Спасая Готэм

Сквозь сон чувствую, как холод расступается, а к телу прикасается что-то согревающее. Всё так же не просыпаясь, понимаю, что это «что-то» — одеяло, которым меня укрывают заботливые руки. Уголки губ сами собой приподнимаются, и я немного ворочаюсь, устраиваясь поудобнее. Слышу, как тихонько закрывается дверь, однако этот звук не будит. Когда окончательно просыпаюсь, переворачиваюсь на спину и обнаруживаю, что в спальне, кроме меня, никого нет. Перевожу взгляд на пустующую половину кровати, прокручивая вчерашний диалог с Освальдом, и не сдерживаю улыбки. Мы теперь официально друзья! Теперь не нужно будет завуалированно называть наши отношения «начальник и подчинённая с некоторыми привилегиями». Хотя мне это тоже нравилось — звучало интересно. Вместе с радостью приходит паника. У меня никогда не было настоящих друзей, и вдруг в этот раз тоже ничего не получится? Вдруг я сделаю что-то не то, Освальд на меня обидится, и мы разругаемся? Как вообще дружить с людьми? Сажусь в кровати, мотая головой. В конце концов, Освальд тоже, кажется, не слишком опытный в дружеских отношениях. Значит, будем учиться вместе! Встаю и застилаю кровать, чтобы Освальд не подумал, что я какая-то там неряха, а затем выхожу из комнаты, аккуратно закрывая за собой дверь. Сразу направляюсь в ванную комнату, чтобы умыться и почистить зубы. После этого задумчиво смотрю на собственное отражение в зеркале, решая, чем сегодня заняться. Внутри снова шевелится маленькая искорка, свидетельствующая о начале мании, и я невольно улыбаюсь. Эта стадия не так страшна, по крайней мере, в первое время, так что таблетки можно пока не пить. Главное, контролировать себя и не уходить в отрыв — как никак, я всё ещё работаю на Освальда, а испытывать его терпение своими прогулами не очень-то и хочется. Хочу перед завтраком послушать какую-нибудь оперу. Ни в коем случае «Дона Жуана» — его оставлю на потом, когда мне станет грустно. Хочется чего-то спокойного, но в то же время ритмичного. Не переставая думать, какой выбор мне сделать, отправляюсь в ту самую комнатку полукруглой формы, где в центре внимания находится проигрыватель. Подхожу к полкам с пластинками, рассматривая каждую и прислушиваясь к внутренним ощущениям, — когда найду подходящую, сердце даст об этом знать. — Так ты ценитель искусства! — неожиданно раздаётся голос неподалёку. Поворачиваю голову в сторону вошедшего и вижу Джерома. Ничего не отвечая, возвращаюсь к пластинкам. Вот он совсем некстати! Хотела расслабиться и спокойно послушать что-нибудь перед сменой, а тут рыжее чудовище заявилось! — Что-то ты с утра неразговорчивая, — он проходит сзади меня, останавливаясь у входа на балкон. — Чего тебе? — спрашиваю, всё же переводя на него взгляд. — Ты не рада меня видеть? — с издевательской улыбкой спрашивает он, а я неопределённо пожимаю плечами. — Даже не поздоровалась вчера. — Ты тоже не поздоровался! — парирую я. — Даже твой друг это сделал, советую брать с него пример. Он хотя бы знаком с манерами, — ядовито улыбаюсь и отворачиваюсь к пластинкам. Он снова проходит сзади, только на этот раз останавливается прямо за моей спиной. Настолько близко, что я едва чувствую его размеренное дыхание на своём плече. Стискиваю зубы и упорно делаю вид, что стою в этой комнате одна. — Приношу искренние извинения, — шепчет он мне прямо на ухо, отчего внутренняя искорка довольно пищит, однако я пытаюсь её заткнуть. — Помнишь нашу первую встречу? — он осторожно, почти невесомо, проводит рукой по моим волосам, притворно поправляя их. Искорка требует повернуться к нему и немедленно поцеловать. — Можем повторить, если хочешь. — Опять на одну ночь? — с неохотой спрашиваю я, и на миг Джером перестаёт