Спасая Готэм

На удивление, голова соображает хорошо после пробуждения. Однако посмотрев на часы, понимаю, что проспала целых десять часов — возможно, это и нормально после рабочих суток, проведённых в Айсберг Лаунж. Да уж, если бы не таблетки, накануне я бы так сильно не вымоталась, а оттого и не легла бы спать, не переодевшись. Сейчас почти полночь. Сажусь в кровати, опуская голову. Внутренняя искра начинает шевелиться, сигнализируя, что сейчас она захочет развлечений. Мелькает мысль, что стоит послушаться, чтобы скоротать время до утра, а там уж снова заняться петициями, но я быстро её отбрасываю, потому что знаю, что вряд ли буду себя контролировать. Поэтому беру таблетки и спускаюсь на кухню. Наливаю стакан воды и выпиваю их. Что ж, теперь самое время… позавтракать? Поужинать? Как вообще называется приём пищи в полночь? Да какая разница! Мотаю головой, пытаясь прийти в нормальное состояние и отбросить эти глупые размышления. Открыв холодильник, в задумчивости смотрю на его содержимое и прикидываю, насколько сильно хочу есть. Явно не настолько, чтобы тратить на готовку слишком много времени. Ладно, придумаю какой-нибудь салат, а на утро поем нормально! После полуночного завтрака принимаю расслабляющую ванну, и это играет со мной злую шутку, потому что я чуть ли в ней не засыпаю, благо, вовремя очнувшись. Горячая вода, успевшая остыть и стать еле тёплой, как бы намекает на то, что мне пора вылезать, и я пару раз прикладываюсь затылком о бортик ванной, тихо хныча. Тут так хорошо, почему нельзя провести здесь целую вечность… Только я, вода и тишина — и ничего больше. Выйдя из ванной и обмотавшись полотенцем, останавливаюсь перед зеркалом, глядя на собственное отражение взглядом «ну и что ты смотришь?» Увы, моя копия не отвечает, что ожидаемо, и я устало вздыхаю и чищу зубы, задумываясь над тем, зачем вообще сейчас занимаюсь этими водными процедурами, если планирую снова лечь спать? Не очень логично, конечно. С другой стороны, я уже привыкла к собственным странностям, так что плевать! Закончив с чисткой зубов, переодеваюсь в пижаму и возвращаюсь в свою комнату. Отлично, Тереза, и чем же мы сейчас займёмся? Можно поехать повеселиться в каком-нибудь баре или разыскать Джерома и придумать что-нибудь интересненькое! Или посмотреть на ночной Нэрроуз! А может лучше позвонить Виктору? Нет! Сжимаю голову, словно пытаюсь выдавить эти глупые мысли из головы. От такого действия внутренняя искра немного затихает, и я надеюсь, что она не возьмёт надо мной контроль. Ну не хочу я веселиться! Ложусь на кровать и устремляю взгляд в потолок, мысленно накидывая список дел на день. Поскольку это воскресенье, можно будет попытать счастья с петициями среди богачей — в конце концов, им всё равно, что подписывать, лишь бы это было хорошее дело. Да, они лицемерны и на самом деле знать не хотят о проблемах других, главное, чтобы с ними всё было в порядке, однако ими легко манипулировать, если нужна помощь. Фу, видеть этих высокомерных выскочек! Ну а что поделать? Если есть желание спасти город, начав с Нэрроуз, придётся временами делать то, что не очень нравится. Да и к тому же если они без проблем будут подписывать мои петиции, то какая разница, с каким лицом они это будут делать? Значит, решено: ложусь спать, а с утра еду к так называемой элите Готэма. Много времени на то, чтобы заснуть, мне не требуется. Однако проблема в том, что просыпаюсь я к семи часам утра. Даже с учётом дороги до нужного мне района это рано — в конце концов, люди по выходным просыпаются позже. Будить их не хочется, потому что они могут разозлиться и, следовательно, не подписать мои петиции. Поэтому мне приходится нарочито медленно купаться и также неспешно одеваться. Благо, на улице неожиданно теплеет до такой степени, что, думаю, можно ходить с расстёгнутым пальто. А это в свою очередь означает, что нужно обязательно надеть приличную одежду и под него — всё-таки не в Нэрроуз еду! Выбрав белые брюки и такого же цвета тонкий свитер с высоким горлом, аккуратно расчёсываю волосы, которые планирую оставить распущенными, при этом внимательно следя за каждой прядкой. Ну вот, уже похожа на приличного человека! Достаю свои самые красивые — и, на самом деле, единственные — серёжки с белыми жемчужинами и надеваю их. Удивлённо смотрю на собственное отражение в зеркале, поражаясь едва ощутимым, но таким весомым изменениям. Как-то даже уверенности