Спасая Готэм

Ноющая боль в районе пальцев. Как густая лава. Тело чувствуется отдалённо. Пошевелиться крайне трудно. Болото, топь? Что-то тяжёлое. Давит. Груда камней, снежная лавина? Дышать легко. Свобода, безопасность? Тепло. Мягко. Уютно. Больно. Где же звёзды? Они были так близко. Почти что касались, так ласково. Утешали. Что-то шептали. Обещали покой. Вырывали душу. Причиняли боль. Мучили. Звёзды падают. Радуют. Мучают. Реальность накатывает резко, заставляя распахнуть глаза. Свет вызывает слёзы, но не зажмуриваюсь. Надо привыкнуть. Всё быстро пройдёт. Тепло — одеяло. Мягко — постель. Уютно — собственная комната. Больно — перебинтованные пальцы. Ярко… свет. — Тереза! — раздаётся голос совсем рядом. Взволнованный, встревоженный, но отчего-то радостный. — Какого… — пытаюсь принять положение сидя, не обращая внимание на боль в пальцах и ещё какое-то неприятное ощущение в районе живота. — Это реальность? — уточняю у пустоты, чувствуя, как сознание постепенно приходит в строй. — Звёзды исчезли… — произношу на выдохе, сгибая колени и опираясь на них локтями. — Тебе лучше не вставать… — снова раздаётся голос, на этот раз уже не такой встревоженный. Убираю руки от лица и, не переставая щуриться, поворачиваю голову вправо. Взгляд зелёных глаз окончательно убеждает в том, что всё сейчас происходящее — реальность. Внутри разливается приятная радость, которая, впрочем, прерывается физическими ощущениями, весьма неприятными. Память снова начинает работать, выдавая последние воспоминания. — Боишься, что умру? — неприятные ощущения в области живота на секунду усиливаются, и я противно морщусь. — Всё очень плохо? — Ну тут как посмотреть, — осторожно отвечает Освальд, и я перевожу на него недовольный взгляд. — Если осложнений не будет, тогда всё хорошо. — Подожди, — пальцами здоровой руки тру переносицу, копаясь в самых последних воспоминаниях. — Та боль, которая была перед тем, как я отключилась… — память выдаёт сравнения с вытаскиванием души и звёздами. — Что со мной делали? — непонимающе спрашиваю, снова переводя взгляд на Освальда. — Только не говори, что зашивали наживую… — На наркоз не было времени… — Невероятно! — восклицаю, а затем аккуратно спускаю ноги на пол. — Сколько мне с этим ходить? — поднимаю левую руку с перебинтованными пальцами. — Конкретно с этим — недолго. Нужно менять повязки раз в день до заживления ран. И вообще, вернись в постель, тебе нужен отдых! — нервно восклицает он, но я никак на это не реагирую, смотря на него в упор. — Тереза, я серьёзно. Приподнимаю край шёлкового топа и вижу прикреплённую к правой стороне живота повязку. Как ни странно, боли нет, просто неприятные ощущения. Возможно, это хорошо? — А с этим что? — Повязку надо менять два раза в сутки, — отвечает он и садится рядом. — Что вообще произошло? — О, ну там ничего интересного, — отмахиваюсь я. Внутренняя искорка почти не ощущается, вызывая смятение: неужели мания так быстро и резко закончилась? — «Чёрных змей» знаешь? — Да, но как… — непонимающе начинает он, но почти сразу же замолкает, в изумлении распахивая глаза. — Это они тебя так? — в его голосе столько злости, граничащей с яростью, что я невольно отодвигаюсь. — Не все, конечно, но, в целом, да, — отвечаю осторожно, надеясь не попасть под волну гнева. — Так и не поняла, что они от меня хотели. То ли узнать о твоих планах, то ли вообще занять место. Кто их разберёт? — Освальд молчит, но по его взгляду понимаю, что эти змеи уже мертвы. — Я им ничего не рассказала, так что всё в порядке, — на всякий случай добавляю я. — Освальд? — Я их убью… — со злостью шепчет он и поднимается. — Эй, стой! — возмущённо восклицаю я, тоже пытаясь встать настолько быстро, насколько это сейчас возможно, не обращая внимания на неприятные ощущения во всём теле — да уж, склон, по которому я кубарем скатилась, даёт о себе знать. — Я тоже хочу принять в этом участие! — Тебе нужен постельный режим! — Я себя и так прекрасно чувствую! — скрещиваю руки на груди, игнорируя лёгкое головокружение и мерцающие звёздочки в глазах. — Он меня пытал, и поверь, сил на месть у меня хватит, — пальцы левой руки снова начинает жечь. — Только выпью обезболивающее и позавтракаю… — Ладно, — раздражённо соглашается он, закатывая глаза. — Всё равно буду рядом...