трогать мои волосы. — Мне уже надоело это. — Ну почему же на одну ночь? — его руки переходят на мою талию. Где-то в глубине души я соглашаюсь с желаниями искорки, но при этом всё ещё пытаюсь возразить ей. — Потому что с тобой постоянно что-то случается. То Аркхэм, то смерть… Попробуй задержаться на свободе чуть дольше, — он с силой сжимает пальцы на моей талии, причиняя боль, но я лишь подавляю довольную ухмылку. Раз уж он хочет поиграть — пожалуйста. — Хочешь сказать, что я неудачник? — спрашивает он, почти касаясь губами моего уха. — Но весьма догадливый. Он разворачивает меня к себе, да настолько резко, что я, чтобы не дезориентироваться в пространстве, вцепляюсь в его плечи. Он зажимает между стеллажом с пластинками и своим телом, и в его взгляде вижу такое желание, что даже если бы захотела уйти — не получилось бы. Но заканчивать эту игру ещё рано. — На этот раз всё будет по-другому, — голос приобретает жестокие нотки, и моя искорка уже почти что кричит о том, что надо брать ситуацию в свои руки, и вдобавок к этому внутри волной разливается приятное тепло. — Вижу, — соглашаюсь я. — Как минимум ночь ты продержался, а это уже дольше твоего последнего появления. — Ты со мной играешь, — он тянется к моим губам, но в последний момент успеваю повернуть голову вправо. Нет-нет, ещё рано. — Не одному же тебе это делать, — хмыкаю я, чувствуя, как желание постепенно затуманивает разум. Ещё совсем чуть-чуть… — У меня это получается лучше. Он берёт меня за подбородок, разворачивая к себе лицом, и впивается в губы, перемещая руку на шею и несильно её сжимая. Вот теперь самое время!

***

Послушать пластинки так и не получилось. Сначала — Джером, затем завтрак, который на самом деле был поздним обедом, потом ванная. До начала смены остаётся чуть больше двух часов, и я открываю шкаф, задумчиво рассматривая одежду и прикидывая, в чём бы пойти. Тот факт, что эту одежду никто, кроме меня не увидит, потому что в Айсберг Лаунж я всё равно переодеваюсь в форму бармена, меня нисколько не смущает, поэтому из раза в раз придумываю, как бы красивее одеться. Ещё в ванной я заметила несколько синяков на бёдрах и один на талии, и это меня ничуть не смутило, но надев на себя свитер и увидев, что он не скрывает засос на шее, возмущённо смотрю на него в течение нескольких секунд, проклиная Джерома. Вот гад! И что мне теперь с этим делать? Форма бармена тоже это не прикроет, а тонального крема у меня нет, потому что я им не пользуюсь! Успокаивает одно — я оставила на Джероме больше отметин, чем он на мне. Не знаю, в какой момент секс с ним превратился в игру «Кто сделает больнее», но меня всё устраивает. Кроме засоса на шее. Буду надеяться, что воротник формы скроет хотя бы его часть. А вообще в Айсберг Лаунж вряд ли кто-то будет смотреть на мою шею! И что тогда я думаю? Решив немного погулять перед сменой, быстро заканчиваю одеваться и спускаюсь на первый этаж. Проходя мимо столовой, слышу тихие голоса, принадлежащие Джервису и, наверное, Джонатану. Останавливаюсь, стараясь вникнуть в суть, но уже поздно: Тетч на что-то согласно отвечает, а затем направляется к выходу, и я быстро становлюсь в тень, чтобы меня не заметили. Когда он уходит, быстро иду в столовую, сталкиваясь в проходе с Джонатаном, который, похоже, никогда не снимает этот странный мешок с головы. — Прошу прощения, мистер Крейн, не думала, что здесь кто-то есть, — натянув виноватую улыбку, говорю я. — Ничего страшного, — он уже хочет пройти дальше, но я его быстро останавливаю. — Вы не против, если я украду пару минут Вашего времени? — он соглашается, и я мысленно отмечаю, что его мешок прекрасно скрывает всякие эмоции. — Про Вас писали в газетах, и мне ещё тогда