прибавляется! Спускаюсь на первый этаж, сразу забрав с собой сумку, в которую заранее положила папку с петициями и бланками для подписей. Оставляю её у выхода, а сама иду на кухню, чтобы перекусить каким-нибудь тостом. Очень некстати встречаю в коридоре Джерома, но лишь раздражённо закатываю глаза — вот он всегда появляется очень невовремя! — Что это за белое пятно посреди всеобщего мрака? — то ли недовольно, то ли, наоборот, восхищённо спрашивает он, следуя за мной на кухню. — Куда собралась? — К готэмской элите, — не сдержавшись и презрительно фыркнув, отвечаю я, отрезая хлеб. — За подписями. — О, тосты? Мне тоже парочку сделай, — просит он таким будничным тоном, словно я обязана готовить ему завтраки. — А ещё что тебе сделать? — возмущённо спрашиваю и поворачиваюсь к нему, крепко сжимая нож в руке. — Не отказался бы от чашечки чая, — растягивая губы в издевательской улыбке, отвечает он. — Аккуратнее с ножом. — Чёрный, зелёный? — любезно уточняю. — Может, с ядом? — Чёрный, без сахара и без яда, — он не перестаёт наглеть, и я лишь раздражённо вздыхаю, однако отворачиваюсь и на полном серьёзе начинаю готовить завтрак на двоих. — А где возмущение? Что за покладистость? — недовольно спрашивает он. — Мне всё равно нужно время потянуть, так что считай, что тебе повезло, — отрезаю тонкие кусочки хлеба и отправляю первую порцию в тостер. — Да и если честно, нет никакого настроения спорить, — признаюсь, ставя чайник на плиту, и открываю шкафчики, начиная искать чёрный чай. — А что так? — Ну знаешь, не каждый день я иду к богачам за подписями! — раздражённо отвечаю, а затем выдыхаю, успокаиваясь. — Не знаю, волнуюсь что ли… — слышу, как Джером подходит сзади, но не обращаю на него внимание, вместо этого доставая кружки. — Да не переживай, всё получится у тебя, — произносит он таким тоном, словно это само собой разумеется, удивляя меня. — Главное, улыбайся — богачи на такое ведутся. На секунду замираю, резко осознавая, что сейчас Джером меня… поддерживает. Без притворства. По-настоящему. Неужели он знает, что такое поддержка? Да ну, бред! Притворяется! — Спасибо, — серьёзно, хоть и с лёгким недоверием, отвечаю я. К счастью, завтрак проходит без происшествий и сексуальных приключений. После еды обуваю чёрные ботинки на небольшом каблуке и надеваю пальто им в цвет. Собственно, оделась почти так же, как и всегда, за исключением серёжек. Это что получается, я обычно… стильная? Даже и не заметила, как изменила гардероб. Видимо, компания Освальда так влияет. Не забыв взять самое главное, выхожу на улицу и сажусь в машину, и уже там говорю водителю, чтобы ехал в Бристоль, тут же ловя удивлённый взгляд: всё-таки это северный пригород Готэма, и от нашего с Освальдом особняка расположен чуть ли не на другом конце города. Однако мою просьбу молча выполняют, чему я рада. Въехав в этот район, водитель уточняет, к какому именно дому меня подвезти, но я говорю, чтобы он остановился и ждал меня, что он послушно выполняет; если эти богачи не будут так же покорно подписывать мои петиции, то буду стучаться в их двери до тех пор, пока они не согласятся. Атмосфера в Бристоле не совсем уютная. Родовые поместья с идеально подстриженными кустиками на переднем дворе величественно идут по обеим сторонам от главной дороги, и под их натиском невольно чувствуешь себя ничтожеством. А ведь совсем недалеко отсюда живёт Брюс Уэйн, особняк которого по каким-то причинам находится несколько в отдалении. Удивительно, но удача пока что на моей стороне, потому что в первых пяти особняках мне никто не отказывает. Хозяева с улыбкой выслушивают мою небольшую речь, а затем, абсолютно не меняя выражение лица, ставят подпись в нужном вместе. И так один за другим. Вообще никаких отличий, словно под копирку! С одной стороны, мне никакой разницы оттого, как именно они реагируют на петиции, нет, но в то же время становится даже не по себе: они ведут себя как роботы. Да уж, элита Готэма, несомненно, поражает. И непонятно, в хорошем ли смысле. Я бы, наверное, не смогла здесь жить. Одно дело, когда ты в таких местах рождаешься и вырастаешь, тогда это кажется чем-то привычным и нормальным. Однако если смотреть на этот район взглядом обычного жителя Готэма, имеющего стабильный, но не огромный доход, то становится жутко. И некомфортно. Поэтому побыстрее обхожу поместья в Бристоле. Благо, их не бесконечное количество, и уже через два часа