***

От вида гостиной, где мне вырывали ногти, становится мерзко, и я с трудом подавляю рвотный рефлекс. Наверное, зря всё-таки ела… В этот дом мы приехали достаточно маленькой компанией: я, Освальд и его подчинённый, который по совместительству ещё и водитель. Тот, кто пытался выудить из меня информацию, похоже, сбежал, потому что все комнаты оказываются пустыми. — Зато мы нашли мои вещи, — пожимаю плечами, мысленно радуясь телефону, обуви и пальто, которые так здесь и остались. — Он же должен сюда вернуться? — задаю вопрос, который так и остаётся без ответа, в это время прохаживаясь по гостиной. Еда творит чудеса — у меня есть силы на такие простые вещи, как ходьба! Да и внутренняя искорка, всё-таки не до конца затихшая, делает своё дело. Или это из-за обезболивающего… Вдруг входная дверь резко распахивается, и входит неизвестный паренёк лет шестнадцати, который испуганно осматривает нас, тут же поднимая руки в мирном жесте. На какую-то долю секунды мне даже становится его жалко. Освальд спрашивает его о Дэвиде (том самом бандите, который меня пытал), а паренёк лишь рассеянно мотает головой, бормоча что-то в ответ. Жалость, которую я испытывала несколькими секундами ранее, сменяется раздражением и нетерпением. — Нет-нет, ты точно знаешь, где он, не надо притворяться, — подхожу к нему почти вплотную, и паренёк вжимает голову в плечи. — Скажешь или тебя заставить? — он лишь испуганно трясёт головой, и я вздыхаю. — Рик, — обращаюсь к водителю Освальда, — усади нашего гостя на заднее сиденье машины. Хочу поговорить по душам, — притворно-мило улыбаясь, не свожу взгляд с паренька. Через пару минут мы все вчетвером оказываемся в автомобиле. Прошу водителя выехать на дорогу, а сама поворачиваюсь к пареньку, изучая его пристальным взглядом. Освальд, сидящий на переднем сиденье, не говорит ни слова. — Ну что, расскажешь, где искать Дэвида? — Я н-не могу… — Не можешь или не хочешь? — уточняю, смахивая воображаемые пылинки с его кожаной куртки, тем самым пугая его ещё больше. — Он тебе ничего не сделает, поверь. Ну то есть… даже я сбежала, хотя была связана по рукам и ногам! — не сдерживаю смешка. — Он тебе ничего не сделает, — повторяю с уверенностью. — Н-не надо… пожалуйста, — испуганно просит он. — Не заставляйте м-меня… — Видит Бог, я старалась выяснить по-хорошему, — прикладывая левую руку к сердцу, шепчу я. — Рик, прибавь скорости, пожалуйста. Водитель выполняет мою просьбу. Не собираясь медлить и секунды, тянусь к двери со стороны паренька и открываю её, а затем беру его за ворот одежды и наклоняю лицом к асфальту. Он кричит, умоляя остановиться, но я лишь наклоняю его ниже. — Если не хочешь, чтобы асфальт рассёк твоё лицо, отвечай, где Дэвид! — зло восклицаю я, прилагая все усилия, чтобы удержать паренька. В районе живота появляются неприятные ощущения. Главное, чтобы швы не разошлись… — Он в баре… — В каком? — ответа не слышится, и я надавливаю на него. Он снова кричит, прося остановиться, но тут же выдаёт название бара, и я удовлетворительно улыбаюсь, возвращая его в машину и захлопывая дверцу. — Вот видишь? Было несложно, — улыбаюсь, хлопая его по плечу. — Что будем с ним делать? — Пока оставим, — сосредоточенно отвечает Освальд. — Высадим где-нибудь. — Да ты везунчик! — восклицаю, снова переводя взгляд на паренька, который от ужаса едва ли дышит. — Можно я подожду вас в доме Дэвида? Есть идея, как его заставить говорить. Освальд довольно хмыкает и соглашается. Рик подъезжает обратно к дому, и я выхожу из машины. Когда они скрываются из вида, вдыхаю свежий воздух полной грудью, осматриваясь. Домик-то хороший! И расположение замечательное: близко к городу, но в округе соседей нет. Захожу внутрь и взглядом цепляюсь за аппарат, которым меня пытались