захотелось узнать подробнее о сыворотке страха. Так ведь называется? — он снова утвердительно отвечает. — Как именно она работает? — Мой отец хотел сделать прививку от страха, — он чуть склоняет голову набок. — Когда токсин страха попадает в организм, человек выплёскивает огромную дозу концентрации гормонов: кортизол, адреналин и ещё некоторые элементы. Такая смесь может убить, ведь гормоны стираются, а эффект токсина продолжается. Мозг человека находится в постоянном состоянии интенсивного террора. И это никогда не пройдёт, — он делает паузу, в то время как я заторможенно моргаю, переваривая информацию. — Представьте, что Вы чувствуете весь земной страх каждый час, что не спите. — Возможно ли побороть страх при помощи этой сыворотки? Вашему отцу удалось достичь таких результатов? — Видите ли, раньше я боялся пугала. А теперь мы одно целое, — медленно протягивает он, нагоняя жути. — Побороть страх можно, но это пока что удалось только одному. Остальные просто умирали. Не выдерживали. — Моя просьба может показаться странной, но не могли бы Вы мне, скажем, подарить одну из Ваших сывороток? — спрашиваю я, не моргая. Внутренняя искорка удивлённо хлопает в ладоши, одобряя. — Вы же понимаете, что можете умереть? — с непривычной осторожностью в голосе уточняет он, на что я лишь киваю. — Теперь мне интересно посмотреть на Ваш страх… — Ну так что? — Встретимся ближе к утру, и я дам Вам сыворотку, — соглашается он. — Приятно было познакомиться с Вами поближе, — его голос приобретает оттенок особенной таинственности, вызывая мурашки по всему телу. — Взаимно, — растягиваю губы в улыбке, непонятно чему радуясь — то ли скоропостижной смерти, то ли тому, что у меня появится возможность преодолеть собственный страх. Провожу взглядом Пугало и коротко вздыхаю. Страх страхом, а запланированную прогулку никто не отменял! На улице прохладно, и ветерок как будто приводит мои мысли в порядок. Небольшой разговор с Джонатаном воодушевил — если смогу побороть свои страхи, то наверняка в депрессивные фазы мне будет легче, потому что боюсь я, главным образом, возвращаться мыслями в прошлое, особенно, в первый пожар. С другой стороны, есть немаленькая вероятность умереть, и меня это совсем не радует. Но от этого и веселее! Что может пойти не так, если я буду держать всё под контролем! Остаток прогулки раздумываю над нашими отношениями с Джеромом, так и не понимая, что к нему чувствую. Или все эти взявшиеся из ниоткуда страсть и интерес к его персоне являются лишь результатом любопытной внутренней искорки? Это размышление о Джероме чуть ли не становится виновником моего опоздания в Айсберг Лаунж. Благо, вовремя посмотрела на время, а то бы опоздала и всё, снова выслушивай недовольные восклицания Освальда. Хотя если так задуматься, работая на него, я ещё ни разу не опаздывала — всегда приходила вовремя либо не приходила вообще. Как я и предположила, ворот рубашки лишь немного прикрыл засос, оставив большую его часть открытой. Из-за него я получила вопросительный взгляд от Освальда, на который лишь натянуто улыбнулась, имея в виду что-то вроде: «Ну с кем не бывает». Впрочем, он быстро от него отвлёкся, а остальные даже и не замечали. Смена проходит без происшествий. Очередной круговорот посетителей в клубе. На утро, когда я более-менее выспалась (на этот раз в своей комнате и в одиночестве, потому что Освальда дома не было), без особого энтузиазма умываюсь и чищу зубы. Однако мою монотонную рутину украшает приятный сюрприз, который, как оказалось, уже как несколько минут ждал меня внизу. Сюрприз — это сыворотка страха, которую, как говорит Джонатан, он сделал специально для меня. Когда я уточняю, чем именно она отличается от остальных, он