Спасая Готэм

— В общем, так я и пропустила смену, — заканчиваю свой увлекательный рассказ и замолкаю, боясь произнести что-либо ещё. Освальд всё это время стоит спиной ко мне, делая вид, что смотрит в окно. Тот факт, что мы сейчас находимся в его спальне, одновременно расслабляет и пугает — вроде и в комфортной обстановке, но в то же время не стоит забывать, что здесь никто не может стать свидетелем разговора, как, например, в гостиной. Собственно, по этой причине он сюда меня и позвал. — То есть ты знала, что этот токсин может привести к смерти? — терпеливо, но в то же время не очень, спрашивает он, разворачиваясь ко мне. От его взгляда, излучающего смесь злости и негодования, по телу пробегают мурашки. — Джонатан сказал, что конкретно та сыворотка к смерти привести не могла, — слабо возражаю я, то и дело скручивая собственные пальцы. — И ты ему поверила? — поражённо усмехаясь, уточняет он. — Ты хоть чуточку соображаешь? — Ну со мной же всё в порядке! — восклицаю я, повышая голос, но под гневным взглядом Освальда замолкаю. — Уверена? — с сарказмом спрашивает он. — Потому что видок у тебя так себе. Ладно, иди проспись, — он указывает на дверь за моей спиной, и я нерешительно переминаюсь с ноги на ногу, жалобно смотря на него. — Что? — с раздражением спрашивает он. — Можно с тобой? Токсин ещё не выветрился… — Ты издеваешься? — он смотрит на меня, как на дурочку, а затем закатывает глаза, в бессилии поднимая руки. — За что мне такое наказание? Даже отдохнуть нормально не дают! — Хочешь, я сделаю тебе массаж? — Боже, Тереза! — восклицает он, окончательно выходя из себя. Он быстро подходит ко мне и хватает за локоть. — Вот кровать, спи сколько хочешь! Только, прошу, ничего не говори, ничего не делай, просто спи! — А ты… — Сейчас вернусь! Могу я сходить в ванную, в конце-то концов! Он выходит из спальни, громко хлопая дверью, а я ещё несколько секунд стою на месте, озадаченно моргая. Ну, вроде всё прошло не так уж и плохо. Да, он немного раздражён, но, в целом, могло быть и хуже. Делаю глубокий вдох и иду к кровати, намереваясь отоспаться и, желательно, без кошмаров.

***

Поскольку Освальд дал мне внеплановый выходной, чтобы я окончательно пришла в себя (потому что время от времени мне всё ещё слышится тот самый низкий рык Адских псов), я решаю потратить его на Джеремайю. На всякий случай почти что перед самым выходом я всё-таки нарисовала путь от входа бункера до центральной комнаты, но без самого лабиринта — просто ломаная линия, похожая на повёрнутый в другую сторону знак вопроса. Цель моего визита к Джеремайе не ясна даже мне. Сначала я думала, что мне просто хочется его увидеть, узнать, как у него дела — всё-таки такого знакомого у меня ещё не было. Однако сейчас всё же склоняюсь к тому, что мне просто хочется узнать больше о Джероме, но поскольку сам он мне ничего не расскажет, придётся ненавязчиво спросить об этом его брата. Не думаю, что он о чём-то соврёт — какой в этом смысл? Добравшись наконец до склада, который является лишь прикрытием, останавливаюсь прямо под камерами, не зная, что делать дальше. Постучать? Какой смысл, если Джеремайя это точно не услышит? Наверное, нужно просто подождать, пока он увидит меня на своих камерах… В томительном ожидании оглядываю лес вокруг себя. Ощущения, что за мной следят, нет, но вот мнимое присутствие Адских псов заставляет поёжиться. Если они будут ходить за мной по пятам несколько месяцев, а то и лет, я точно не выдержу! Помогла ли сыворотка страха? Наверное. Я, как минимум, поняла, что эти Адские псы — лишь олицетворение моих состояний: тот, который злой, явно является выражением маниакального эпизода, причём, самого его пика, а тот, который поспокойнее — депрессивного. Получается, мой главный страх это… я? И вся проблема во мне? Значит, и решение нужно искать... Додумать мысль мне не даёт внезапно