на крыльях радости возвращаюсь к машине и называю водителю новое место назначения. В сегодняшних планах стоит Южный Готэм — молодая часть города, заселённая преимущественно светскими людьми и всё теми же богачами. Это мне больше по душе, потому что здесь расположены Айсберг Лаунж, где я работаю практически каждый день, и главный офис Уэйн Интерпрайзерс, именуемый Башней Уэйна, — здесь работал мой отец. Хотя в Южном Готэме и много светских и богатых людей, живут они в основном только в Алмазном и Модном округах. В основном, конечно, там проживают чиновники, но можно встретить и разных предпринимателей. А ещё там находятся самые дорогие ювелирные магазины и мелкие, но не менее роскошные, магазины импортной итальянской обуви! При одной только мысли о них внутренняя искра довольно кричит, желая посмотреть на товары хотя бы одним глазком. Нет, сегодня — петиции. Здесь, конечно, приходится провести намного больше времени, потому что эта часть города огромная. Я хоть и не нацелена обойти все дома, но хотелось бы охватить как можно большее количество людей. Под вечер понимаю, что смертельно устала, поэтому сворачиваю свою деятельность. Надо мне каких-нибудь помощников найти. С другой стороны, хочется собственными силами собрать приличное количество подписей… Напоследок своего путешествия посещаю полицейский участок, который, к счастью, располагается в той же Южной части. Внутри — суета, то и дело мимо проходят полицейские, вообще не обращая на меня никакого внимания. Прохожу в самый конец, поднимаюсь по небольшой лестнице, заранее заприметив Джеймса Гордона, который в буквальном смысле завален кипой бумаг. Подхожу к его столу, вежливо улыбаясь. — Добрый вечер, детектив! Вы не против, если я украду минуту Вашего времени? Он поднимает на меня уставший взгляд, который, впрочем, вмиг сменяется на суровый и полный бодрости, по которому понимаю, что лучше бы зашла завтра с утра. Гордон лишь кивает, и я начинаю рассказывать ему про свои петиции, в конце спрашивая, не могли бы его коллеги их подписать. — Жителям Нэрроуз будет очень приятно узнать, что полицейские тоже приложили руку к этому делу. А то вот была недавно ситуация… — вздохнув, намекаю я. — Люди явно недовольны работой сотрудников полиции. — Могу представить, — тяжело вздыхает Гордон. — Оставьте мне, я попрошу коллег подписать Ваши петиции. Во вторник вечером заберёте. Устроит? — Конечно! — восклицаю, отдавая папку. — Хорошего вечера, детектив Гордон! Зная, что в период мании я со своей улыбкой напоминаю сумасшедшего маньяка, сдержанно киваю, чтобы не вызывать лишних подозрений. Мало ли, вдруг меня закроют за решёткой из-за такой мелочи? Возвратившись обратно в машину, говорю водителю, чтобы ехал на Готэмское кладбище, надеясь, что я его несильно загоняла за сегодняшний день. С другой стороны, Освальд ему за это деньги платит, так что может и потерпеть! Никаких намерений посещать Джеремайю у меня нет, просто хочется навестить семью и рассказать им о своих успехах, и уже после этого отправиться со спокойной душой домой и завалиться там спать. Однако после так называемой встречи с семьёй внутренняя искра подначивает заглянуть к Джеремайе, и я соглашаюсь на её уговоры без особого сопротивления. Подходя ближе к лесу, начинаю испытывать странное ощущение, словно за мной кто-то следит. Останавливаюсь. Тишина. Делаю глубокий вдох, успокаивая саму себя, и хочу уже продолжить идти, как слышу позади хруст ветки. Не успеваю обернуться, как меня хватают со спины и прикладывают пропитанную каким-то веществом, имеющим сладковатый запах, тряпку к лицу, не давая ни единой возможности вырваться. Силы постепенно покидают тело, в глазах темнеет, а потом я и вовсе проваливаюсь в беспамятство.

***

Поначалу чувствую невесомость, какая обычно бывает, когда начинаешь просыпаться. Однако вслед за этим приходит смертельная усталость. В глаза ударяет яркий свет, и я неприятно щурюсь, издавая болезненный стон. — Ну наконец-то! — недовольное восклицание слышится как через толщу воды. — Весь день на тебя потратил! Пока проследишь… — на этот раз слова доносятся до сознания намного чётче, и я нахожу в себе силы перестать щуриться. Через несколько секунд до меня начинает доходить, что мои руки привязаны к подлокотникам жутко неудобного деревянного стула, а ноги — к его ножкам. Даже не пытаюсь выпутаться из туго обтягивающих верёвок — бесполезно же. Лучше приберечь