отвечает, что в этой — доза и концентрация чуть меньше. Умереть от неё нельзя, но сойти с ума — очень даже. Увидев мой скептический взгляд, Крейн добавил, что эффект со временем выветрится, нужно лишь подождать пару месяцев или лет — этого уж он не знает наверняка. Благодарю его за оказанную услугу, и он уходит, напоследок желая мне «познать истинный страх и принять его». На самом деле, Пугало не такой уж и псих, каким его выставляют в газетах. Да, он повёрнут на страхе, но это всё из-за той сыворотки, что сделал его отец. Джонатан во всей этой ситуации лишь жертва сумасшедшего учёного, только и всего. Другое дело, что он убивает людей с помощью токсина страха, распыляемого из специальных отверстий в его рукавах… Всё-таки он унаследовал от отца этот безумный интерес к страхам других людей. Только вот зачем он Джерому? Не думаю, что Валеске нужно, чтобы его боялся каждый житель города — это и так уже выполнено. Возможно, от Пугала ему нужен другой токсин? Тогда причём тут Тетч? Хотя умение гипнотизировать людей может пригодиться в любой ситуации. Мотаю головой, отгоняя от себя мысли об этом Легионе Ужасов и удаляюсь наверх, где быстро переодеваюсь. Совсем скоро я столкнусь с пожарами прошлого, и только от меня зависит, смогу ли их принять. Приехав к полусгоревшему дому, выхожу из автомобиля, окидывая взглядом бывшее жильё. Долго на улице не задерживаюсь и захожу внутрь. Спускаюсь в подвал и захожу во все доступные комнаты, убеждаясь, что, кроме меня, здесь никого нет. Возвращаюсь в гостиную, где случился первый пожар, снимаю пальто и достаю сыворотку страха, в нерешительности разглядывая её несколько секунд. Ну, с Богом! Аккуратно закатываю рукав на левой руке и снимаю колпачок. Приставляю иголку к вене на локтевом сгибе, мысленно готовясь к образу горящего брата, и без промедлений ввожу сыворотку. Закончив, опускаю рукав, настороженно прислушиваясь к внутренним ощущениям — ничего. Уже хочу возмутиться в пустоту, почему ничего не работает, как из ванной, прямо за полуприкрытой дверью, слышу тихий шорох, а затем низкий рык. Внутри резко всё холодеет, а сердце начинает колотиться в бешеном ритме, что я аж роняю пустой шприц на пол, хватаясь руками за грудь и опуская голову. Делаю частые, но короткие вдохи, потому что кислорода с каждой секундой становится меньше. Сердцебиение, кажется, достигает максимальной скорости, а в висках пульсирует. Снова слышится низкий рык, однако на этот раз он доносится отчётливее. Поднимаю голову и сталкиваюсь с двумя горящими в языках пламени глазами. Они смотрят с режущей яростью. В отчётливо виднеющихся зрачках пляшут огни. Вслед за глазами различается собачий нос, а за ним — остальные части морды. Адские псы… Вслед за первым в глубине огня, который внезапно охватывает всю часть дома, в которой находятся эти адские создания, показывается вторая пара глаз. Они смотрят без ярости. В них вообще не различается даже намёк на заинтересованность в происходящем. Только апатия. Первый пёс, смотрящий с лютой яростью, надвигается прямо на меня, и я делаю шаг назад, шепча что-то себе под нос. От каждого участка пола, которого касаются его лапы, разрастаются языки пламени, пожирая всё на своём пути. Второй пёс следует за первым, но его неспешная, расслабленная походка передаёт полное безучастие ко всему. Обо что-то цепляюсь ногой и падаю на пол, больно ударяясь копчиком. Однако сейчас куда страшнее то, что на меня надвигаются Адские псы! Как минимум один из них хочет разорвать меня в клочья — вибрации его дикого желания сотрясают воздух, а огонь ожесточённо пожирает пространство. В панике отодвигаюсь назад, пытаясь отвести взгляд от этих наполненных яростью горящих глаз. Не получается. Он