открывающаяся дверь. Поворачиваюсь к ней и вижу Джеремайю, на лице которого читаются непонимание и недоверие. Он хватает меня за локоть и тянет внутрь, не произнося ни слова, а затем быстро закрывает дверь. — За тобой не следили? — настороженно спрашивает он, поправляя очки. Я отрицательно качаю головой. — Ты уверена? — на этот раз положительный кивок. — Зачем ты пришла? — Просто хотела проведать тебя, — пожимаю плечами. — Джером снова сбежал из Аркхэма, вот я и подумала… — Ты не думала, раз уж сюда явилась, — зло кидает он. — Извини. В последние дни я как на иголках! — Нет-нет, я всё понимаю! Ты опасаешься, что если кто-то узнает о тебе и этом месте, то сдаст Джерому. Наверное, я бы тоже вела себя так… Джеремайя проходит к лестнице и махает рукой, делая знак, чтобы я следовала за ним. Весь путь до центральной комнаты, как выясняется, я запомнила хорошо, потому что на этот раз коридоры не кажутся такими уж запутанными. Пройдя в центральную комнату, облегчённо выдыхаю — здесь всё же поспокойнее. — Так… как ты? — неуверенно спрашиваю, полагая, что такое начало разговора — самое подходящее. — Бывало и лучше, — честно признаётся он, вымученно улыбаясь. Синяки под глазами свидетельствуют об усталости. Вероятнее всего, он очень мало спит, если вообще это делает. — Ты точно не виделась с Джеромом? — резко спрашивает он, и в его голосе снова слышится настороженность. — Нет, только в газете прочла, что он сбежал из Аркхэма, выпустив при этом чуть ли не всех психов, — вру, даже глазом не моргнув, при этом мимолётно вспоминая все его недавние прикосновения. — Он наверняка что-то задумал, — задумчиво протягивает он. — Не зря же он объединился с Пугалом и Тетчем… — Да? — удивлённо спрашиваю я. — Откуда ты знаешь, если всё время проводишь здесь? — У меня есть доверенное лицо, — отвечает Джеремайя таким тоном, словно это должно быть очевидно. Ох уж эти интеллектуалы! — Они как раз и придумали этот безумный план побега, а остальных выпустили, чтобы отвести от себя внимание. Вот только где они сейчас находятся — неизвестно. — Думаешь, у них на уме что-то грандиозное? — с искренним интересом спрашиваю я, потому что сама так и не понимаю, в чём состоит их план и, главное, зачем им Освальд. — Может, и не грандиозное, но явно с привлечением внимания. Сама вспомни все предыдущие выходки Джерома и прибавь к этому Крейна и Тетча. — Джером — позёр, это и так понятно. Он хочет привлечь к себе как можно больше внимания. Допустим, Тетч ему нужен, чтобы загипнотизировать людей и собрать их в каком-то месте, уже там устроив очередное выступление. Но зачем ему Пугало? Его и так боится практически весь город. — Если Крейн умело использует токсин страха, значит, он с большой вероятностью может легко управляться и с другими токсинами и химикатами. Хотя уже после введения токсина страха жертва сходит с ума, так что возможно Крейн нужен Джерому именно с этой целью. Может быть, он просто модифицирует свою сыворотку, чтобы люди после её введения не умирали, а оставались в пограничном состоянии, — он делает паузу, задумываясь. — По сути, его токсин развит до такой степени, что оставляет на мозге шрамы, сходные с последствиями травматического события, воспроизводя химическую реакцию организма на что-то достаточно ужасное, чтобы разорвать разум на части. Он оставляет жертвам лишь оболочку того, чем они были, неспособную чувствовать что-либо, кроме того, что хочет сам Крейн. — Но ведь жертва же всё равно может что-то делать? — спрашиваю я, изумлённая осведомлённостью Джеремайи. Похоже, он умён не только в области инженерии. — Его токсин действует на кору надпочечников, высвобождая адреналин и вызывая у жертвы реакцию «дерись или беги», — согласно кивает он. — Но, как я полагаю, это происходит не по-настоящему, потому что подвергшиеся влиянию токсина страха попросту не могут ничего