силы. Свет, до того казавшийся чересчур ярким, на самом деле оказывается даже тускловатым, однако глазам всё равно неприятно. — Говорить можешь? — грубо спрашивает мужчина, останавливаясь передо мной. Вид у него какой-то бандитский. Похищение людей ему явно подходит. — Смотря с какой целью, — не сдерживаю ехидного смешка, и внутренняя искра одобрительно кивает. Мне бы таблеточки выпить… — На вопросы нужно отвечать чётко и прямо, — его маленькие чёрные глазки злобно на меня смотрят, однако страха не вызывают. Скорее всего, виной тому внутренняя искра, которая вот-вот устроит бунт. — Говорить могу в зависимости от цели рассказа. Например, чтобы поведать о погоде… Меня прерывает хлёсткая пощёчина, от которой на пару секунд перед глазами появляются мерцающие звёздочки. Чувствую, как правая сторона лица начинает гореть. — Похоже, с тобой придётся повозиться. Он отходит в сторону, и я осматриваю комнату, пытаясь сориентироваться в пространстве: судя по всему, мы находимся в гостиной. За окном видны кусты — первый этаж. Поворачиваю голову вправо и вижу лестницу — не квартира. Дом. Комната небольших размеров, обивка дивана на углах старая — вряд ли мы в роскошном особняке. Люстра горит — электричество есть — дом жилой. Странно, но никакой паники нет. Сердце, наоборот, чуть замедляется в темпе, частота дыхания остаётся прежней. Только лишь внутри расползается холод. Перевожу взгляд на мужчину, повёрнутого в этот момент ко мне спиной и самозабвенно роющегося в стоящем на полу ящике. Кожанка, запачканные к низу штаны, ботинки с потёртостями — денег не хватает, но для наёмника неподготовленный, потому что вокруг нет ни одного пистолета. Судя по грубости, он чем-то раздражён, и моё поведение вряд ли является первостепенной причиной. Мужчина подходит и грубо берёт меня за подбородок, заставляя поднять голову. Вот урод, мог бы просто попросить посмотреть на него! В глазах помимо злости замечаю что-то похожее на радость или даже триумф, наверняка вызванный предвкушением. — Ты можешь остаться невредимой, если будешь нормально со мной разговаривать и отвечать на все вопросы, — твёрдо произносит он. Значит, у него нет цели меня убить. — В дела Пингвина не лезу, ничего не расскажу, — сразу заявляю я. — О, так ты знаешь, зачем здесь! — в приятном удивлении восклицает он, отпуская меня. — Нет, просто головой умею думать, — отвечаю сдержанно, и внутренняя искра дрожит в негодовании и желании проявить излишнюю эмоциональность. Без таблеток будет тяжело её сдерживать… — Если бы умела, сейчас бы не язвила, а согласилась бы отвечать, как подобает. — Как подобает кому? — холодно усмехаюсь. — Заложнику? Жертве? А что, где-то закреплены правила поведения? — посмеиваясь, интересуюсь я и в ответ получаю очередную пощёчину. На секунду зажмуриваюсь от разливающейся по правой стороне лица боли, а во рту чувствую кровь — кажется, губа лопнула. — Сумасшедшая, — презрительно выплёвывает он и снова берёт меня за подбородок. — Сдаётся мне, что ты всё-таки прекрасно осведомлена о делах Пингвина. В твоих же интересах ответить на вопросы. — Хорошо, — спокойно соглашаюсь я, вызывая у него удивлённый взгляд. — Что? В данной ситуации это самое логичное решение — отвечать на задаваемые вопросы. — То-то же, — довольно усмехается он, и я делаю вывод, что он не такой уж и умный. Значит, этим надо будет воспользоваться. — Сначала я хочу знать, какого чёрта он так прицепился к моим ребятам? — Ну ты хотя бы конкретизируй вопросы! — возмущаюсь я. — Откуда мне знать, кто эти «твои ребята»? — Группировка «Чёрные змеи», — нетерпеливо поясняет он, и я не сдерживаю смешка. — Что тебя так веселит? — Во-первых, твоя физиономия, во-вторых, название группировки, — честно отвечаю и вижу, как он со злостью сжимает кулаки. — Сам просил отвечать на вопросы. — Отвечай: почему он контролирует каждый их шаг? — Потому что… — протягиваю, на ходу придумывая ответ, — они этого заслужили, — реакция практически молниеносная — очередная пощёчина, но на этот раз с другой стороны. То ли от того, что это было ожидаемо, то ли из-за бесящейся внутренней искры боль притупляется, и я облизываю нижнюю губу, с азартом смотря на мужчину. — Да ты больная на голову! — Зато не торгую наркотиками! — живо отвечаю я. — Не топчу этот город! Не порчу людям жизнь! — подаюсь вперёд, насколько это возможно в моём положении, и холодно шепчу: — Над твоей головой нет нимба, и