напугать. Что ж, всё-таки пригодится! Выглядит интересно, только вот не совсем понятно. Надо бы разобраться, как с ним работать… Когда Освальд и Рик возвращаются с Дэвидом, уверенность которого поубавилась по сравнению с прошлым разом, внутренняя искра успевает затихнуть практически насовсем, однако она снова оживляется при виде того, по чьей причине я сейчас здесь нахожусь. Не говоря ни слова, указываю на стул, стоящий посреди гостиной, и на него усаживают Дэвида, связывая, а он бормочет что-то себе под нос — вероятнее всего, это мольбы о пощаде или же, наоборот, отрицания собственной провинности. Заметив меня, он на несколько секунд замирает, а затем одаривает недобрым взглядом, словно это я тут зло, решившее распоряжаться его жизнью. На это никак не реагирую, отходя в сторону и наблюдая за разворачивающейся картиной со стороны. Освальд умело сдерживает гнев, хотя главарь «Чёрных змей» так и напрашивается на плохое отношение. Как ни странно, Дэвид отвечает на все вопросы, не скрывая ни того, что он меня похитил и пытался узнать все имеющиеся планы на другие группировки, в том числе и на его собственную, ни того, что ему явно не нравится положение в преступном обществе. Наверное, надеется выжить. Или просто боится умереть. Слушая его ответы, хмурю брови, задумываясь. Он ведь действительно глупый, потому что его действия лишены всякой логики. Как выясняется, до этого он следил за мной целый месяц, убеждаясь в том, что я могу быть в курсе дел Освальда, а затем, не продумав дальнейшую стратегию, просто похитил меня, посчитав, что так просто выбьет ответы на интересующие его вопросы. Он совершенно не думал о том, что приближенные люди — это те, кто предан. Интересно, на что он рассчитывает? Может, на то, что его люди придут за ним и спасут? Или на неожиданную снисходительность Освальда? Так любопытно, что творится в его голове! Без особого труда получив ответы, Освальд кивает мне, наконец разрешая вершить задуманное правосудие, и я заметно оживляюсь, чувствуя, как снова просыпается внутренняя искорка. — Ну что, Дэвид, — подкатываю аппарат электросудорожной терапии к нему. — Помнишь, ты запугивал меня вот этой штуковиной? — трепетно беря в руки электроды, спрашиваю я. — Ты ведь это не всерьёз… — Я-то? — обиженно спрашиваю, на секунду замерев на месте. — Я всегда серьёзна! Ты, кстати, откуда вообще эту штуковину вытащил? — в ожидании смотрю на него. — Эй, я не со стенкой разговариваю! — Раньше работал санитаром в Аркхэме, при увольнении и забрал, — нехотя отвечает он, с плохо замаскированным страхом косясь на аппарат. — Как сувенир? — усмехаюсь, начиная цеплять электроды на его голову. — То есть ты знаешь, как этим пользоваться? — закончив с электродами, вновь возвращаюсь к аппарату. — И на сколько мне нужно выкрутить? Давай, отвечай, а то поставлю всё на максимум! — Средняя мощность тока на три секунды, дальше всё зависит от продолжительности судорог, — выдаёт он на автомате, удивляя меня. — «Дальше» будет зависеть от моего желания, но спасибо за введение в курс дела! Кручу колёсики так, как и сказал Дэвид, честно и добросовестно выполняя свою работу — в конце концов, я же не хочу убить его после первого же раза! Это будет как-то невесело и несправедливо по отношению ко мне. Нажимаю кнопочку «включить». Жужжание аппарата. Крик боли, через несколько секунд резко прекращающийся. Хмурю брови, не понимая, удовлетворена ли я результатом. Склоняю голову набок, ожидая, когда Дэвид придёт в себя: пока что он тяжело дышит, согнувшись и время от времени содрогаясь. Я думала, это будет веселее… Зато он испытывает боль, а значит, месть получается! Получается же? Любезно прождав с минуту, увеличиваю продолжительность воздействия тока до пяти секунд и снова