сделать в таком состоянии. Его слова заставляют меня задуматься. Я ведь пришла в себя совершенно на том же месте, где вводила сыворотку в вену, хотя отчётливо помню, как проходила в центр гостиной прямо перед тем, как отключиться. Значит ли это, что сразу после введения токсина я потеряла сознание, и все эти события видела, как сон? Если довериться суждениям Джеремайи, так и было. — И зачем Джерому такие люди? Они же будут в итоге под влиянием Крейна, — вслух размышляю я. — Вот и я об этом! Мне никогда не узнать, что у него на уме, — разочарованно выдыхает он, качая головой. — Боюсь, это никому не под силу, — вздыхаю я, но поймав непонимающе-настороженный взгляд Джеремайи, сразу же поясняю. — У психов логика отсутствует, их действия можно просчитать только исходя из предыдущих их поступков. В нашем случае Джером полностью непредсказуем, потому что с каждым разом его… действия разрастаются в масштабах. Понятно одно — он хочет привлечь к себе внимание. — У него это всегда получалось, — хмыкает Джеремайя с еле различимой ненавистью. Приходит мой черёд непонимающе на него смотреть. — Он с детства был жестоким, этим и привлекал к себе внимание. Вместо того, чтобы заниматься чем-то полезным или хотя бы хорошим, он убивал уличных кошек. — Они-то ему что сделали… — бормочу себе под нос. Теперь становится понятно, почему Джеремайя ушёл. Я бы поступила так же. — Ему нравилось причинять боль, и неважно, будут это люди или животные. Однажды он пытался убить меня, — отведя взгляд, в котором плескаются грусть с непониманием, продолжает он. — У нас была не самая лучшая мать на свете. Она часто выпивала и каждый вечер водила в наш трейлер очередного любовника, но… — он медленно качает головой, подбирая слова. — Я думаю, это было лишь толчком для Джерома. На самом деле плохим он был всегда. В конце концов, я ведь не стал таким… жестоким! «Потому что вовремя ушёл», — мысленно отвечаю я, решая не произносить это вслух. — Это всё очень печально, — внутренняя искорка подавляет всё желание посочувствовать, поэтому приходится притворяться. — Но я думаю, что ты поступил правильно. Твоя жизнь мало тянет на сказку, — обвожу взглядом комнату, — но, по крайней мере, ты жив. И не убиваешь людей направо и налево. — Как думаешь, каков шанс, что он меня найдет? — серьёзно спрашивает он. — А каков шанс, что он тебя ищет? — Он точно меня ищет, — с твёрдой уверенностью заверяет он. — Он просто выжидает. — И, по-твоему, зачем ты ему нужен? Чтобы убить? — Джеремайя неопределённо ведёт плечом, ничего не отвечая. Я коротко вздыхаю и подхожу к нему, вызывая недоверие в его глазах. Поднимаю руку и осторожно касаюсь его плеча, несильно сжимая в знак поддержки. Он с подозрением смотрит на это простое движение, словно ожидая, что сейчас ему сделают больно. От того, насколько близко я к нему нахожусь, становится немного неловко, но это чувство настолько слабое, что практически незаметное. — Даже если он обнаружит этот бункер и захочет убить тебя, — осторожно касаюсь его подбородка, заставляя посмотреть мне в глаза, — он сделает это на людях. Ему важно наличие публики. А такое обычно плохо для него заканчивается, если судить по прошлому опыту. Джеремайя аккуратно касается моего запястья, обхватывая его и прижимая к себе. Он опускает взгляд, над чем-то глубоко задумываясь. Я продолжаю молчать, рассматривая его лицо. В нём борются параноик и нормальный человек, это чувствуется, и в глубине души я надеюсь, что мои слова хотя бы немного его успокоят. Он не кажется каким-то подозрительным. С ним хочется общаться. — Можно тебя обнять? — тихо спрашивает он, снова поднимая на меня взгляд, который на этот раз полон надежды. Я слабо улыбаюсь и киваю, сама вытягивая руки и крепко обнимая. Он отвечает взаимностью, и его прикосновения такие мягкие и осторожные, что хочется простоять так целую вечность.

