таком же неподвижном положении. Деревья, трава, скамейки, аллея, листья… Перечисляю про себя всё, что меня окружает, повторяя по несколько раз. Когда прихожу себя, опускаю взгляд: пальцы мёртвой хваткой сжимают юбку платья. Опустошённо продолжаю смотреть на них, а затем медленно расслабляю руки. Всё проходит, словно ничего и не было. В сумочке что-то вибрирует. Перевожу на неё опасливый взгляд, и только через несколько секунд до меня доходит, что это кто-то звонит, и быстро — насколько это возможно со своей медлительностью — беру телефон в руки. Звонит Освальд. Одна часть меня хочет извиниться за беспокойство, но другая хочет побыть в одиночестве. Так и не успеваю принять решение — звонок прекращается. Меняю вибрацию на беззвучный режим и убираю телефон. Всё-таки хочу побыть одна. Закрываю глаза. Начинаю медленно считать от одного до десяти. Затем повторяю. И так до тех пор, пока от начинающейся внутренней тревоги не останется и следа, и не вернётся такое желанное спокойствие, которое обрела в церкви. Когда открываю глаза, на горизонте показывается краешек солнца, из-за чего небо окрашивается в розово-оранжевые оттенки. Сегодняшний день не прошёл даром. Смогла обрести долгожданное спокойствие, пусть и ненадолго. Это значит, что до конца депрессивного эпизода осталось не так уж и много — неделя, может, две. Увы, но облегчение от такого осознания не приходит.

***

Когда дохожу до особняка, солнце уже прилично поднимается над горизонтом; наверное, шла минимум час, ну или полтора. Захожу домой, аккуратно закрывая дверь, как школьница, которая приходит посреди ночи с тусовки у самого крутого парня школы, на которую, конечно же, родители не отпустили. Хотя, откуда мне знать, как они приходят домой? Ни разу же не была в такой ситуации. Ощущаю лёгкую тревогу, которая, вероятнее всего, вызвана тем самым не отвеченным звонком от Освальда. Если аккуратно доберусь до своей комнаты, лягу в кровать и усну, то никто не сможет прочесть мне лекцию о том, как небезопасно гулять одной по городу, да ещё и в таком состоянии. С другой стороны, разве ему есть до меня дело? Осторожно разуваюсь и ставлю обувь на полочку, стараясь не шуметь. Сердце начинает бешено колотиться — так происходит каждый раз, когда нужно действовать незаметно. Ну и волнение даёт о себе знать: едва различимая, но такая мешающая, дрожь в руках может стать причиной, по которой мой план с треском провалится. И ведь даже не подозреваю, что он провалился уже после открытия входной двери. Медленно выдыхаю через рот, успокаиваясь, а затем разворачиваюсь и тут же вижу Освальда, который с нетерпением смотрит на меня. — Как погуляла? — любезно спрашивает он. Молчу с минуту, приходя в себя. Кажется, что-то явно идёт не так. — Хорошо, — отвечаю совсем тихо, правой рукой сжимая ткань платья. — Там сейчас свежо… — Тереза, — спокойно начинает он, медленно подходя ко мне. — Скажу прямо. В таком состоянии ты беспомощна, — отвожу взгляд, понимая, что он абсолютно прав. — Сейчас тебя одну нельзя оставлять. Ради твоей же безопасности. — Извини, — уже громче проговариваю дрожащим голосом, стараясь звучать уверенно. — Ты беспокоился, звонил… — Я не… — начинает он, но тут же замолкает. — В следующий раз предупреждай меня. Не хочется терять ценного сотрудника, — в привычной нервно-любезной манере улыбается он. — Тебе стало лучше? — Чуть-чуть, — продолжаю сжимать ткань платья, не в силах расслабить руки. — Но кажется, что снова становится хуже. — Ты точно не хочешь принять таблетки? — интересуется он, вынуждая поднять на него взгляд, полный недоверия, отрицания и небольшого раздражения. — Что? — с лёгкой волной возмущения спрашивает он. — Тереза, у тебя серьёзное заболевание… — Хватит! — восклицаю, кажется, потратив на это все свои силы, и снова опускаю взгляд. — Справляюсь, — шепчу, рассматривая пол. — Хочется в это верить. Ещё несколько секунд стою на месте, ничего не отвечая, а потом всё же прохожу мимо Освальда, направляясь в свою комнату. Взявшиеся из ниоткуда слёзы так и рвутся наружу, хотя ещё несколько часов назад их и в помине не было. Только поверила в то, что у меня всё хорошо, как всё тут же стало ухудшаться! Никакого «просвета» нет, он снова исчез! В комнату захожу уже в сопровождении тревоги и чувства вины.