приковывает к себе всё внимание. Я могу лишь смотреть и задыхаться от нехватки кислорода и бешеного сердцебиения. Второй пёс безучастно следует за первым. Нехотя перебирая лапами, он то и дело опускает голову. Ему всё равно, что будет дальше, у него напрочь отсутствует интерес ко всему происходящему. Даже огонь от его лап расстилается не так яростно, как от лап первого пса. Это всё не по-настоящему! Это галлюцинации! Они не могут меня убить! Тогда почему я чувствую жар, исходящий от первого пса, подобравшегося так близко? Становится невыносимо. Пальцы автоматически тянутся к груди, а взгляд прикован к горящим адским пламенем глазам. Пёс злобно рычит, и его морда становится совсем близко к моему лицу: расстояние — не больше двух дюймов. Нет! Он ненастоящий! Через силу зажмуриваюсь. Жар тут же отступает, а вот холодящий душу страх остаётся, разрезая тоненькими лезвиями внутренности и затем прижигая многочисленные ранки. Кажется, что ещё чуть-чуть, и моя голова лопнет от напряжения. Невыносимо давит. Со всех сторон. Распахиваю глаза, в панике переводя взгляд с одной точки на другую и ища Адских псов. Их нигде нет, но страх от их присутствия по-прежнему есть. Они где-то рядом… Я их чувствую. Они выжидают. Ведут игру с моим поломанным разумом. Хотят растерзать на части. Разорвать. Сжечь. Справа от меня доносится низкий рык, и я тут же поворачиваю голову в его сторону. Никого. Очередная ловушка. — Будет весело, обещаю! — раздаётся детский девичий голосок прямо передо мной, и я перевожу взгляд в самый центр гостиной, с ужасом осознавая, что сейчас увижу. На полу, прямо на ковре, сидит Себастьян, с интересом рассматривающий сидящую перед ним… меня. Маленькую меня! В её глазах виднеется тот же опасный огонёк, что и у первого пса, рык которого до сих пор доносится откуда-то справа. Маленькая Тереза достаёт из коробка спичку и чиркает ею о шероховатую поверхность, и та зажигается, однако она сразу её тушит. Боится. Страх перед огнём. И раздирающее любопытство. Интерес, до чего это может дойти. Внутренняя искра бьётся в конвульсиях, требуя продолжения. Перестаю чувствовать собственные конечности, наблюдая за тем, как Себастьян повторяет за маленькой Терезой. В его глазах плескается искреннее детское любопытство, но безумия в нём нет. Он тушит спичку через секунду после её зажжения. Настаёт очередь маленькой Терезы. Первый пёс появляется в поле зрения, останавливаясь за спиной маленькой Терезы. Он довольно рычит, подначивая продержать спичку чуть дольше, чем в предыдущий раз. Она лишь беззаботно смеётся, но тушит спичку, когда огонь доходит до её середины. Пёс не отходит, с азартом наблюдая за действиями Себастьяна. Когда маленькая Тереза берёт третью спичку и поджигает её, рык пса становится громче. Я не могу пошевелиться. Просто сижу на полу. Я вынуждена наблюдать за разворачивающейся трагедией. И испытывать невыносимый страх, от которого внутри всё холодеет и покрывается ледяной корочкой. Сколько ещё раз мне предстоит увидеть этот пожар? Как много я выдержу? А выдержу ли? Горящая спичка летит на ковёр, по пути задевая одежду Себастьяна. Тут же вспыхивает яркий огонь. Маленькая Тереза, хоть и не сразу, успевает вовремя отстраниться, что-то выкрикивая. Её взгляд прикован к брату. Пламя постепенно разрастается по центру гостиной. В его глубине раздаются детские крики, от которых сознание мутнеет, а все внутренности сжимаются. И только горящие глаза Адского пса довольны происходящим. Они смотрят с яростным интересом. С удовлетворением. Этот пожар подкармливает его. Делает сильнее, увереннее. И от этого псу хочется больше. Ему мало криков Себастьяна, мало гостиной. Он хочет уничтожить всё и посмотреть, что из