***

Вечером этого дня решаюсь на таблетки, потому что чувствую, как искорка стремительно превращается в искру, удивляя меня. Возможно, из-за приёма лекарств в депрессивную фазу я просто не почувствовала приближение мании, пропустила её начало — других объяснений, почему она идёт так быстро, нет. Беру с собой баночку и спускаюсь на кухню. Там спокойно наливаю стакан воды и ставлю его на тумбу, прямо рядом с таблетками. Открываю холодильник, чтобы взять что-нибудь перекусить. Пока задумчиво рассматриваю еду, различаю тихие шаги, приближающиеся ко мне. Ну нет, опять эти люди! — Таблетки? — с искренним удивлением спрашивает Джером, и я слышу, как он берёт баночку, тряся её. Раздражённо закрываю холодильник и разворачиваюсь, а затем подхожу к нему и отбираю лекарство, ставя баночку обратно на тумбу. — А с тобой-то что не так? — Со мной всё так, — ядовито отвечаю я, открывая крышечку. Уже собираюсь высыпать нужное количество таблеток, как Джером перехватывает меня за запястье, останавливая. — Отпусти, — холодно проговариваю я, смотря в его искрящиеся весельем глаза. — Если с тобой всё так, тогда зачем ты их пьёшь? — насмешливо спрашивает он. — Потому что без них я могу натворить дел, о которых потом пожалею, — вырываю свою руку из его хватки. — А с ними ты теряешь себя, — протягивает он, и я замираю на месте, так и не выпивая таблетки. Джером, видя мою реакцию, довольно ухмыляется. — Они делают тебя такой же пустышкой, каких в этом мире полно. Таблетки загоняют в рамки, лишают свободы. А я-то думал, что ты отличаешься от остальных, — с театральной скукой заключает он, отворачиваясь от меня. С раздражением кидаю таблетки обратно в баночку и закрываю её, а затем поворачиваюсь к Джерому, с возмущением смотря на него. Он хоть и повернут ко мне боком, однако это не мешает ему самодовольно улыбаться. Как же я ненавижу его… — А знаешь, пока пить их рановато, — заявляю я. — Но не думай, что это ты меня отговорил от них. — Ну вот, другое дело! А теперь, — он подходит ко мне и в притворной нежности проводит пальцем по моей щеке, — иди собирайся. Время веселиться! — Если это веселье включает убийства людей, я, пожалуй, откажусь, — беру таблетки и разворачиваюсь, намереваясь уйти, как Джером властно притягивает меня к себе за талию, не отпуская. — Это уже зависит от ситуации, — с холодным спокойствием отвечает он. — Кстати, всё забываю поинтересоваться: какие у вас с Кобблпотом отношения? — Какая тебе разница? — Когда я спрашиваю, ты отвечаешь, — его пальцы нажимают на незажившие синяки, причиняя боль, но я лишь стискиваю зубы, отказываясь отвечать. — Или любишь нарушать правила? — Нас связывают исключительно деловые отношения, — всё-таки говорю я, однако болевые ощущения не уменьшаются. — Я его бармен. — А с каких пор бармены живут вместе с начальством? — прижимая меня к себе, задаёт он вопрос. — Ты ревнуешь что ли? Провокационный вопрос удаётся, потому что в следующую секунду Джером разворачивает меня лицом к себе, отчего роняю баночку с таблетками на пол, и в его взгляде я вижу злость, смешанную с некоторым удовольствием. По коже пробегают мурашки, а внутренняя искра довольно урчит, подначивая продолжить его раздражать. Мелькает разумная мысль о том, что чем больше он злится, тем больнее мне будет, но я гоню её прочь. — Ревнуют те, кто любит, — с каким-то садистским удовольствием растягивает он слова и переводит одну руку на мою шею, а другой спускается ниже, скользя по бедру. — А у нас просто секс. — Просто секс? — наигранно сдвинув брови домиком, уточняю я, сильнее чувствуя пальцы на шее. — Ну раз уж так, то какая разница, с кем у меня какие отношения? На его лице мелькает тень неудовлетворения, отчего я довольно улыбаюсь. Как же всё-таки приятно ломать хрупкое эго Джерома! Пусть хоть задушит меня на месте, уже будет неважно — главное, что я выиграла! — Твои игры делают тебе же хуже, моя дорогая. — Но от этого же лучше тебе, — цепляю его за ворот одежды, притягивая к себе ещё ближе. — Давай, сожми пальцы крепче, тебе же так хочется причинить мне боль, — испытующе смотря на него, шепчу я. — Чего же ты ждёшь? Он, вопреки моим ожиданиям, убирает руку с шеи и в следующую