нажимаю кнопку «включить». Из груди Дэвида снова вырывается истошный крик, его кулаки сжимаются, а сам он так сильно дёргается, что на секунду кажется, что верёвки не смогут его сдержать. Когда подача тока прекращается, он обессиленно обмякает на стуле, а глаза его закрываются. Каждые две секунды конечности непроизвольно дёргаются, и я терпеливо жду, когда это прекратится. Бог любит троицу. На этот раз немного добавляю мощности тока, оставляя продолжительность воздействия прежней — всё те же пять секунд. Включаю и безэмоционально наблюдаю за мучениями того, кто вчерашним днём возомнил себя тем, кто распоряжается чужими судьбами. Радости и какого-то особого трепета это не вызывает; куда больше эмоций приносят глупые выстрелы под ноги прохожим. Джером бы разочаровался в моём умении веселиться. Не дожидаясь окончания судорог, отцепляю электроды от головы Дэвида и просто кидаю их на пол, ни о чём уже не заботясь. Говорю Освальду, что дальше он может делать с ним всё, что угодно, и выхожу на улицу. Свежий воздух окончательно приводит в спокойное состояние, которое даже внутренняя искорка не смеет тревожить. Что-то она совсем притихла… Удовлетворение от причинения ответной боли есть, пусть и не в том виде, в котором я бы хотела. Это всё из-за уходящей мании. Почему такой резкий спад? Уж не из-за нерегулярности приёма таблеток? Неужели я снова возвращаюсь к тому периоду, как только бросила лечение — тогда ведь фазы были совсем короткие. Чёрт, знала же, что нельзя бездумно пить эти таблетки! Ну что за дура! Раздосадовано вздыхаю и плетусь к машине.

***

После инцидента с Дэвидом, в частности, после его быстрой смерти от пистолета, Освальд отправляется по своим делам, и в особняк я возвращаюсь одна. До конца не разобравшись со своим нынешним состоянием, отправляюсь в ту самую небольшую гостиную, где рассматривала рисунки Себастьяна. Это хорошее место для размышлений. Изменив излюбленной привычке сидеть на полу, ложусь на диван, сгибая ноги в коленях; так и тело расслабляется, и думается лучше — потолок больно уж красивый. Возникает вопрос, касающийся моего лечения. Есть два варианта: начать ходить к психотерапевту и пить таблетки регулярно либо терпеть колеблющиеся без какой-либо определённой логики фазы. Второй вариант кажется безумным, но первый хочется выбирать ещё меньше. Продолжать принимать препараты просто так, по ощущениям? Бред. Ничего хорошего из этого не выходит. Нет, если всё-таки взять себя в руки, что-то толковое да получится. Как вообще так получилось, что вчера я чувствовала бесящуюся и мечущуюся из стороны в сторону искру, а сегодня её практически уже нет? Может, этот случай с похищением так повлиял? Ну а что, это ведь достаточно травмирующая ситуация, а вкупе с нерегулярным приёмом таблеток — верная причина такой резкой смены фаз. Так что же делать? — Вообще-то, это мой диван, — в сознание резко врывается голос Джерома, и я недовольно вздыхаю — вот и подумала. — Не-а, я присвоила его раньше тебя, — возражаю, оставаясь лежать. — Ну ты хотя бы подвинься, — с притворной обидой протягивает он, останавливаясь рядом. — Нет, найди себе другое место, я сейчас не настроена ни на разговоры, ни на секс, ни на просто нахождение в чьей-либо компании. — Ты такая злая! — восклицает он, а затем касается моей головы, пытаясь её поднять. — Эй! — возмущаюсь я, машинально приподнимаясь, а Джером этим пользуется и садится на диван. — Почему из всех мест в особняке ты выбрал именно этот диван? — Могу задать тебе такой же вопрос, — с не привычной для него серьёзностью произносит он. — Что с рукой? — Ничего, — нагло устроив голову на его ногах, прикрываю глаза, не желая его хотя бы видеть. — А может всё-таки расскажешь? — На работе проблемы возникли, вот мои