никто тебя не спасёт. Небеса отказались от тебя… И Ад сделает то же самое! Заливаюсь в смехе, откидываясь на спинку стула. Пусть делает, что хочет! Он всё равно уже проклят, а от меня толковой информации и подавно не получит! — Похоже, пора перейти к более радикальным мерам, — он берёт в руки какой-то инструмент, который я бы назвала гибридом плоскогубцев и щипцов. — Отвечай на… — Этот вопрос мне не нравится, давай следующий, — с вызовом смотря ему прямо в глаза, говорю я. По его горящему взгляду становится предельно ясно, что информация ему нужна позарез, значит, убивать меня — не самый лучший вариант. Потянуть время, он устанет, и найду способ сбежать. Другое дело — какие методы выпытывания информации он предпримет, и смогу ли я их выдержать. — Я давал тебе шанс. Он присаживается на корточки и подносит инструмент к моей левой руке, загоняя его конец под ноготь мизинца, и я, стиснув зубы, сдавленно мычу от весьма неприятных, но терпимых ощущений. Мужчину это ничуть не останавливает. Одно резкое движение — острая боль пронзает мизинец, и я не сдерживаю вскрика. На секунду в глазах мутнеет, но, когда болезненные ощущения стихают, а кончик мизинца лишь отдаёт неприятной вибрацией, я прихожу в себя. Судорожно вздохнув, перевожу взгляд на руку и вижу окровавленный мизинец с напрочь отсутствующим ногтем. В горле образуется ком. Кажется, болевые ощущения под моим взглядом возвращаются, и я поспешно отворачиваюсь. — Уже не так весело, да? — злобно усмехается мужчина. — Не думай, что я какой-то монстр, — он касается моего лица и разворачивает к себе. — Я пойду тебе навстречу и задам другой вопрос. Что у Пингвина в ближайших планах? Кого он планирует убрать следующим? — Убрать следующим? — шёпотом переспрашиваю, восстанавливая дыхание и не обращая внимание на бешено колотящееся сердце. — Он планирует… — хмурюсь, закрывая глаза. — Совсем не помню! Он, не церемонясь, касается на этот раз безымянного пальца, и я, чувствуя холод металлического инструмента, зажмуриваюсь. От локальной вспышки боли, расцветающей яростным огнём, вмиг сбивается дыхание: с такой силой закусываю нижнюю губу, что тут же во рту появляется металлический вкус крови. Руку сводит судорога, и я сгибаюсь, прижимая подбородок к груди. Ничего, ничего… Это всего лишь ногти… Просто переждать… И всё пройдёт… — Ты на редкость преданный бармен, — с каким-то подозрением замечает он, и его голос слышится уже не так отчётливо. — Неужели ты будешь жертвовать собой ради какого-то урода, который тебя даже за человека не считает? — открываю глаза и поднимаю на него взгляд, в который вкладываю всю собранную по уголкам души злость. — Ты, наверное, думала по-другому? — с притворным сожалением спрашивает он. — Тебе не идёт притворство, — зло чеканю слова. — Кого он собирается убрать следующим? — в тон повторяет он вопрос. — Тех, кто зазнаётся, неужели непонятно? Он сжимает средней палец моей руки, и я на автомате отворачиваюсь, зажмуриваясь и готовясь к неизбежному. Снова резкая боль, и из груди вырывается жалобный всхлип, а по щекам стекают горячие слёзы. Тело пробивает крупная дрожь, в ушах шумит, боль незаметно вытягивает все силы. Неизвестно, сколько ещё продержусь. Бросаю короткий взгляд на собственную руку и тут же отворачиваюсь, потому что на месте вырванных ногтей — кровавое месиво, от которого начинает тошнить. — Похоже, ответов от тебя не получить. По крайней мере, сегодня, — он отходит куда-то в сторону. Сижу, опустив голову, и стараюсь привести дыхание в норму. Главное не смотреть на руку. Нужно вытерпеть. Он понимает, что у меня бесполезно что-либо спрашивать. Хочет продолжить завтра? Куда он ушёл? Внутренняя искра впервые в жизни невовремя затихает, и болевые ощущения на месте вырванных ногтей усиливаются, заставляя зажмуриться и задержать дыхание. Чувствую, как внутри нарастает паника. Распахиваю глаза и смотрю вверх, глубоко дыша в попытке успокоиться. Всё будет нормально! Просто потерпеть! Меня не убьют! Надо разозлиться… Когда я злюсь, много адреналина. Мало боли. Но искра… Чёрт, почему она вдруг умолкла? Почему так не вовремя? Это злобная насмешка судьбы! Бог милостив — ну да, как же! Если он так милостив, почему сейчас я нахожусь здесь? «Господь любит тебя, Тереза» — ложь! Не больше, чем уловка! Манипуляция! — Сделаем так, — возвращается мужчина и снова присаживается передо мной на одно колено. Устремляю на него полный