секунду подхватывает меня под бёдра, усаживая на кухонную тумбу. В предвкушении закусываю нижнюю губу, чуть склоняя голову набок. — В тебе безумия не меньше, чем во мне, — рычит он, заставляя тело снова покрыться мурашками удовольствия. Пора подводить нашу маленькую игру к концу, иначе я не выдержу и первая наброшусь на него, а это будем моим проигрышем. — Ты путаешь безумие с любопытством. Раз уж ты не хочешь, я пойду… Конец предложения теряется в воздухе, потому что Джером впивается в мои губы, и даже в обычном поцелуе, хотя и страстном, он ухитряется доставить как можно больше боли, прокусывая нижнюю губу. На секунду отрываюсь от него, потому что из-за учащённого сердцебиения и прерывистого дыхания кажется, что кислорода катастрофически не хватает. В эту секунду Джером грубо берёт меня за волосы на затылке, оттягивая голову назад и получая доступ к шее. Снова останутся засосы, но как же сейчас на это плевать! В области ключицы чувствую острую боль, от неожиданности вскрикивая. Укусы во время прелюдий — что-то новенькое! Хватаю его за шею, прижимая к себе и тем самым давая понять, что мне это всё очень нравится. Внутренняя искра трепещет от удовольствия, и я чувствую мелкую дрожь во всём теле, вызванную жгучим желанием. Он цепляет край моего шёлкового топа, касаясь пальцами голой кожи, и нарочито медленно ведёт ими вверх, в это время покрывая шею грубыми поцелуями. Выгибаюсь в спине, каждой клеточкой тела желая, чтобы эти пальцы крепко сжались, оставив после себя синяки. Когда он касается моего соска, я вцепляюсь пальцами в его жилетку, нащупывая пуговицы, и пытаюсь их расстегнуть. Руки дрожат, и я с раздражением тяну за ткань. — Что, не получается? — ехидно спрашивает Джером, ещё больше разжигая во мне раздражение и вместе с тем желание. — Что за идиотская одежда! — сбивчиво шепчу я, отстраняя его от себя и быстрыми движениями, на заботясь об аккуратности, расстёгиваю злосчастные пуговицы. Увы, на этом мои мучения не кончаются. — Да к чёрту! С силой тяну за разные стороны рубашки, вырывая пуговицы. Хочу уже снять с него этот раздражающий элемент одежды, как Джером одним ловким движением снимает с меня шёлковый топ, отбрасывая его куда-то в сторону. Он снова целует меня, грубо и требовательно, задевая кровоточащие на губах ранки и причиняя боль. Впиваюсь ногтями в его шею и провожу ими вниз, надеясь, что оставляю на его коже новые царапины. Он сжимает мои бёдра, попадая прямо на ещё не успевшие исчезнуть синяки, и эти болевые ощущения кружат голову, а из груди вырывается страстный стон. Скольжу руками по его груди, стараясь оставить как можно больше царапин, впиваясь в кожу ногтями, а он перемещает руки на талию, и в его прикосновениях отсутствует всякая нежность. Сладострастная боль, смешанная с пьянящим возбуждением. Тепло его тела и холод кухонной тумбы. Всё внутри меня трепещет, и кажется, я могу взорваться от переизбытка чувств. Касаюсь ремня его брюк, нетерпеливо пытаясь его расстегнуть и перейти к тому, чего внутренняя искра требует с самого начала. — Надо за презервативами в мою комнату сходить, — прерывая поцелуй, прерывисто шепчет он. — К чёрту презервативы! — восклицаю я, расправляясь с брюками. Он резко тянет меня на себя, стаскивая с кухонной тумбы, а затем разворачивает и нажимает на поясницу, заставляя нагнуться и упереться руками в края столешницы. Одним движением он стягивает с меня пижамные штаны вместе с трусами и резко входит в меня. Из груди вырывается стон, и я выгибаюсь в пояснице. Одной рукой он наматывает мои волосы на кулак, а другой сжимает бедро, пытаясь причинить как можно больше боли. Грубые толчки смешиваются со стонами наслаждения. Внутри всё трепещет от удовольствия, а низ живота настолько приятно тянет, что в коленках появляется дрожь. Джером то замедляет темп, то снова наращивает, дразня меня. Как же я его ненавижу… Но как же с ним хорошо! Тело словно охвачено огнём. Кажется, что чувствую каждую пульсирующую артерию. Становится очень душно, и я понимаю, что ещё чуть-чуть, и меня накроет волна удовольствия. Несколько страстных толчков, и перед глазами всё плывёт от долгожданного оргазма, а ноги подкашиваются. Джером