пальчики и пострадали. Да и не только они, — его рука касается моей головы, отчего я вздрагиваю, но глаза не открываю. Прикосновения аккуратные и… нежные. Всё бы ничего, если бы по голове меня гладил кто-то другой, а не Джером, для которого существует только боль. — А что ещё? — он умело прячет всякую эмоциональность. — Спрашиваешь, чтобы знать, где боль приживётся лучше всего? — хмыкаю, но ответа не дожидаюсь. — На животе небольшая рана, пустяки. Я вообще-то думала, пока ты не пришёл! — раздражаюсь. — И о чём же? — со смешком спрашивает он, явно издеваясь. — О своём состоянии, — отвечаю серьёзно, понимая, что нет смысла это скрывать. — Наверное, этими таблетками я сделала себе же хуже. — А я говорил, что тебе не нужны таблетки! — победно восклицает он, на пару секунд переставая гладить меня по голове. — Понимаешь, все эти лекарства придумали для того, чтобы загонять людей в рамки. Ты вот зачем пьёшь таблетки? — Чтобы сдерживать себя. — А сама ты хочешь себя сдерживать? — Нет, — даже не задумываясь, отвечаю я. — Но это нужно делать, потому что… — Потому что общество так говорит, — с нотками скуки перебивает он. — Это другие хотят, чтобы ты действовала как остальные. Соблюдала определённые рамки, выходить за границы которых нельзя. Принимая таблетки, ты просто подстраиваешься под остальных. С ними ты уже не являешься собой, а становишься пустой марионеткой. В задумчивости хмурюсь. Не то чтобы слушать рассуждения психопата о лечении ментального расстройства является правильным, но в его словах как будто бы есть правда. Почему все люди должны быть одинаковыми? Почему депрессия или мания считается чем-то, что нужно лечить? Это бессмысленно! — Я не хочу говорить на эту тему, — спокойно заявляю, осознавая, что он посеял зерно сомнений в моей душе. — Давай-ка лучше обсудим твои планы на будущее! — издевательски улыбаюсь, зная, как Джером не любит говорить о чём-то, что связано с его «проектами». — Что ты задумал и зачем тебе Освальд? — прямо задаю интересующие вопросы, открывая глаза и принимая положение сидя. — И откуда такая заинтересованность? — хитро прищуривается он. — Ну ты ведь зачем-то интересуешься моими ментальными проблемами, тогда почему мне нельзя спросить о твоих планах? — пожимаю плечом, приближаясь к Джерому почти вплотную. — Что ты задумал? — Мы с тобой, может, и близки, но я ничего рассказывать тебе не буду. — Зануда, — кидаю я, зная, что это его заденет, и кладу голову ему на плечо. — В твои планы входит большое количество смертей? — Нет. — Серьёзно? — искренне удивляюсь. — Решил сменить тактику? А как же запугивание несчастных жителей города? Или всё уже, бесполезно? — Зачем пугать тех, кто и так уже напуган? — задаёт он риторический вопрос, и, к своему неудовольствию, я с ним соглашаюсь: его действительно боятся даже больше, чем Освальда. — Я — художник, который вскоре покрасит город в безумие. Эта реплика заставляет меня настороженно нахмуриться. Город в безумстве? — И что же, эта «покраска» не приведёт к твоей смерти? — стараюсь звучать безразлично, но по самодовольной усмешке Джерома становится понятно, что миссия провалена. — Волнуешься за меня? — Может и волнуюсь, — грустно отвечаю, понимая, что нет смысла скрывать своё отношение к Джерому. С ним весело, и мне не хочется, чтобы это «весело» уходило из моей жизни. Пусть он раздражает, злит, но расставание с ним приведёт к внутреннему коллапсу. Похоже на зависимость… И когда только я так успела привязаться к нему? Он касается моего подбородка, заставляя посмотреть на него. Как и предполагала, в его взгляде нет ничего кроме самодовольства и безумного отблеска. — В этот раз мне никто не помешает. Нет, Джером мне не нужен. Не нужен. — Не будь таким самоуверенным, — шепчу я и