ненависти взгляд, однако он его игнорирует, нажимая на кнопки телефона. — Сейчас с твоего телефона я позвоню Пингвину, и ты скажешь ему сюда приехать. Одному. Адрес скажу, — вполне серьёзно говорит он, а я лишь склоняю голову набок, думая, он действительно настолько наивный или просто притворяется. — Не вздумай выкинуть какой-нибудь номер! — Ты думаешь, он действительно приедет сюда? — усмехнувшись, спрашиваю я. — Да ещё и один? А ты что? Убьёшь его? — заливаюсь в истерическом смехе. — Ты такой наивный! Он, разозлившись, снова берётся за мою руку, и на этот раз боль огнём взрывается на указательном пальце, а вслед за ним — на большом. Практически без перерыва. Рука объята адским пламенем и, кажется, ничего не чувствует, но бьётся в конвульсиях. Перед глазами снова пляшут мерцающие звёздочки, а из груди вырывается крик. Однако это не больнее предыдущего раза. — Просите, и дано будет вам… ищите, и найдёте… стучите, и отворят вам… — с большой отдышкой шепчу я, а затем повышаю голос до крика. — Если ты знаешь, что такое терпение! — снова истерически смеюсь, за что получаю звонкую пощёчину. Боль от неё ощущается как что-то абстрактное, словно она далека от меня. Когда затихаю, мужчина отходит в сторону, но практически сразу возвращается. Катит за собой какой-то аппарат, к которому подсоединены провода. Не к добру это. — Ты знаешь, что в Аркхэме до сих проводят сеансы электросудорожной терапии? — интересуется он, и я отчего-то довольно улыбаюсь. — У тебя есть все шансы прочувствовать это на себе! — Думаешь, если поджаришь мои мозги, я тебе что-то скажу? — спрашиваю с язвительной усмешкой. — Давай уж сразу конечности отрезать, чего мелочишься! — резко подаюсь вперёд, отчего мужчина вздрагивает и поднимается, вызывая у меня тихий смех. — Ну или можешь коленную чашечку выбить: как сказал мой бывший начальник, это было очень больно, — резко успокоившись, задумчиво протягиваю я. — Ты даже не представляешь, сколько идей могу подкинуть! — восклицаю, снова оживившись. — А знаешь что? Я дам тебе время, — он отходит в сторону. — Отдохнёшь, придёшь в себя, — возвращается с тряпкой и останавливается позади. — И потом уже поговорим. Он прижимает эту тряпку к моему лицу, зажимая нос. Постепенно перед глазами всё плывёт, и я чувствую, что вот-вот потеряю сознание, однако этого не происходит, отчего становится ещё хуже. Мужчина убирает тряпку от лица и быстро развязывает верёвки, сдерживающие меня. Вот он, шанс вырваться! Но я не могу пошевелить даже пальцем! Он подхватывает меня на руки и куда-то несёт. Поднимается по лестнице. Идёт вдоль коридора. Заносит в комнату. Включает яркий свет. Отпускает, небрежно сваливая меня на пол. Связывает руки. Куда-то перекидывает конец верёвки. Руки резко поднимаются, вынуждая встать. Ощущение, словно я марионетка. Он отходит и окидывает меня внимательным взглядом, в то время как перед глазами выстраивается почти что чёткая картинка, а тело вновь обретает чувствительность. Только сейчас понимаю, что я без обуви. — Подумай над своим поведением, — улыбаясь, кидает он напоследок. — Последи за ней. После этих слов замечаю стоящего в углу человека. Лысый. Крупный. Не внушает доверия. Похититель выходит из комнаты, а так называемый надзиратель становится ко мне спиной и лицом к выходу, похоже, уставившись в телефон. Поднимаю голову и вижу над собой балку, которая проходит под остроконечной крышей. На ней как раз и закреплена верёвка. Руки можно было бы освободить, если бы не натяжение. Перевожу взгляд в сторону выхода. Светильник направлен прямо на меня, значит, если начну двигаться, тень будет позади. Снова взгляд на балку. Можно подтянуться вверх, забраться на балку, развязать верёвку на руках. Но хватит ли на это сил? Смогу ли сделать это бесшумно? Стиснув зубы, делаю глубокий вдох, собирая остатки сил. Действие странного вещества окончательно выветривается, и я обхватываю веревку руками, стараясь игнорировать боль от вырванных ногтей. Подтягиваюсь, пытаясь это сделать максимально бесшумно. Мышцы очень некстати пробивает спазм, однако успеваю зацепиться одной ногой за балку, перераспределяя нагрузку. Одним резким движением подтягиваю вторую ногу и, максимально притянув руки к груди, забираюсь на балку, вовремя вцепившись в неё, чтобы тут же не свалиться. Взгляд непроизвольно падает на пальцы, залитые кровью, которая уже начинает подсыхать, и желудок противно сжимается. Осматриваю