Спасая Готэм

В бункере Джеремайи становится спокойнее, и на секунду мелькает мысль, что, наверное, зря я сюда пришла. Ноги как будто сами понесли меня в сторону кладбища, леса. Словно это было единственно верным, а оттого и очевидным решением, куда стоит пойти, чтобы проветрить мысли. — Так что случилось? — спрашивает Джеремайя, глядя на меня обеспокоенным взглядом. Чёрт, неужели я настолько плохо выгляжу, что становится сразу понятно, что не всё в порядке? — Это сложно объяснить, — выдыхаю и зарываюсь пальцами в собственные волосы, на несколько секунд сдавливая голову, желая, чтобы череп треснул и меня больше не существовало. — Ничего хорошего, — закрываю лицо руками, мотая головой. На душе гадко и мерзко. — Можешь не рассказывать, если это личное. Он произносит эту фразу так успокаивающе, что я невольно убираю руки от лица и удивлённо смотрю на него. — Нет, всё нормально… то есть ненормально, конечно, — нервно усмехаюсь, запутываясь в собственных словах. — Понятие нормальности в последнее время для меня размыто, знаешь ли, — отхожу к стене бункера, рассматривая однотонную поверхность. — Я узнала, что… — на секунду запинаюсь, понимая, что спокойно произнести это не получится. — Узнала, что близкий моему сердцу человек мной манипулировал! — в попытке сдержать рвущиеся наружу слёзы, ударяю кулаком по стене. — Эй, тише, — Джеремайя вмиг оказывается рядом и аккуратно убирает мою руку подальше от стены. — Извини, — автоматически кидаю, отстраняясь от него. — Я ему верила! — в отчаянии восклицаю, подавляя истерический смешок. — У меня даже мысли не было о том, что он мной манипулировал! — зажимаю рот рукой, пытаясь сдержаться от подступающей истерики, но несколько слезинок предательски скатываются по щекам. — Я… Продолжение фразы повисает в воздухе, потому что подкативший к горлу ком не даёт выговорить ни слова. Джеремайя аккуратно касается моего плеча, и я вздрагиваю, совсем этого не ожидав. — Вы поговорили об этом? — спрашивает тихо. Перевожу на него взгляд, не сразу понимая сути вопроса. — Нет, я почти сразу убежала, — отвечаю, всхлипывая. Наверное, и правда глупо было приходить сюда. — Ну а как ещё я должна была поступить? Когда он признался в этом, я… словно перестала ощущать этот мир, что уже там говорить об обсуждении! — восклицаю, повысив голос, то ли пытаясь оправдать себя, то ли уже просто рассуждая вслух. — Спокойно, Тереза, я просто уточнил, — он поглаживает меня по спине, успокаивая. На удивление, его прикосновения и правда зарывают истерику глубоко внутри. — Почему ты пришла сюда? — А куда ещё? — спрашиваю, не успев подумать. Замечаю на себе непонимающий взгляд Джеремайи и коротко вздыхаю, отходя от него на пару шагов. — Я с этим человеком живу в одном доме. Остаться там значило бы провести всю ночь в истерике, поэтому я, особо не думая, сбежала оттуда. Ноги сами сюда привели, — мрачно озвучиваю свои мысли, рассматривая серую стену. — Можно переночую у тебя? — разворачиваюсь к нему, даже не тратя силы на жалобный взгляд. — Я правда не могу туда вернуться. Да и не хочу. — Оставайся, — уголки его губ чуть приподнимаются, и я вымученно киваю в знак благодарности. — Правда, у меня из спальных мест только моя кровать, так что возможности выбирать нет. — Поспим вместе, — безразлично пожимаю плечами. — Вряд ли, — сурово