этого выйдет. Он хочет видеть пепел. Ко мне возвращается способность двигаться, и я тут же опускаю голову, закрывая лицо дрожащими руками. Утыкаюсь лбом в колени. Хочется сжаться до микроскопической частицы. Пусть пространство поглотит меня! Пусть избавит от этого режущего страха! Я не могу! Это невыносимо! Из груди вырывается отчаянный крик. Долго он не длится, потому что в какой-то миг голос обрывается. В голове творится полнейший хаос. Перед глазами, хотя они и закрыты, стоит картинка горящей гостиной. И эти ужасные глаза, объятые пламенем ярости… Нет! Он ненастоящий! — Тереза! — доносится крик о помощи со второго этажа, заставляя меня поднять голову и в ужасе распахнуть глаза. — Тереза! Прижимаю дрожащую ладонь ко рту, сотрясаясь в истерике. Внутри всё переворачивается. Сердце хоть и продолжает бешено колотиться, однако я его уже не чувствую. Ничего не замечаю. Кроме одного. С лестницы медленно, словно нехотя, спускается второй Адский пёс. Его горящий взгляд устремлён прямо на меня, однако в нём нет ни ярости, ни раздирающего любопытства, ни безумного удовольствия. Он пустой. Без интереса. Без чего-то, что внушает ощущения жизни. За ним тянутся языки пламени. Они так же пожирают всё на своём пути, но не с такой яростью, как это было в первый пожар. У начала лестницы стоит очередная моя копия. Она со стеклянным взглядом смотрит наверх. Её губы что-то шепчут, словно она пытается что-то сказать. Она слышит крики о помощи. Но какой от неё толк? Она не сможет ничего сделать. Не спасёт никого. В этом нет никакого смысла. Я знаю, что она думает. Она думает, что смерть — это выход. Лапы второго пса касаются пола первого этажа. Он грустной походкой направляется к моей копии и ложится на пол недалеко от неё, аккуратно устраивая голову на передних лапах. В его взгляде тоже читается какая-то опустошённость и осознание, что ничего больше не имеет смысла. Ко второму псу подходит первый. Он грациозно, даже с каким-то царственным величием, перебирает лапами. А затем смотрит на меня, кажется, сжигая изнутри. Откуда-то берутся силы, и я поднимаюсь. Нетвёрдой походкой иду в сторону Адских псов. В икрах вибрация, да и всё остальное тело пробивает крупная дрожь. Дыхание то и дело сбивается. Делаю рваные вдохи. Не моргаю. Приближаюсь к ним. Остановившись в одном шаге от Адских псов, падаю на колени. Взгляд по-прежнему не отвожу. — Вы — это я… — шепчу осевшим голосом, чувствуя, что ещё чуть-чуть, и моё тело не выдержит. — Это я… Внутри снова всё холодеет, а тело перестаёт работать, заставляя меня окончательно рухнуть на пол. Сознание меркнет, и последнее, что я вижу — две пары горящих глаз Адских псов.

***

Делаю резкий глубокий вдох, распахивая глаза. Так же резко сажусь, в это же мгновение чувствуя свинцовую тяжесть во всём теле. В панике осматриваю окружающее меня пространство, не видя ни Адских псов, ни копию себя, ни пожаров. Шарю дрожащими руками вокруг себя, словно пытаясь что-то найти, а затем притягиваю к подбородку колени, обхватывая их и начиная беззвучно рыдать. Когда сердцебиение приходит в норму, а дыхание более-менее выравнивается, нахожу в себе силы подняться на ноги. Ровно выдохнув, осматриваюсь. Я всё ещё в обгоревшей гостиной. За окном темно. Стоп, что? Сколько часов я здесь пробыла? Я же заходила сюда ещё утром! Быстро нахожу пальто и достаю из него телефон. Четыре часа утра. Чёрт! Как такое произошло? Неужели я настолько долго была в отключке? Наспех надеваю пальто и вылетаю из обгоревшего дома. В Айсберг Лаунж сейчас заявляться бессмысленно — всё равно уже пропустила смену. Остаётся только возвратиться в особняк и надеяться, что Освальд не оторвёт мне голову. В мыслях хаос. В теле непривычная лёгкость.