веревку на запястьях, пытаясь сообразить, как её развязать. Когда же до меня наконец доходит, отпускаю балку и подношу руки к лицу. Аккуратно цепляю верёвку зубами в попытке освободить запястья. Сердце стучит в бешеном ритме. Дышу поверхностно, боясь, что мужчина услышит меня, обернётся и увидит, чем тут занимаюсь. Когда верёвка ослабляется, развожу руки в стороны, окончательно освобождая запястья. С большим трудом подавляю радостный смешок. Стук сердца раздаётся в голове. Левая рука дрожит сильнее правой, а вдобавок к этому по ней то и дело пробегают неприятные, раздающиеся ноющей болью, вибрации. Смотрю вниз, судорожно перебирая в голове варианты. Дальше вести себя тихо не получится, значит, нужно будет действовать быстро. Неподалёку от мужчины замечаю стеклянную бутылку, стоящую на какой-то коробке. Нужно её разбить. Обо что? Если о голову мужчины, то совсем не факт, что его это как-то замедлит — он всё-таки крупный. Если о пол, то нужно будет изловчиться вонзить осколок прямо в шею. Уйдёт пару секунд на то, чтобы спрыгнуть и прийти в себя. Но и он тоже сначала растеряется, однако опомнится быстрее, чем я. Секунда на то, чтобы среагировать на звук и обернуться. Меньше секунды на сближение. Поймана. Мне нужно выиграть секунду, и тогда всё получится. Перевожу взгляд на веревку, которая по-прежнему закреплена на балке. Осторожно развязываю её и притягиваю к себе. Существенно помочь она не сможет, но если кинуть её в мужчину, это даст время на то, чтобы добраться до бутылки. Боль в левой руке резко вспыхивает, и я с силой кусаю другую руку, чтобы не закричать. Когда она притихает, зажимаю верёвку между коленей и крепко обхватываю балку руками, повторяя про себя, что у меня всё получится. Слезаю с деревянной поверхности, повисая на руках, но долго в таком положении не задерживаюсь и с приглушённым стуком приземляюсь на ноги. Мужчина резко поднимает голову, и в тот момент, когда он оборачивается, кидаю верёвку ему прямо в лицо. Ускользаю вбок, хватая бутылку, и в тот самый момент, когда он уже нависает надо мной, разбиваю её о его голову. Он сгибается пополам, но сознание, как я и ожидала, не теряет. Вместо этого он подбирает один из осколков и, хватая за плечо другой рукой, пытается вонзить его в мой живот, однако из-за моей попытки вырваться лишь ранит. Перед глазами вспыхивают яркие звёздочки, а в районе живота вспыхивает такая боль, что на её фоне вырванные ногти кажутся цветочками. Это конец… Мне не выбраться… Ну уж нет! Внезапно приливает порция адреналина, и я, со злостью стиснув зубы, вонзаю острые края горлышка бутылки ему в шею, тут же отпихивая от себя. Он с грохотом падает на пол. Времени смотреть на его смерть нет. В полусогнутом состоянии, прижимая левую руку к ране на животе, хватаюсь за дверную ручку и поворачиваю её. Выбравшись в коридор, тут же различаю шаги и скрип лестницы и, вообще не думая, толкаю первую попавшуюся дверь, оказываясь в другой комнате. Запираю её на замок и следую к окну, не обращая внимания на боль ни в пальцах, ни в животе. Голова начинает кружиться, и я, добравшись до окна, опираюсь рукой о подоконник. Однако времени задерживаться нет, поэтому открываю окно, оставляя на стекле следы крови. Кажется, эта комната находится прямо над фойе, потому что перед окном оказывается козырёк, который обычно бывает над входом в дом. Сажусь на подоконник и перекидываю ноги на другую сторону. Навес имеет склон, и я, всё же пытаясь хвататься за гладкую поверхность, медленно сползаю к его краю. Приземление ничем не смягчается, я сильно ударяюсь бедром, а болевые ощущения в области живота доходят до такой степени, что кажется, легче сразу сгореть заживо. Уходит секунда или две на то, чтобы сделать глубокий вдох. Картинка перед глазами мутнеет. Нет, сейчас не время падать в обморок! Давай же! Ещё чуть-чуть! Я уже на улице! Кое-как поднявшись на ноги, быстро направляюсь в наобум выбранную сторону. Бежать быстро не получается из-за ужасной боли, которая не утихает ни на секунду, но если идти шагом, то меня поймают. Чувствую босыми ногами сырой холод земли, который немного притупляет все ощущения. Добираюсь до живой изгороди, останавливаясь перед ней в некотором ступоре. Слышу, как громко распахивается дверь, и, не раздумывая, поднимаю руки и продираюсь сквозь живую изгородь, которая, к счастью, оказывается неплотной, но всё же весьма сложной для прохождения