качает он головой. — У меня есть кое-какие незаконченные дела. — Ладно, — просто киваю, не придавая особого значения внезапной смене эмоций на его лице. Сейчас совершенно не до этого. От центральной комнаты до спальни Джеремайи идти не так уж и далеко, если знать верный маршрут. Была бы в настроении, наверняка запомнила бы его, однако идя по лабиринту, думаю только об Освальде и о том, что делать дальше. Эти мысли прерываются лишь тогда, когда Джеремайя говорит что-то о том, что я могу взять какую-нибудь футболку из его шкафа. Тогда машинально киваю и, не отреагировав на пожелания доброй ночи, снова ухожу из реальности. Звук закрывающейся за мной панели-двери снова вытаскивает меня на поверхность. Спальня Джеремайи — воплощение минимализма. Кровать с тумбочками по бокам и шкаф. Здесь буквально нет другой мебели. Такая обстановка настолько удивляет, что пару минут стою в недоумении, словно ожидая, что сейчас интерьер чем-то дополнится. Нет, правда, здесь больше ничего нет? Подхожу к дальней от входа стене, прямо к панели, выделяющейся на тон от остальных — эта такая же серая, только чуть темнее. С усилием нажимаю на неё, и передо мной появляется… ванная комната. Просторная душевая кабина, туалет, раковина и зеркало. Ну и полки со всякими шампунями и гелями, рядом с которыми висят полотенца. Даже здесь вещей побольше, чем в спальне! Возвращаюсь в комнату и задумчиво осматриваю себя, размышляя, поспать ли мне в одежде, в которой пришла, или воспользоваться предложением Джеремайи позаимствовать его футболку. Пожалуй, второй вариант звучит логичнее. В шкафу одежды не так уж и много, чему уже не удивляюсь. Ну а что тут ещё можно увидеть? Явно не вычурных нарядов, как у его братца. При появлении мысли о Джероме неприятно морщусь, не желая о нём думать. Нет уж, два Валески на одну меня — уже слишком. Отмахиваясь от этих глупых мыслей, достаю светло-серую футболку и быстро переодеваюсь, а затем ложусь в кровать и, не рискнув выключать свет в пространстве без окон и нормальных дверей, оставляю лампу включённой. А ведь могла бы сегодня спать с Освальдом. С раздражением переворачиваюсь на спину, кладя руки на живот и начиная нервно постукивать пальцем по руке. Очевидно, просто так я сегодня не засну. А ведь когда впервые спала с Освальдом, тоже лежала в такой позе… — Да отстань же ты от меня! — восклицаю, поворачиваясь на левый бок. Вот дурная! Он прямым текстом сказал, что манипулировал мною, а я до сих пор вспоминаю проведённые с ним моменты, скучая по ним. Чёртов манипулятор! Как ему вообще после такого можно верить? Что он там сказал… сейчас не притворяется? И я должна в это верить? Чтобы он потом снова сказал, что притворялся? В районе грудной клетки что-то сжимается, и я сворачиваюсь калачиком, чтобы не чувствовать этого поганого ощущения. Но это не помогает. Минута, и я уже плачу, даже не пытаясь сдерживать эмоции. Просто даю волю слезам, просящимся наружу. Может, от этого станет легче, и вся эта ситуация с Освальдом сама собой разрешится? Мне действительно хотелось верить, что наши отношения — какими бы они ни были — реальны. Что в них не было ни единого момента фальши. Глупая, наивная Тереза! Что можно ещё ожидать от него? Он же глава преступного Готэма! Разве такие, как он, поступают по доброте душевной? Разве показывают своё