делает последний толчок, вкладывая в него всю грубость, на которую только способен, и отстраняется, а я едва ли не сползаю на пол, в последний момент, ухватившись пальцами за тумбу. Бешеное сердцебиение заглушает звуки вокруг. Пытаюсь отдышаться, приходя в себя. — Ну знаешь… — с большой отдышкой начинаю я. — В этот раз получше… Дрожащими пальцами подцепляю с пола одежду, наспех одеваясь. — Тебе и в прошлый раз понравилось, — самодовольно ухмыляется он, застёгивая брюки. — Через десять минут жду тебя на улице. — Я убивать людей не пойду, — напоминаю, касаясь области ключицы, прямо того места, где находится укус. На пальцах остаётся еле заметный след крови. — Ладно, попробуем обойтись без этого, зануда, — закатывая глаза, отвечает он. — Десять минут, — напоминает он и выходит из кухни. Быстро бегу в ванную комнату, где наспех моюсь. Чёрт возьми, десять минут — очень мало! Хотя не будет же он действительно засекать это время? И вообще, почему я должна спешить? Раз уж ему надо, пусть подождёт! После этого захожу в комнату и выбираю одежду. Надеваю штаны и тёплую водолазку с высоким горлом, а волосы заплетаю в непривычную для себя косу. Спускаюсь вниз и обуваюсь, а затем накидываю пальто. В голове мелькает мысль, что я испортила Джерому рубашку, и губы сами собой расплываются в довольной улыбке. Ну ничего, он же модник — найдёт себе ещё одежду! Выхожу на улицу и с трудом различаю Джерома — на нём надет плащ с большим капюшоном. — Ты на Хэллоуин собрался? Припоздал, — даже не пытаясь сдержать смешка, говорю я, когда подхожу к нему. — Тебе ещё посох надо, а то твой прикид кажется недоделанным. — Очень смешно, — холодно отвечает он, хватая меня за руку. — Пойдём уже, и так задержались. — Зато как время провели! — восклицаю, не выдёргивая руки из его. Мы начинаем идти в сторону города, и я удивляюсь, что мы не воспользуемся машиной. — Так куда ты меня ведёшь? — Увидишь, — довольный тем, что я остаюсь в неведении, отвечает он, на что лишь недовольно фыркаю. До города мы доходим в полном молчании, оно же сопровождает нас и когда мы оказываемся на оживлённой улице. Он крепче сжимает мою ладонь, притягивая к себе, видимо, чтобы я не потерялась. Не сдерживаю колкости, выражая любопытство его неожиданной заботливостью, и на это он одаривает меня недовольным взглядом, который я всё же умудряюсь рассмотреть из-под капюшона. Мы заходим в какой-то дом, поднимаемся на самый верхний этаж, а уже оттуда — на крышу. Он снимает капюшон, подходя к самому краю, и я молча следую за ним. Сверху открывается прекрасный вид на прохожих, мельтешащих по улице, и мне невольно вспоминается наше первое совместное утро. — Опять стрелять по прохожим? — спрашиваю я, с неким азартом рассматривая людей. — Вообще-то стрелять нужно под ноги, но раз уж ты хочешь по ним… — Давай пистолет, — протягиваю руку, в которую незамедлительно вкладывают пистолет. — Из-за этой темноты я могу сильно промазать! — В этом и смысл, помнишь? — подначивает он. — Давай помогу. Он становится сзади, обхватывая мои руки, в которых уже зажат пистолет. Склоняет их вниз, целясь на место на тротуаре и шепчет на ухо: «Стреляй». Я подчиняюсь. Прохожий вскрикивает и поспешно убегает, а люди вокруг него в панике начинают озираться по сторонам. Тихо смеюсь, а затем поворачиваюсь к Джерому. Внутренняя искра охвачена азартом, и я склоняю голову, хитро щурясь. — Выкладывай, — требует он, испытующе смотря на меня. — В этом городе много плохих людей, и не все из них заслуживают хорошей жизни, — начинаю я. — Но и смерть для них будет слишком лёгким наказанием. — И что ты предлагаешь? — интересуется он. — Однажды я прострелила коленную чашечку тому, кто меня уволил с работы. Если верить ему, спустя три месяца у него до сих пор болела нога… Чем не наказание? — Ты знаешь способы веселиться, — он растягивает губы в довольной улыбке, обхватывая мою руку с пистолетом. — Но для этого нужно время, чтобы найти плохих людей. Ты же не хочешь им вредить, будучи неуверенной в том, что они плохие? — уточняет он, и я киваю. — Тогда не сегодня. Он забирает пистолет и обходит меня. Оборачиваюсь, с предвкушением смотря вниз. Выстрел. Снова паника. На