сквозь неё! Ветки бьют по ушам и остальным участкам лица, цепляются в волосах, вырывая их. Когда же всё кончается и эти кусты остаются позади, спотыкаюсь о камень и качусь вниз по склону, который коварно поджидает после живой изгороди. Пытаюсь как-то сгруппироваться, но не успеваю. Скатившись кубарем по склону, тут же поворачиваюсь на спину, пытаясь сделать вдох. Рёбра гудят, доставляя неприятные, заставляющиеся мучительно скорчиться, ощущения. Теперь рана на животе не выделяется на всеобщем фоне боли! Нет, я не доживу… Из глаз начинают литься горячие слёзы. Бесконтрольно. У меня нет сил даже на то, чтобы их вытереть. Не смогу добраться до помощи. Не выживу. Могу только лежать на холодной земле и рыдать, пока не истеку кровью. Или не замёрзну. Ну уж нет! Я не зря преодолела этот путь, чтобы вот так просто сдаться в самом конце! Стискиваю зубы до неприятных ощущений и перекатываюсь на живот, стараясь не прикасаться раной к земле. Всё тело болезненно ноет, но сейчас мне на него плевать. Надо добраться до помощи! Найти людей! Я всё равно истекаю кровью, уже нечего терять! Сил на то, чтобы встать, нет, поэтому сгибаю руки в локтях, хватаясь за землю, и начинаю ползти, помогая себе ногами. После трёх подтягиваний снова накатывает истерика, и я не сдерживаюсь, утыкаясь лбом прямо в землю. Из глаз текут слёзы, обжигая, а сердце захлёбывается в собственном ритме. Через несколько секунд истерика сменяется очередной порцией адреналина, и я продолжаю ползти в неизвестную мне сторону. Так и доползаю до шоссе — чередуя рыдания и всплеск сил. Добравшись до самой середины дороги, переворачиваюсь на спину, и тут-то меня накрывает чувство спокойствия и невесомости. Глубоко дышу, переставая чувствовать сильно бьющееся сердце в собственной груди. Боль постепенно притупляется, а пальцы левой руки перестают дёргаться в мелких судорогах. Дыхание постепенно замедляется. Небо… такое тёмное. В детстве мне хотелось быть звёздочкой, потому что мама говорила, что нужно загадывать желание, когда видишь падающую звезду, и тогда она обязательно его исполнит. Я хотела помогать людям, делать то, что они загадывают. Это ведь так прекрасно… Лететь… Ловить желания… И обещать их выполнение. Однако как будто сам Бог даёт знак, что люди не заслуживают помощи. Слева слышится звук, похожий на тот, что издаёт машина, когда едет. Шины по асфальту. Из последних сил поворачиваю голову в сторону звука и различаю яркие фары автомобиля, которые двоятся в глазах. Сил хватает на лёгкую улыбку. Конечности уже ничего не чувствуют. Да и боли практически нет. Машина останавливается неподалёку, из неё выходит какой-то человек, быстро подбегая. Лицо смутно напоминает водителя, который возил меня весь день чуть ли не по всему Готэму. Он подхватывает меня на руки и несёт к автомобилю. Его руки… практически их не чувствую… Усадив меня на заднее сиденье, он так же быстро оббегает автомобиль и садится за руль. Глаза сами закрываются, а дыхание замедляется до такой степени, что вообще не понимаю, правда ли дышу. — Вези её к Доку! — слева раздаётся совсем знакомый голос. — Тереза? — с паникующего он сменяется на встревоженный. — Не смей терять сознание! — чья-то рука мягко, но в то же время настойчиво тормошит моё плечо. — Только попробуй не выжить, я тебя с того света достану! Освальд… Уголки губ приподнимаются, но сил на то, чтобы открыть глаза, так и не появляется. — Звёзды… — шепчу, не слыша себя. — Падают… Радуют… Звёзды… Падают… Слова больше не вырываются, но я усердно продолжаю еле шевелить губами, чтобы оставаться в сознании. Нельзя сейчас умирать. Не пришло время. Я же ещё ничего не сделала… В непонятном, то ли предсмертном, то ли просто предобморочном, состоянии происходит полная дезориентация, и я пропускаю тот момент, когда оказываюсь на какой-то твёрдой поверхности, а надо мной нависает ярчайшая лампа в мире, которую вижу в ту короткую секунду, когда сил хватает на то, чтобы приоткрыть глаза. Это звезда? Я стала звёздочкой? Когда я исполню чьё-то желание? Резкая боль разливается в области живота, распространяясь, кажется, на каждую клеточку тела. Она не прекращается, и я кричу, точно не зная, вырываются ли из меня какие-либо звуки. Что-то острое и неприятное. Как будто… душу вытаскивают… Со всеми звёздочками такое происходит? В какой-то момент боль прекращается. Ничего больше не чувствую. Не слышу. Не вижу. Только холод. И мрак.