доверие? Нет же! Они только и делают, что манипулируют, обманывают и делают больно. Им нет дела до чувств других. Никому нет до этого дела. Все озабочены лишь собой. Главное, чтобы у них всё было хорошо, главное, чтобы они ни в чём не нуждались, главное, чтобы их поддерживали и были на их стороне! Остальные ведь не имеют собственных чувств! Остальными можно манипулировать! Их можно обманывать! Предавать! Причинять им боль! Но ведь… такие, как он, не пускают никого в свою кровать. Не контролируют своих подчинённых, чтобы те пили таблетки. Не говорят, что убьют своих деловых партнёров просто потому, что они причиняют боль их подчинённым. И уж тем более не признаются в своих манипуляциях. Или же я просто пытаюсь себя успокоить? Чёрт, Освальд, что у тебя в голове? Не понимаю, где правда, а где манипуляция. Так быть не должно. Манипулятор однажды — манипулятор навсегда? Или люди исправляются? Я загнана в угол. Но из угла видно всю комнату. Эта мысль заставляет меня распахнуть глаза и мгновенно перестать рыдать. Сейчас я знаю всю правду, и это наверняка мне поможет в дальнейшем. Теперь его очередная манипуляция не сможет пройти мимо меня. Я наверняка это пойму. Если вернусь. Не сдерживаю нервного смешка, перерастающего в истерический смех. Зажимаю рот обеими руками, чтобы хоть как-то сдержать себя и не вызвать подозрений у Джеремайи. «Если вернусь»! Словно у меня есть вариант уйти от Освальда! Глупая, наивная Тереза! Смех плавно перетекает в беззвучные рыдания, и вот я уже натягиваю на голову одеяло, пытаясь вжаться в матрас и исчезнуть. Гадкое чувство, содержащее в себе смесь отчаяния и истерики, снова пробуждается, разворачиваясь из клубка в районе грудной клетки. Оно хочет поглотить мою душу, не оставив ничего, что вызвало бы положительные эмоции. Оно питается безысходностью, порождая ещё большее отчаяние, подкармливая истерику и вызывая пробуждающуюся от глубокого сна панику. Господи, почему это происходит со мной? Почему ты не отвёл меня от этой самоубийственной мысли прийти в Айсберг Лаунж? Неужели одного расстройства недостаточно, чтобы страдать? Неужели тебе этого мало? Что мне ещё сделать, чтобы моё наказание закончилось? Или же страдание — и есть жизнь? В таком случае, предпочту быть мертвецом! Мессия не явится в этот порочный мир, а Господь никого не спасёт, потому что он лишь лживая выдумка тех, кому нравится власть над другими. Нуждающиеся в помощи обретут её лишь собственными усилиями, ведь… Господа нет. Он не спасёт этот мир, не исправит его, поскольку его не существует. Если бы он и правда был, люди бы не корчились от боли, не страдали, не утопали в адских мучениях, ведь, в конце концов, все привыкли изображать Его всемилостивым, но никак не безжалостным, равнодушным чудовищем. Чудовище. Безобразное чудовище. Господа нет, и никогда не было. И пусть несогласные подавятся кровью Христа. Да, Господи, я отрекаюсь от тебя и не боюсь расплаты! Я покидаю тебя точно так же, как ты покинул человечество до его появления! Отныне вера только в нас самих. Внутри что-то обрывается, и нехорошее спокойствие овладевает мной. Медленно убираю одеяло от лица и всматриваюсь в серый потолок, не моргая. Мысли в одно мгновенье испаряются, оставляя меня наедине с собой. Выключаю свет, погружаясь в непроницаемую темноту, и закрываю глаза.