этот раз Джером тянет меня вниз, вынуждая усесться на бетонную крышу. Он протягивает мне пистолет, но я отрицательно качаю головой. Искра возмущается, но я не прислушиваюсь к ней. Ненавижу Джерома. Или думаю, что ненавижу? Иначе откуда такая заинтересованность в нём? Я бы не пошла к его брату, чтобы только лучше узнать его самого. Не стала бы заниматься с ним сексом и не стала бы идти за ним и творить всякий беспредел. Значит, это не ненависть? Тогда что же, влечение? Влечение быстро проходит, да и ощущения при этом менее… яркие. Может, он прав: я не менее безумна? Но что такое безумие? Придуманные обществом рамки, выход за которые считается отклонением от нормы? Тянусь к нему и коротко, порывисто целую. Без единого намёка на нежность или грубость. Просто поцелуй, который вдруг становится таким важным, что, не сделай я этого, сгорела бы от нетерпения. На долю секунды выражение лица Джерома становится удивлённым, но быстро сменяется на самодовольное. — Не здесь, — качает он головой, не сводя с меня всепоглощающего взгляда. Он чем-то похож на Адского пса, на того, что позлее. Значит, он похож и на меня? Неужели в моих глазах временами плескается такое же безумие, на которое окружающие реагируют со страхом и недоверием? — Я хочу тебя, — шепчу одними губами, не моргая. Взявшееся из ниоткуда наваждение не собирается меня покидать, а внутренняя искра требует развлечений. — Не сомневаюсь, — самодовольно хмыкает он. — Давай перейдём на другую крышу. На этой нас могут заметить. Он встаёт и тянет меня за руку, а я и не сопротивляюсь. Почему я так реагирую на него? Он же псих. Ненормальный. Джеремайя рассказал мне, что он таким был ещё в детстве — это ли не показатель того, что ничто его не изменит? Мелькает мысль, что я и не хочу изменений.

***

Отоспавшись после наших с Джеромом ночных похождений, во время которых никто из обычных граждан Готэма смертельно не пострадал, встаю, полная сил, и тут же чувствую боль внизу живота. Ах да, вчера же ещё был секс да не раз… Надо будет обязательно выпить таблетку для экстренной контрацепции, а то это всё может закончиться не очень хорошо. Сегодня вечером у меня начинается смена в Айсберг Лаунж, поэтому с Джеромом желательно не встречаться, иначе это может привести к очередному прогулу, который Освальд мне не простит. Значит, пойду к другому Валеске! Приведя себя в порядок и надев одежду, которая закрывает все следы недавней близости с Джеромом, покидаю особняк, доезжаю до Готэмского кладбища и там уже говорю водителю, чтобы уезжал обратно. С лёгкостью нахожу тот самый склад и ожидаю, когда мне любезно откроют дверь. Видимо, у Джеремайи сегодня особенно хорошее настроение, потому что встречает он меня тёплыми объятиями. Пройдя в центральную комнату, я начинаю расспрашивать его о том, как он себя чувствует, потому что мне и правда интересно. — Брата на горизонте не видно, так что пока терпимо, — сдержанно улыбается он. — Как сама? Тяжело вздыхаю, решая, что он всё-таки имеет право знать о моём расстройстве. — Я должна тебе кое-что рассказать. Не хочу, чтобы между нами были какие-то секреты, — мои слова вызывают у него недоверие, и я спешу заверить, что его это никак не касается. При рассказе утаиваю некоторые детали, например, не говорю, что я как-то связана с Освальдом, не рассказываю и про поджог старого кинотеатра, когда у меня был вирус Алисы Тетч. Даже вскользь не упоминаю об этом. Он узнаёт лишь то, что у меня биполярное расстройство и что я работаю в каком-то баре, хозяин которого любезно приютил у себя дома. Джеремайя весь мой рассказ лишь внимательно слушает, изредка кивая в знак понимания. Когда заканчиваю, он несколько минут молчит, обдумывая услышанное. Я же стою на месте, не шелохнувшись, надеясь, что он не скажет мне уйти. — Но ты же ведь… не причиняешь никому зла? — осторожно спрашивает он, держа между нами дистанцию. — Нет, конечно! — убедительно восклицаю, отгоняя подальше все моменты, когда кому-либо причиняла боль. Ну ведь я же вредила только по делу, значит, не вредила вовсе! — К твоему сведению, я ненавижу преступления, и мне очень больно оттого, что Готэм погряз в этом, — на этот раз говорю чистую правду. — По