отстраняюсь от него. Сейчас самое время разрушить идиллию. — А каким образом Джеремайя входит в твои планы? — он недовольно закатывает глаза, а я продолжаю. — Нет, серьёзно, расскажи про ваши отношения. — Тут нечего рассказывать, — вмиг разозлившись, отвечает он и хочет уже встать, но я останавливаю его, хватая за руку. — Пожалуйста! — Хорошо! — он вырывает руку из несильной хватки и устремляет взгляд, полный ненависти, прямо на меня, вызывая по всему телу неприятные мурашки. — У моего братца с детства была развитая фантазия. Склонность приукрашивать. Он лжец, — с тихой яростью произносит он. — Да, я не был идеальным ребёнком, но я никогда не пытался убить собственного брата. Но нет, ему же захотелось выделиться, он придумал целую историю о том, как я пытался задушить его во сне! — он повышает голос, и я невольно напрягаюсь всем телом. — Конечно же, наша мамаша поверила ему! Ему нельзя не верить, — он снова понижает голос практически до шёпота. Не зная, что ответить, в растерянности молчу, не сводя с него взгляд. В гостиной повисает тишина, не желающая быть нарушенной хрупкими словами. Джером, больше ничего не произнося, встаёт и уходит, оставляя меня в одиночестве. Вот это дела… И кому из них верить? С Джеромом всё понятно, он не раз доказывал действиями тот факт, что с его психикой явно есть большие проблемы. Он вполне мог пытаться убить собственного брата, но… возможно, даже он не настолько отбит на голову, чтобы сделать такое. А Джеремайя вполне может врать, чтобы защитить себя и оправдать собственную паранойю. Кто знает, может он там у себя в бункере придумывает план по уничтожению мира? К тому же, он умный, с образованием инженера, так что недооценивать его точно не стоит. Кто-то из них врёт. Вот только кто? А ещё он ничего не сказал об Освальде, и это заставляет меня думать, что что-то пойдёт явно не по плану. Неужели Джером его убьёт? Как-то это бессмысленно. Или забавы ради? Здесь остаётся надеяться на живучесть Освальда. Ну что за люди меня окружают! Дурдом какой-то! Остаток дня я провожу как и подобает больному: в лежачем положении. Поздним вечером меняю повязку на животе, а затем перехожу к пальцам, неприятно морщась при виде отсутствующих ногтей. Вроде выглядит не так уж и плохо, а почему-то всё равно противно. Осторожно наношу специальную мазь и жду пока она впитается, после чего аккуратно забинтовываю, что делать в одиночку не так уж и просто. Но я ведь никому не доверяю это дело, так что приходится мучиться. Закончив с этим, чищу зубы и прохожу обратно в свою комнату, чтобы продолжить ничего не делать. Забрав волосы наверх, чтобы они не мешались, переодеваюсь в пижаму. В какой-то момент слышу, как закрывается дверь в спальню Освальда, и мои мысли невольно возвращаются к до сих пор неизвестному, но наверняка безумному плану Джерома. Интересно, все ли члены «Легиона Ужаса» в курсе о предстоящем сумасшествии? Любопытно, конечно, как он это реализует… Совершенно неожиданно в голове складывается пазл. Пугало нужен Джерому вовсе не за тем, чтобы распылить токсин страха… Он нужен для создания другого токсина! Уверена, Джонатан достаточно умный, чтобы создать что-то, что будет вызывать у людей сумасшествие, а уж за распространение можно не переживать — с этим у них проблем не будет. Кончики пальцев холодеют, и по телу пробегают неприятные мурашки. От этой догадки становится не по себе. Перевожу задумчивый взгляд на дверь — оставаться одной сейчас совсем не хочется. Поколебавшись ещё пару секунд, выхожу в коридор и стучусь к Освальду, надеясь, что сейчас он в настроении. Из-за двери слышится спокойный голос, и я улыбаюсь и вхожу. — Джером ведь посвящает тебя в свои планы? — едва ли закрыв за собой дверь, спрашиваю я. Освальд, до этого снимавший