***

Просыпаюсь во всё той же темноте. Протягиваю руку к светильнику и тут же морщусь от неприятных ощущений в районе раны на животе и лёгкой боли в рёбрах. Всё же включаю свет и кое-как сажусь в кровати, опускаю голову. Обезболивающее уже не действует, а депрессивный эпизод напирает тяжёлым чувством тревоги. Стоит мне подумать о Джеремайе, как тот появляется в спальне, осторожно отодвигая панель в стене. Взгляд, как всегда, с лёгкой толикой подозрительности, но в целом выражает обеспокоенность. — Ты в порядке? — спрашивает он, подходя к кровати. Поморщившись, пожимаю плечами. — Выглядишь не очень, — честно говорит он, вызывая у меня смешок. — Мне нужно сменить повязку, — игнорируя его замечание, озвучиваю свои мысли. — Там на животе небольшая рана… Есть что-нибудь из… Не успеваю договорить, как Джеремайя быстро кидает «сейчас принесу» и со скоростью света удаляется в ванную, возвращаясь оттуда с аптечкой. За это время успеваю лишь пару раз моргнуть, пытаясь успеть за реальностью. — Давай помогу. Ничего не отвечая, откидываю одеяло в сторону и принимаю положение лёжа, задирая футболку. Джеремайя, даже не кидая мимолётный взгляд на оголённые ноги, осторожно касается повязки, снимая её. Пока он её меняет, внимательно слежу за выражением его лица, отмечая, что на нём не проскальзывает ни отвращение, ни неприязнь. Простой спокойный, может быть чуть задумчивый, взгляд и едва нахмуренные в сосредоточенности брови. Интересно, а после той ночи, когда мне вырывали ногти, кто меня переодевал в пижаму? Освальд? Или его домработница? Если Освальд, то он, получается, видел… От такой мысли дыхание сбивается, и я с шумом втягиваю воздух, чувствуя, как к щекам резко приливает кровь. — Извини, я сделал тебе больно? — чуть испуганно спрашивает Джеремайя. — Нет, я просто… — не договариваю фразу, мотая головой. — Всё хорошо. Он с подозрением на меня смотрит, а затем возвращается к перевязке. Какого чёрта мне в голову лезут эти мысли? — Ты знал, что Господа нет? — спрашиваю, внимательно рассматривая Джеремайю. Тот вопросительно на меня смотрит, а потом неоднозначно приподнимает брови, видимо, не зная, как ответить на такой вопрос, а затем заканчивает менять повязку. — Спасибо, — искреннее благодарю его. — И за повязку, и за кровать. И за футболку. И, если разрешишь позавтракать у тебя, за еду. — Я почти ничего не сделал, — сдержанно улыбается он и встаёт. — Переодевайся, а я подожду тебя в коридоре. Киваю, и он выходит. Встаю с кровати, особо не замечая болевых и неприятных ощущений — видимо, уже привыкла. После завтрака на такой же минималистично обставленной кухне мы возвращаемся в центральную комнату. Взглядом сразу же цепляю мониторы, на которых видны изображения лабиринта и местности снаружи. Не то чтобы меня это интересует — просто один из них выключен, и это напрягает. — Камера сломалась? — стараясь звучать непринуждённо, спрашиваю у Джеремайи. Тот бросает быстрый взгляд в сторону мониторов, как-то странно щурится, молчит секунду, а затем просто кивает. — А это что за штуковина? Указываю на гигантское, практически с меня ростом, устройство. Выглядит как огромная колба, по бокам которой прикреплены большие металлические столбики. Подозрительно кошусь на неё — она явно не вызывает доверия. — Как хорошо, что ты спросила! — восклицает он, улыбаясь. — Ты не знаешь, но я был ответственным за строительство «Уэйн Плаза», — брови сами собой поднимаются в удивлении, но Джеремайя продолжает, даже не смотря на меня. — Теперь у меня новый проект, о котором знают лишь люди из Уэйн Индастриз. — Это очень неожиданно… — Они не знают обо мне ровным счётом ничего, — напоминает он. — Возвращаясь к твоему вопросу, это — генератор. Стоит нажать на этот выключатель, — он обходит