крайней мере, ко мне ты добра, — соглашается он, кивая. — Послушай, Джеремайя, — делаю осторожный шаг ему навстречу. — Иногда я буду вести себя как-то не так. Например, могу нагрубить или разозлиться из-за какой-нибудь мелочи. Или, наоборот, обидеться. Как бы странно это ни звучало, но не принимай это близко к сердцу, — отвожу взгляд, думая, что ещё можно сказать такого, чтобы при этом не оттолкнуть его от себя. — Я стараюсь регулярно пить таблетки, но при маниакальном эпизоде это очень тяжело, если честно, — коротко усмехаюсь. — Мне хорошо, тогда почему я должна лечиться от этого «хорошо»? У меня ничего не болит, сумасшествий никаких не вытворяю — смысл в таблетках? Но, к сожалению, я не задумываюсь о чувствах других, о том, что могу их чем-то обидеть. Замолкаю, не зная, что можно добавить. Говорить на эту тему часами я не привыкла, а оттого даже как-то странно рассказывать о своих проблемах человеку, с которым встречалась всего пару раз. — Я тебя понял, Тереза, — мягко улыбается он, и я перевожу на него взгляд. — Я вот иногда пью успокоительные, когда мне особенно тревожно, — тихо признаётся он, подходя ко мне. — Так что ты не одна, кто борется со своим состоянием. Он берёт мои руки в свою, мягко сжимая их в знак поддержки. Его прикосновения совсем не такие, как у Джерома — в этих нет ни капли грубости. Джеремайя не намерен причинять мне боль. И это отличие вводит меня в ступор: я совершенно не понимаю, с кем чувствую себя лучше. С Джеромом весело — это факт. Его можно разозлить, не прилагая особых усилий, и посмотреть, что из этого выйдет. С ним можно творить всякие вещи, не доходя до крайности, но при этом удовлетворяя внутреннюю искру, требующую зрелищ и активных действий. Джером говорит куда-то пойти, и я, даже не думая, следую за ним. И он принимает меня без таблеток. Но с Джеремайей тихо. Он действует, как успокоительное, подавляя безумные желания внутренней искры. Стоит ему посмотреть на меня, и, кажется, сама мания притихает. Однако вряд ли Джеремайя принял бы меня такой, какая я есть. Если расскажу хотя бы об одной ситуации, в которой причиняю кому-то боль, он разочаруется во мне и посчитает такой же сумасшедшей, как и его брат. Хочется веселиться и в то же время быть спокойной. Но как сделать выбор? — Ты подумал над моими словами? О том, что можешь улучшить жизнь в городе, — напоминаю я, скорее всего, резко меняя тему. — Джером ещё на свободе… — Но после, — кладу руки на его плечи, требовательно заглядывая в глаза. — Что ты будешь делать после того, как он исчезнет из твоей жизни? Вместе мы можем сделать лучшую жизнь в Готэме. Спасти этот город, — вкрадчиво говорю я, даже не моргая. — Нужно лишь желание и упорство. Твой мозг, мои усилия — больше ничего не требуется! — Тереза, — он аккуратно касается моей спины, чуть обнимая. — Я не могу давать каких-либо обещаний, пока Джером не будет мёртв. Или надёжно где-нибудь заперт, — заторможенно моргаю, опуская голову, но он тут же касается моего подбородка, заставляя поднять на него взгляд. — Но твоя идея сделать этот город лучше мне нравится. — Правда? — растягивая губы в улыбке, спрашиваю с надеждой. — Правда, — кивает он, не прерывая зрительного контакта. — Но ты ведь понимаешь, что это большая цель, к которой идут маленькими шагами? Нельзя изменить город за один день. На это могут уйти годы, десятки лет… — Нужно начинать с малого, — задумчиво произношу я, отстраняясь от него и переводя остекленевший взгляд на стену. — Нужно обратить внимание людей на проблемы… Но они не послушают. Если только… — замираю на месте, даже затаивая дыхание, — их внимание не обратит кто-то, кто действительно может им помочь. Тот, у кого есть деньги и власть. В городе таких людей полно, но только одному из них должно быть не всё равно на Готэм. Тот, чьё имя знает каждый житель из-за истории, когда он потерял родителей в раннем возрасте. Брюс Уэйн! — Джеремайя, ты гений! — радостно восклицаю я, хлопнув в ладоши и повернувшись к нему. Его взгляд не выражает ничего, кроме непонимания и настороженности. — Извини, не могу остаться, мне нужно срочно уходить, — подлетаю к нему и крепко обнимаю. — Но я обязательно вернусь!