пиджак, удивлённо на меня смотрит. — Конечно! — говорит он таким тоном, словно это должно быть очевидно. — А ты точно в этом уверен? — уточняю с подозрительным прищуром, скрещивая руки на груди. — Ты знаешь о своей роли после того, как Джером сделает… что бы там ни было? — К чему ты клонишь? — он останавливается у столика в углу и наливает виски в стакан. — К тому, что Джером запросто может от тебя избавиться, как только получит желаемое, — с раздражённым волнением отвечаю я, забирая стакан из его рук и отставляя на стол. — Тереза, успокойся, ничего со мной не случится… — Уверен? У меня плохое предчувствие. Он вздыхает и указывает на кресло, стоящее рядом со столиком, и я усаживаюсь в него, тут же подтягивая колени к груди. Освальд так и не притрагивается к виски: вместо этого он обходит меня и касается плеч, заставляя тут же напрячься. — Расслабься, это всего лишь массаж, — спокойно говорит он. Тепло его рук практически обжигает кожу, и расслабиться до конца совсем не получается. — Если я говорю, что ничего плохого не случится, значит так и будет, — массирующие движения постепенно вгоняют меня в спокойное состояние, а ровный, уверенный голос Освальда заставляет поверить ему на слово. — Верю, — тихо отвечаю, прикрывая глаза и предаваясь приятным ощущениям. Была бы я котёнком — давно замурчала бы от удовольствия. — Я так и не поблагодарил тебя. — За что? — на мгновение напрягаюсь, хмурясь, но его тёплые руки мгновенно расслабляют. — Ты рисковала жизнью только чтобы не рассказать о моих планах, — задумчиво произносит Освальд. — Никто такого для меня не делал. И вряд ли сделает, — мрачно добавляет он. — Ерунда, у меня просто инстинкт самосохранения отсутствует! — отмахиваюсь я со смешком. — Тереза, я серьёзно, — он делает паузу, от которой мне, если честно, становится не по себе. Если бы не успокаивающий массаж, я бы наверняка начала нервничать. — Куда проще было бы сдать меня и гарантированно сохранить себе жизнь. — То есть предать тебя? — уточняю, нахмурившись. — Да даже если и так, ты бы всё равно пристрелил потом, узнав об этом, — атмосфера приобретает более интимный характер, и становится даже как-то неловко. Но, как говорится, раз уж начала, надо продолжать. — Я, наверное, даже если захочу предать тебя, то не смогу: слишком много ты для меня сделал. По правде говоря, ты — единственная причина, по которой я всё ещё жива. Он перестаёт делать массаж, однако рук с моих плеч не убирает. Хмурюсь, продолжая сидеть в кресле и не двигаться. Жду минуту, две, но он так ничего и не произносит. — Освальд? — осторожно спрашиваю я, не понимая, в чём дело. — Это… Нет… Извини… — бормочет он, отходя от меня, и я в непонимании поворачиваю голову в его сторону, наблюдая за тем, как он нервно-хромающей походкой направляется к окну и сжимает дрожащие кулаки. — Я сказала что-то не то? — осторожно спрашиваю, даже не моргая. Он молчит. Не зная, что делать, тихонько подхожу к нему и касаюсь плеча, однако он и на это никак не реагирует. Приближаюсь практически вплотную, пытаясь понять его эмоции и при этом не сделать неверный шаг. — Так не должно быть, — с отдалёнными истеричными нотками тихо произносит он, продолжая смотреть в окно невидящим взглядом. — Это… неправильно! — Что именно? — непонимающе спрашиваю я, но руку с его плеча не убираю. — Всё это! — на этот раз в голосе нотки истерики слышатся отчётливее. — Дело в том, Тереза, что изначально это было лишь… — он делает паузу, не решаясь сказать следующее слово, — манипуляцией, — сердце куда-то проваливается, и я в неверии распахиваю глаза. — Твоя работа барменом, проживание в моём особняке, да даже тот чёртов раз в ванне — всё это было лишь видимостью того, что я тебе доверяю! Убираю руку с плеча и делаю осторожный