меня, останавливаясь у стола, — и здание отключится от городской сети. Слышится тихий щелчок, и в следующую секунду всё погружается во мрак. Стою, затаив дыхание. Что можно ожидать от Джеремайи Валески? Очень надеюсь, что не таких же ужасов, как от его брата. Несколько секунд ничего не меняется, а затем генератор, который я мысленно успела окрестить колбой, загорается голубым светом, ярко освещая помещение. В изумлении смотрю на генератор, не понимая, как это вообще работает. Ещё через несколько секунд снова возвращается электричество — однако ни я, ни Джеремайя ничего для этого не делаем. — Энергия окружающей среды, — на его лице расплывается довольная улыбка. — Никаких кабелей, проводов, всё чисто и стабильно. Этот генератор собирается из микротреморов и перемещения воздуха, — он внимательно рассматривает голубое свечение генератора. Взгляд почти влюблённый, но не безумный. — С прототипами из лабораторий Уэйна можно запитать весь город. Это ли не спасение Готэма, Тереза? Заторможенно киваю, всё ещё не отходя от шока. Удивляет, во-первых, тот факт, что он работает на Уэйна, и во-вторых, то, что он прислушался к моим словам. Или же он всегда хотел сделать что-то хорошее для этого города? — Но должен же быть какой-то минус? — хмурясь, спрашиваю я. Джеремайя неопределённо качает головой, словно хочет скрыть какую-то информацию. — Если и есть, то пока его не обнаружил. Снова перевожу взгляд на голубой генератор. Эта штуковина доверия не вызывает, потому что кажется слишком идеальной. Да и создал её параноик: а что от таких ожидать — никому не известно. Вдруг этот самый генератор, который обеспечивает помещение электричеством, на самом деле является началом конца? Чёрт, Тереза, научись видеть хорошее хотя бы в чём-то! Раздражённо мотаю головой, словно стряхивая ненужные мысли. Ещё раз осматриваю комнату и останавливаюсь взглядом на мониторах — один из них по-прежнему выключен. — Всё-таки странно, что камера не работает, — озвучиваю собственные мысли, не переставая хмуриться. Это тоже кажется подозрительным, потому что, зная Джеремайю, он бы устранил все неисправности, как только они появились, особенно те, что касаются камер. Вчера я мало уделяла внимания рассматриванию комнаты, но сейчас вспоминаю, что что-то тоже казалось непривычным. — Иногда происходят сбои, — с неожиданным холодом в голосе отвечает он, и я перевожу на него взгляд. Вот сейчас становится по-настоящему некомфортно. — В любом случае, ты проделал большую работу, — натягиваю на лицо дружелюбную улыбку, чтобы хотя бы как-то смягчить неприятную обстановку. — Это всего лишь небольшая часть, — качает он головой. — Начало чего-то… хорошего. Повисает тишина. Джеремайя продолжает любоваться собственным творением, а я пытаюсь собраться с мыслями и решить, что сейчас делать. Оставаться здесь бессмысленно, значит, надо возвращаться в особняк. И обязательно сжечь крест. Но перед этим — в полицейский участок, забрать петиции. Вторник ведь. — Ещё раз спасибо за… всё, — подхожу к нему чуть ближе. — Мне стоит вернуться, — он внимательно на меня смотрит, но ничего не отвечает. — Я никому не расскажу о твоём генераторе, — на всякий случай добавляю, чтобы он не беспокоился. — Я знаю, — кивает он, и уголки его губ чуть приподнимаются в искренней улыбке. — Тебе можно доверять. В голове проносится фраза, совсем недавно сказанная Джеромом. Джеремайя — лжец. Насколько это правда, мне никогда не узнать, но его странное поведение заставляет меня начать хотя бы задумываться над этим. Он кажется безобидным. Но безобидные люди ведут себя по-другому. Может ли он притворяться? Или это ситуация с Освальдом заставляет меня сомневаться в каждом? Мне ничего не остаётся, кроме как фальшиво улыбнуться в ответ.

***

После Джеремайи сразу же направляюсь в полицейский участок, где детектив Гордон отдаёт мои петиции. Когда открываю папку, едва ли сдерживаю своё удивление — количество подписей заметно прибавилось. Осталось совсем немного, и можно обращаться в администрацию Готэма. Когда добираюсь до особняка, солнце уже близится к горизонту — как бы нарочно медленно ни иди, а время не растянешь. Осторожно закрываю за собой дверь и прислушиваюсь к окружающим звукам — вроде всё тихо. Тогда поднимаюсь в свою комнату, не встречая на пути ни Джерома, ни Освальда, ни кого-либо ещё. Оно и к лучшему — не хочу никого сейчас видеть. Откладываю петиции на кровать и открываю шкаф, чтобы достать ту самую папку с рисунками Себастьяна. Руки дрожат, когда открываю её и вижу первый лист бумаги. Перелистываю. Ноги постепенно становятся ватными, а сердцебиение учащается. Делаю поверхностный вдох и перебираю листы до тех пор, пока не нахожу тот самый, на котором изображена церковь. При виде неё в голове что-то переключается, и грозящаяся вырваться наружу истерика, вызванная болезненными воспоминаниями, вновь затихает, уступая место чему-то более мерзкому. Ненависти. Аккуратно складываю листы в папку и прячу её обратно в шкаф, а тот самый рисунок с церковью откладываю на кровать. Подхожу к столу и беру маленький бархатный мешочек, в котором храню все свои немногочисленные украшения. Выуживаю оттуда тонкую серебряную цепочку. Крест с распятым Христом. Неприятное, мерзкое чувство разрастается, обжигая. Столько потраченных дней, месяцев, лет, жизней. Ради чего это всё? Зачем кто-то придумал эти бесполезные молитвы и прочие никому не нужные обряды? Почему остальные поверили в это и решили, что так нужно делать? Ради чего? Ради кого? Кто придумал носить на шее распятого Иисуса? Разве символ боли не является чем-то плохим и разве от всего плохого не надо избавляться? Крест — не символ победы жизни над смертью, это боль. Распятие не содержит идею Воскресения, потому что его не существует; умерев однажды, душа не возродится. Это прославление мучений и страданий. Весь Бог — это страдание. Но ведь страдать можно и без него. С ненавистью сжимаю крест в руке и беру с кровати рисунок церкви. Раньше эти вещи казались мне чем-то хорошим, тем, что даст ответ на любой вопрос и что направит на путь истинный, поможет принять верное решение. Но сейчас… это не вызывает ничего, кроме боли и раздражения. Что можно видеть хорошего в страданиях? В мучениях? В смерти? Как это всё поможет искупить грехи, которых даже нет? Господа нет. Если бы был, ничего плохого не происходило бы. Всё было бы хорошо, и спасения ждать не пришлось бы. Но Себастьян сожжён, как и наши родители, а Готэм продолжает утопать в грязи, от которой невозможно отмыться. И никто не придёт на помощь. Никто никого и ничего не спасёт. Спускаюсь на первый этаж, в главную гостиную, и опускаюсь на колени перед разожжённым камином, не переставая сжимать крест в руке. Пламя очищает от всего. Огонь — то, что стоит за самим спасением и то, что действительно может этому поспособствовать. — Прости меня, Себастьян, — шепчу и опускаю детский рисунок в камин. Тонкий лист бумаги, местами чуть пожелтевший, тут же деформируется, с каждой секундой всё больше сжимаясь. Обугленные края сливаются с горящими дровами, и вскоре от рисунка не остаётся ничего, кроме памяти. Но и её стереть тоже надо. Всего минута — и очередного напоминания о боли нет. Интересно, как горят церкви и храмы? Есть ли в их разрушении что-то особенно прекрасное? Как долго они будут гореть? Будет ли кто-то пытаться их спасти? Как много от них останется после сожжения? Сколько это вызовет страданий у несогласных с принятием правды? Появятся ли Адские псы из глубины зданий? Отвожу взгляд от камина и разжимаю ладонь. Маленький крестик мирно лежит в руке, словно даже не подозревает, какая участь его ждёт. А ему-то что? Он лишь воплощение боли и страданий, так что наверняка не боится этого. Я почти никогда не носила его на шее. Всегда хранила в том маленьком бархатном мешочке. Лишь