шаг назад, взглядом сверля его спину. — Ты это делал для того, чтобы я была тебе предана? — спрашиваю тихим шёпотом, едва ли держа эмоции под контролем. Сердце болезненно ноет, не выдерживая этой правды. — Чтобы я доверилась тебе в ответ? — повисает тишина, подтверждающая мои догадки. На секунду закрываю глаза, и несколько слезинок скатываются по щекам. — Когда ты это всё придумал? — Когда собрал о тебе всю информацию. Тогда я понял, что тобой будет легко управлять, — с горечью и сожалением отвечает он, выпрямляясь, но не поворачиваясь ко мне лицом. — Однако я не рассчитал, что действительно привяжусь к тебе. — И как долго ты притворялся? — голос предательски дрожит, и я стискиваю зубы, чтобы вконец не расплакаться. — До того самого момента, пока ты не показала рисунки своего брата, — он разворачивается ко мне, и его взгляд наполнен таким сожалением, что сердце невольно сжимается. — Когда ты вытащила меня из Аркхэма, я понял, что добился своего, но… никакого облегчения или триумфа не было. Мне было неприятно от осознания того, что я добился твоей преданности таким подлым путём и… — он с горечью усмехается и отводит взгляд в сторону. — Тогда я понял, что в моём плане что-то пошло не так. Чувствую, как к щекам приливает кровь и как горячие слёзы стекают по ним, наверняка капая на шёлковый топ. Сердце трепыхается в грудной клетке, словно птичка, желающая выбраться из клетки на волю. Прижимаю правую руку ко рту и качаю головой. — Тереза, — он делает шаг навстречу и уже хочет коснуться меня, но я тут же отхожу. — Сейчас я не притворяюсь. Мои чувства к тебе реальны. — А что, если это очередная манипуляция… — шепчу, убирая руку от лица, и качаю головой. — Я не могу… Разворачиваюсь и выхожу из комнаты, не желая продолжать этот разговор. Ураганом врываюсь в свою спальню и захлопываю дверь, запирая её, а затем сползаю на пол, зажимая рот руками, чтобы не издавать никаких звуков. Слёзы не перестают литься, и я даже не пытаюсь их остановить. Хочется сжаться калачиком и испариться, выплакаться и перестать существовать, хочется… В дверь настойчиво стучат, а затем слышится взволнованный голос Освальда, но я даже не предпринимаю попытки вникнуть в его слова, которые становятся для меня фоновым шумом. Когда за дверью стихают всякие звуки, поднимаю голову, бездумно рассматривая потолок. А ведь я до сих пор зависима от него… во всех смыслах. Да, я могу сменить работу и место жительства, но насколько меня хватит, прежде чем снова скачусь в ту яму, из которой выбралась лишь благодаря Освальду? Месяц, два? А дальше… смерть? Начинаю истерично смеяться, осознавая собственное положение. Мне некуда идти… Боже, какая ирония! Тот, кому доверяла больше всего, оказался предателем! Да что там… я собственными усилиями поставила себя в такое положение! Глупая, доверчивая Тереза! С силой ударяю себя по ноге, и истерический смех сменяется слезами. Вцепляюсь ледяными руками в волосы, сжимая их и оттягивая, чтобы физические ощущения вытеснили эту гадкую, мерзкую душевную боль. Надо держать себя в руках! Но как… Через какое-то время, когда слёзы заканчиваются, а пустые, нервные содрогания прекращаются, поднимаюсь с пола и безынтересно рассматриваю комнату. Подхожу к шкафу и выбираю первую попавшуюся одежду, переодеваясь. Оставаться здесь нельзя. Не сейчас. Нужно уйти. Подумать. Сделать выводы. Тепло сменяется холодом. Тихо. Звёзды в небе. Волнуют, не радуют. Смеются. Нет, насмехаются. Показывают превосходство. Сравнивают с глупцом. Не дают покоя. Долгий путь, тёмное небо. Деревья, очень много деревьев. Чёрные, тёмные, мрачные. Как предательство. И манипуляции. Дорога как путь. В никуда, в пустоту, в забытье. Кресты как напоминание. О Боге, о вере, о правде, о мёртвых, о смерти.