иногда, когда мне было совсем плохо, доставала его и рассматривала, пока не станет легче. Помню, как однажды надела его и проходила с ним весь день. Мне тогда не понравилось. Странные были ощущения; наверное, вся эта боль и правда как-то передаётся, прямо как заразная болезнь — стоит прикоснуться, и ты болен. Господа нет. Одним движением избавляюсь от крестика, кидая его в огонь. Интересно, церкви и храмы так же легко сжечь? — Тереза! — доносится из-за спины взволнованное, но с толикой облегчения, восклицание, а после него — стук трости о пол. — Господа нет, — тихо произношу вслух, не отрывая взгляд от камина. В гостиной повисает тишина. Завороженно смотрю на языки пламени, пропуская через себя бешеный поток мыслей. Сейчас чувствую то, что невозможно объяснить — некое облегчение, но вместе с тем — разочарование, придавливающее тяжёлым камнем и не дающее вдохнуть полной грудью. Одновременно спокойно и тревожно. — Я хотел извиниться за… — начинает Освальд, останавливаясь где-то справа. — Не стоит, — прерываю, продолжая сидеть неподвижно и наблюдать за спокойным движением пламени. — Я понимаю. — Понимаешь? — удивлённо переспрашивает он. Прилагая огромные усилия, отвожу взгляд от камина, опуская голову. Только сейчас понимаю, что несколько слезинок успело скатиться по щекам, пока я была погружена с головой в собственные мысли и чувства. Стираю их ладонью и поднимаю взгляд на Освальда, смотря на него снизу вверх. Его зелёные глаза успокаивают и вселяют надежду на то, что сейчас всё хорошо, что сейчас безопасно. Вот он, якорь в реальность. — Доверие в Готэме — непозволительная роскошь, — просто отвечаю, внезапно чувствуя, что сил на проявление каких-либо эмоций нет. — Ты манипулировал мной, и что с того? — продолжаю, даже не моргая. — Главное, что ты добился желаемого. — Но, Тереза… — Я не держу на тебя зла, — вновь перебиваю его. — Просто скажи, что всё, что происходит сейчас между нами, не является очередной манипуляцией. Это не просьба, не мольба. Это лишь уточнение реальности, лишённое всякой жалобности. Убеждение в том, что выход действительно есть. — Наши отношения реальны, Тереза, — следует твёрдый ответ. — И мне очень жаль, что они начались со лжи, — он чуть понижает голос, но взгляд, полный вины и серьёзности, не отводит. Лишь задумчиво киваю и опускаю голову. Теперь на душе спокойно, так, как и должно быть. — Ты… принимаешь таблетки? — осторожно спрашивает Освальд, словно боясь спугнуть меня. — Конечно, — отвечаю без особых эмоций и поднимаюсь с пола. — Они просто пока не подействовали. Наглая ложь, в которую, однако, верят. — С тобой всё хорошо? — уточняет он, заставляя меня в удивлении приподнять брови. — Ты, если честно, очень странно себя ведёшь. И это пугает, — прямо говорит Освальд. — Всё нормально. Просто… период сложный, — отвечаю уклончиво, решая не делиться своими мыслями насчёт придуманной веры в то, чего нет. — Я буду в порядке, — обещаю, чуть приподнимая уголки губ. Освальд, не без недоверия во взгляде, кивает, и я мысленно отмечаю, что что-то меняется в наших отношениях. Как будто стирается какая-то невидимая стена, не разрешающая понимать друг друга. Неужели это из-за того, что он признался мне в так называемом предательстве? Было ли это преградой для полного доверия друг к другу? Если так, то теперь это препятствие стёрто. — Мне уже нужно идти, — произносит Освальд, смотря на наручные часы. — Ты точно в порядке? — ещё раз уточняет он, получая в ответ раздражённый вздох. — Просто убеждаюсь! — Спасибо за заботу, — губы сами собой растягиваются в улыбке. — Мне это очень приятно, правда. Но со мной и правда всё хорошо. Он кивает и выходит из гостиной, сопровождаемый моим взглядом. Вздыхаю, понимая две вещи: во-первых, нужно заняться сбором подписей, и во-вторых, мне и правда следует принять таблетки. Первое могу успеть сделать и сейчас: думаю, пара часов — и можно будет идти в администрацию. Что насчёт таблеток… чуть позже. Пока что держусь, умирать не хочу, даже есть желание разобраться с петициями. Со мной и правда всё хорошо.